Зависимые

Сумерки уже сгущались над городом, на улицах постепенно зажигались фонари. Ира возвращалась домой после рабочего дня и всё никак не могла выбросить из головы мысли об Елисеевой. Тот факт, во что превратилась её жизнь, почему-то заставлял Пчёлкину невольно испытывать жалость к знакомой из прошлого. По сути, она не могла понять одного: почему Лена, когда-то пытавшаяся выбиться в манекенщицы и жить, не считая копейки, теперь находится рядом с человеком, который, как Ире самой кажется, не то, что не любит её, но и откровенно унижает. Как бы там ни было в прошлом, но это ненормально — жить рядом с тем, кто ежедневно поколачивает тебя и поливает грязью. Ира была уверена, что именно рядом со своим нынешним мужем Лена и стала спиваться — потому что от такой жизни, какая сейчас была у Елисеевой, любой бы, пожалуй, запил. Нервы-то не железные. Факт оставался фактом: несмотря на жалость, которая давала о себе знать тихими отголосками в душе, Ира ничего не могла поделать — решение о лишении родительских прав было вынесено. Младшая девочка уже была передана в детский дом, а старшую — четырнадцатилетнюю Аню — нашли только сегодня. Собственно, Ира уже виделась с ней и успела ещё раз убедиться, что та жизнь, в которой жило семейство, невыносима. Аня, по её словам, потому и сбежала, что больше не хотела терпеть отцовских пьянок и побоев, а Лена, приходившаяся ей мачехой, уже давно перестала вступаться, потому что и сама огребала от своего мужика по полной программе. Идя вдоль проспекта, как раз неподалёку от того дома, куда несколько дней назад наведывалась с тёткой из опеки и участковым, она вдруг услышала свист со стороны — звук был громким, поэтому привлёк внимание сразу. Невольно повернув голову, почувствовала, как внутри что-то сжалось. Свистевшим был именно тот мужик Елисеевой, который, судя по всему, сейчас бухал вместе со своими дружками, но, заметив её, решил, что стоит прореагировать. — Эу! — его полупьяный выкрик, безо всяких сомнений, был именно в её адрес. Сжав покрепче лямку собственной сумки, Ира заставила себя отвести взгляд в сторону и продолжить идти мимо. Разум шептал, что не стоит реагировать. «Просто иди и, желательно, быстрее.» Она сделала несколько шагов — выкрик повторился, но, тем не менее, останавливаться не стала. Подумала о том, что до дома практически рукой подать. Тут всего-то — пройти через парк и выйти на ту сторону, а уже там, перейдя дорогу, срезать во дворы и она будет на месте. Минут десять, если продолжить перебирать ногами и не тормозить почём зря. — Стой! — шаги сзади стали раздаваться уже громче; её преследователь перешёл на бег, если, конечно, в его состоянии шаткое передвижение можно было назвать «бегом». Толстые и крепкие, пальцы вцепились в её запястье, тут же заставив ощутить силу хватки, больно сдавив кость. — Оглохла, блять? Ира тут же ощутила, как в нос ей ударил запах перегара и пота, что совершенно не прибавило радости от столкновения с Буханкиным-старшим. — Руку убрал, — несмотря на спокойствие, в тоне её голоса был лишь холод. — Тормози, побазарить надо, — его язык чуть заплетался от выпитой водки, поэтому на слух слова звучали омерзительно. — Иди проспись, — у Иры не было желания разговаривать с ним. И, если честно, вообще когда-либо пересекаться. Поэтому, дёрнув рукой, она уже развернулась, чтобы уйти, но хватка, которую он от неожиданности её рывка ослабил, вновь сжала запястье спустя полсекунды. — Слышишь, шавка мусорская, когда я с тобой базарю, ты ко мне спиной не поворачивайся! — Ира с силой сжала челюсть и огляделась вокруг. Как назло, поблизости не было ни единой живой души. Ну, если не считать его пьяных дружков, которые находились на одной из лавочек метрах в пятнадцати от них. — Дочерей мне… ик… верни! — запинаясь, проговорил он. — Во-первых, детей возвращаю не я, а суд и органы опеки. А во-вторых, тебе их никто не вернёт, иди дальше заливайся водкой, — она снова дёрнула рукой. Пальцы сжались сильнее. — Считаю до трёх: не отпустишь — и пожалеешь. — Ты чё, шавка, пугать меня удумала? — рывок — и он дёрнул её на себя ближе, приблизив свою пьяную и обозлённую физиономию. — Да я тебя, вот этими вот руками, в бараний рог скру… — договорить дальше не успел: приняв во внимание тот факт, что запястье сковывала жёсткая хватка, Ире ничего не оставалось, кроме как, дёрнув ногой, ударить в самое уязвимое для каждого мужчины. Хотя, назвать это мужчиной у неё язык не повернулся бы. Алкашьё. Его дружки, гоготавшие о чём-то на лавочке, враз затихли и, казалось, подорвались с места, но приближаться сильно близко не стали. По всей видимости, у них в мозгах хоть что-то было, и они понимали, что, в случае обращения в милицию, правда и закон будет не на их стороне. Да и кому охота сесть за решётку из-за того, что собутыльника лишили родительских прав и он на этой почве, подвластный зелёному змею, окончательно поехал кукухой? — Ещё раз пальцем меня тронешь — и до конца дней своих будешь задом койку за решёткой шлифовать, — сказав это, она бросила на Буханкина ещё один взгляд, полный презрения. Чёрт побери, как у такого забулдыги могли родиться дети? Куда, мать её, смотрела Елисеева, когда вздумала рожать на свет от этого? О том, что там была какая-то большая и светлая любовь, Ира даже не думала — монстры любить не умеют. Во всяком случае, Буханкин — из тех, кто в этой жизни любят лишь себя, да выпить. Пока дети были при нём, палец о палец не ударил, чтоб хоть как-то их обеспечить, а теперь, ишь, решил права покачать, выделываться вздумал. Поздно, доктор, пить боржоми — поезд уехал, раньше надо было думать. Хотя, судя по всему, думать ему уже нечем, у него одни грёбаные инстинкты и остались. Животное. Чувствовала ли она сейчас страх? Теперь уже, к своему собственному удивлению, почти что нет — Ира развернулась, собираясь уйти и оставить алкашню позади, но в тот самый момент, когда она сделала уже первый шаг в противоположном от Буханкина направлении, он вдруг подорвался на ноги и ухватил её сзади. Резко и неожиданно — её повело в сторону и она попыталась дёрнуться, но его хватка была слишком крепкой, а она, как-никак, всё же оставалась хрупкой и слабой женщиной. Женщиной, которая только-только стала приходить в себя после нелёгкого лечения и познавала первые плоды успешного восстановления. — Я хотел, блять, по-хорошему, сука, — в ту самую секунду, когда он встряхнул её, будто мешок с картошкой, Ира пронзительно заорала, почувствовав, как его руки полезли туда, куда лезть совершенно точно не следовало бы. — Держите её, мужики, ща мы её проучим, чтоб поняла, чё к чему… Жизнь, говорят, непредсказуемая вещь — ты никогда не знаешь, что тебя поджидает за очередным поворотом судьбы. Никогда не знаешь, чем закончится тот или иной день; и вообще не можешь знать, какой из дней станет для тебя последним. Некоторые, правда, чувствуют интуитивно приближение конца — и сейчас, когда Ира изо всех сил пыталась вырваться из хватки троих мужчин, ей казалось, что худшего конца для неё вряд ли можно было бы придумать. На мгновение ей показалось, что сейчас, среди этого чёртового вечернего парка, наступит её трагический конец — её сначала как следует «проучат», а потом выбросят где-нибудь в кустах, как ненужную вещь. Как сломанную куклу. Найдёт ли она в себе после такого унижения силы, чтобы жить дальше? Ира вспомнила, как видела раньше жертв после изнасилования. На её памяти, конечно, девушек, переживших подобный ужас, было не так много — если говорить о тех, с кем ей доводилось общаться лично. Тем не менее, без особого труда она могла вспомнить заплаканные лица и пустой взгляд, опущенный в пол. Страхи, что общество осудит; что даже близкие смогут бросить камень в огород, мол, она сама виновата в своих собственных грехах. И хотя Ира никогда не считала жертв виноватыми, но сможет ли она относиться к себе так же, как и прежде после этой ужасной ночи? Сможет ли простить себя за то, что пошла через этот чёртов парк? Ведь могла же вызвать «такси», могла позвонить кому-то и попросить её встретить, — но нет. — Не дёргайся, — тихий, полу-пьяный смешок Буханкина смешался с её собственным оглушительным криком, раздавшимся на весь парк, когда этот урод стал её лапать. Собственно, за этот самый крик Ира и получила пощёчину — да такую звонкую, что у неё на несколько секунд перехватило дыхание и ей показалось, что она грохнется в обморок. А потом раздался чей-то выкрик со стороны — она не разобрала слов; и хватка исчезла. А чуть позже, спустя несколько секунд её попыток прийти в себя, глаза заметили силуэт в песочном пальто. Поначалу она не поверила и несколько раз проморгалась, но галлюцинаций не было — Витя. Он стоял и методично пинал от души тело, лежащее на земле — одного из собутыльников Буханкина. А сам виновник и затейник случившегося, получив ударом в скулу, смерил нарушителя своего «возмездия» гневным взглядом и ринулся в его сторону. Ира уловила глазами мелькнувшее в свете уличных фонарей лезвие ножа, а дальше успела только выкрикнуть его имя — Пчёлкин повернул голову и почувствовал, как его ладонь обожгло порезом. Алая кровь хлынула на землю и Ира испугалась, а вот сам Витя, похоже, только ещё больше взбесился. Не особо церемонясь, он ухватил его за грудки одной рукой, а второй тут же дал опять в челюсть. Буханкин согнулся и получил коленом под дых, а дальше, упав, уже не защищался, принимая методичные удары, которыми Витя продолжал замахиваться, пачкая его лицо в крови — Ира уже не понимала, чья конкретно это кровь: то ли Пчёлкина, то ли самого Буханкина. Его собутыльник, получивший свою порцию тумаков перед этим, всё ещё не пришёл в себя, лёжа на асфальте, а третьего и след простыл — он сбежал сразу же, как только началась заварушка, посчитав, что участвовать в этом точно не станет. Что чувствовал сам Пчёла, продолжая избивать тело, которое уже никак не отбивалось от его ударов? Ненависть. Ту самую — всепоглощающую и ярую ненависть, которая овладевает душой в момент, затмевая собой всё вокруг. В ту секунду, когда до него дошло, что эта сволочь позволила себе тронуть пальцем его жену, у Вити начисто снесло крышу — все «стоп-барьеры» сейчас были позабыты, и по жилам его разгонялась ярость. Внутренние демоны шептали, что нужно бить — добивать до того, чтоб этот мудак больше не поднялся. И он бил. Беспощадно, не задумываясь, просто бил так, как никого и никогда в этой жизни ещё, пожалуй, не избивал с такой силой и упорством. И с каждым слабым хрипом или стоном, когда Буханкин захлёбывался своей кровью, сгибаясь или дёргаясь от удара, но уже не прикрываясь, Вите казалось, что этого мало. Нужно ещё и ещё, и ещё. Он бы, может, так и избивал бы его, если бы Ира не подоспела, ухватив за руки, и не встала перед ним стеной. — Пожалуйста, хватит! Ты убьёшь его, — положа руку на сердце, Ире было плевать на то, будет ли жив Буханкин; таких тварей на земле, к сожалению, всегда было и будет предостаточно, чтобы мир не казался сказкой; но ей не хотелось, чтобы к этому был причастен Витя. Не хотелось, чтобы он окончательно слетел с катушек и дошёл до непоправимого, достав из кармана своего пальто ствол. — Остановись, слышишь? Всё, всё… — она попыталась перевести его взгляд на себя, обхватив лицо Пчёлкина ладонями. И только спустя несколько секунд, когда Витя глянул на неё, моргнув, его, кажись, немного попустило. Хотя кулак сжался, стоило отметить на её щеке алый след от чужой руки. И если бы Пчёла мог, он бы, не задумываясь, вытащил бы ствол сейчас и выстрелил бы к чертям собачьим в тело, развалившееся на асфальте. Вот только он понимал, что Ире это не понравится, а потому не стал ничего предпринимать, позволив себе просто чуть сжать её пальцы в ответ. Главное, что он, блять, успел и всё обошлось. — Пойдём отсюда, — он хотел было повести её к машине, но Ира на секунду разжала его пальцы. — Подожди, — отойдя в сторону развалившегося Буханкина, Ира достала из сумочки небольшой пакет и осторожно подняла нож, лезвие которого было испачкано Витиной кровью. Неопровержимое доказательство случившегося только что, а то потом хрен докажешь, что эта сволочь совершила нападение. Или он думал, что ему это с рук сойдёт? Нет уж — за всё надо платить. И Ира уж постарается, чтоб Буханкин расплатился за всё: и за невыполнение должным образом родительских обязанностей; и за нападение на неё; и за причинение телесных повреждений холодным оружием. Обещала она ему, что будет нары задницей шлифовать? Так пусть готовится теперь, упырь — сухари сушит. Витя за её действиями наблюдает, губы поджимая. Вот ведь, следователь бывший — об уликах, мать её, думает, даже сейчас. — А вот теперь пойдём, — чуть дрожащим голосом произносит Ира, пытаясь переварить то, что только что произошло у неё на глазах. Но для этого, конечно же, потребуется значительно больше времени. Уже во дворе дома, возле чёрного «Мерса», Иру невольно трясло, пока она, перебирая аптечку, искала пузырёк с перекисью. — Зачем ты вообще влез? — бросив взгляд на Пчёлкина, спросила она. Стоял рядом, с разбитой губой и порезанной рукой, казалось, совсем не думая о том, что всё могло бы закончиться куда более плачевно. — А если б он тебя ещё куда-то в бок пырнул ножом? Ты вообще думаешь о какой-то безопасности, Вить? — Да ладно, не пырнул же. Так, чуток порезал. — Чуток? Да у тебя вся рука в крови! — Ира, вытирая ватой алую жидкость, чувствовала, как внутри всё сжимается. — А если б в лёгкие или в сердце? — Я живучий. — Сейчас вот вообще не смешно… — она склонилась над его рукой, обрабатывая. Порезанная ладонь всё ещё кровоточила — судя по всему, лезвие проникло глубже. Её собственные пальцы уже успели испачкаться в его крови, и невольно она вспоминала ночной кошмар, который преследовал её время от времени. Его тело возле офиса в морозную зимнюю ночь; асфальт, залитый кровью; и стеклянный взгляд голубых глаз, в которых сейчас при взгляде на неё какое-то тепло прослеживается. Было ли Пчёлкину больно? Если бы она спросила его об этом, то он, не задумываясь, сказал бы, что нет. Вся боль ушла на второй план, потому что сейчас Ира осторожно держала его руку и пыталась обработать рану, причитая над ним так, что, наверное, даже слепой бы понял: ей не плевать. — Испугалась? — уже серьёзнее, не поддевая, спрашивает он. Ира, в этот момент как раз более-менее утерев красные разводы на ладони, на миг подняла взгляд карих глаз. — А сам как думаешь? — конечно, испугалась. В тот момент, когда лезвие резануло по его коже, она поймала себя на мысли, что, случись с ним необратимое здесь и сейчас, из её жизни навсегда исчезнет что-то очень и очень важное. Да и не только из её. — Ты, Вить, и так каждый день по краю ходишь, всегда везти точно не будет… — Посмотрим, — только коротко произнёс он, а сам в мыслях подумал о том, что ему с ней повезло. Только вот он, как дурак последний, потерял её доверие, и теперь был вынужден мириться с тем положением дел, в котором Ира сторонилась его. Но здесь и сейчас всё-таки была рядом, пытаясь помочь. Заботилась, хмуря брови и что-то шепча себе самой под нос — он разобрал только её «дурак бесстрашный», что вызвало у него улыбку. Улыбка, впрочем, тут же погасла, стоило ей отпустить его руку и прислонить ватку, смоченную перекисью, к губе. Витя, задумавшись, не успел приготовиться, из-за чего слегка шикнул, вырвавшись из своих размышлений. — Тихо, — Ира слегка отняла ватку и снова приставила, лёгкими движениями пытаясь закончить начатое. Витя стоял, не шевелясь. Пожалуй, в прошлой жизни он мог бы вечность простоять вот так, но сейчас это было сродни пытке. Ира находилась слишком близко, между их лицами были буквально считанные сантиметры — стоит только поддаться чуть ближе и их губы наверняка соприкоснуться. Но был велик риск напугать её и получить если не по лицу, то по сердцу волчьим взглядом, метающим молнии. Он опустил взгляд вниз, стараясь утихомирить собственных внутренних демонов — и в поле зрения промелькнул знакомый кулон. Фемида. Его подарок, отданный ей перед операцией. Она носит его каждый день — значит ли это, что он ей по-прежнему дорог? Хоть чуть-чуть, хоть наполовину от того, что было в прошлом… — Вить? — Ира, уже закончив обрабатывать его губу, пощёлкала пальцами перед его носом. — Посмотри на меня, — чуть приподняв его подбородок, пересеклась с ним глазами. — Голова не кружится? Кружится. И голова кружится, и сердце начинает биться учащённо, и руки сами собой к ней тянутся, желая обнять. Плевать, что правая ладонь ноет от пореза. — Пойдём, поднимемся наверх, тебе руку нужно бинтами пере… — договорить она не успела, потому что в следующую секунду почувствовала его руку на своей талии. Сердце рухнуло в пятки, а дыхание сбилось за секунду. Она успела только выставить руку и ухватиться за его плечо, бросив взгляд в голубые глаза напротив. И если Ира думала что-то возразить, то, посмотрев на него сейчас, поняла, что не станет. Не станет отталкивать от себя; не станет пытаться уколоть и напомнить о том, какая же он всё-таки сволочь. Витя и сам это знает — и будет знать всегда. — Ир, я уже ни черта не понимаю, — его шёпот заставлял вздрагивать её не меньше, чем пальцы, касающиеся позвоночника сквозь ткань одежды. — Ты так близко, что мне башку сносит… Ира чувствовала то же самое. Сейчас, находясь к нему гораздо ближе, чем следовало бы, она невольно проживала опять те самые ощущения, что и когда-то. Запах одеколона — хвои и мяты — пробирался в лёгкие, и Пчёлкиной казалось, что, с каждым новым вдохом, она всё сильнее загоняет его внутрь себя. Так, чтобы потом он снова мерещился ей, как бывало порой последние полтора года с момента их расставания. Как бывало особенно после возвращения из Германии, потому что в памяти всё ещё частенько всплывали их поцелуи и то, как он был близко, даже когда она пыталась его оттолкнуть. Врала и себе, и ему, что всё кончено, но что по итогу-то? Поняла, что всё ещё любит. И невольно сравнила Егора с Витей, ещё в тот вечер, когда расставила с Арефьевым все точки над «ё». Так выпала карта!.. — Вить… — Ира упирается своим лбом в его, чувствуя, как он прижимается крепче к ней, обнимая рукой за талию. Сглатывает ком в горле, пытаясь прогнать дурное наваждение и мысли дурные. Собственные губы чешутся, желая преодолеть чёртово расстояние и просто поцеловать его, но она пытается сдерживать себя. Во всяком случае, до тех пор, пока не чувствует, как он вдруг сам её целует. Без напора, но так, что у Иры земля из-под ног исчезает — она за плечи его цепляется, пытаясь как-то удержаться и не упасть на землю, пока отвечает на поцелуй. И в ту секунду, когда её губы разжимаются, позволяя ему воплотить задуманное в реальность, Пчёлкин чувствует, как крыша опять съезжать начинает, но теперь уже по-другому — не от ярости, переполняющей его, а от страсти и нежности. Витя позволяет себе прижать её крепче, углубив поцелуй, — Ира ни на секунду не задумывается, зарываясь кончиками пальцев в густые пшеничные волосы, из-за чего с уст Пчёлы срывается не то стон, не то рык. Блять, он ведь и вправду не железный, чтоб сдержаться сейчас. В ту секунду, когда у него на подкорке сознания мелькает уже мысль об этом, Ира поцелуй прерывает и, сжимая чуть крепче его здоровую руку, в сторону подъезда его ведёт. Впервые за всё то время, что у них была эта квартира на Смоленской, дорога до двери кажется Вите бесконечной. В замкнутом пространстве лифта ему опять не хватает терпения просто стоять рядом с ней, вдыхая запах её цветочных духов — к тому моменту, когда они оказываются на лестничной клетке, Пчёлкин щедро посыпает женскую шею поцелуями, пока Ира, чертыхаясь, ищет в сумке ключи. Достав их, ещё с полминуты пытается попасть ключом в замочную скважину и открыть дверь, но замок, будто нарочно, заедает. Витя, лишившись терпения, забирает из её рук ключи и сам открывает его — Ире охота пошутить про его грубую мужскую силу, которая решает проблемы на раз-два, но вот только от вида окровавленных пальцев весь запас шуток иссякает. Едва ввалившись в полутёмную прихожую, Витя двери за ними захлопывает и с новой порцией поцелуев на неё набрасывается, так что Ира даже толком среагировать не успевает, оказавшись прижатой к стене. Поразительно: всего каких-то пятнадцать минут назад, чувствуя на себе прикосновения Буханкина, ей хотелось провалиться сквозь землю, а сейчас, когда она чувствовала на себе руки Вити, сердце в груди билось так, будто она вот-вот взлетит в воздух, оторвавшись ногами от земли. И в её голове сейчас, как ни странно, совсем не мелькали все сказанные прежде ею самой слова; она не вспоминала об его измене и о том, что именно привело её когда-то к решению развестись. Чувствуя его настойчивые поцелуи в районе шеи, Ира невольно вздрагивала и неконтролируемо откидала голову чуть назад, давая ему больше доступа. Неконтролируемо, но, чёрт бы побрал этого хитрого жука, очень даже желаемо — и Витя, понимая это, с каждой секундой только больше опьянялся ею и триумфом. В то же время, Пчёла понимал, что долго так продолжаться не сможет: несмотря на его желание быть нежным, его организм сейчас не на шутку разбушевался и требовал, чтобы в этот раз всё было по-настоящему. — А как же рука? — едва пересилив себя, Ира всё же чуть отстранилась и поймала затуманенный взгляд голубых глаз. — Похрен, — тихо прошептал Пчёлкин и снова впился поцелуем в её губы. Его, в самом деле, сейчас нисколько не заботила собственная ладонь, рана на которой уже успела подсохнуть, а вот оторваться от неё, такой тёплой, желанной и наконец-то податливой, отвечающей ему взаимностью в полной мере, было нереально. К тому моменту, когда они оказались в спальне и он, избавив её от верхней одежды, опустил на простыни, в штанах уже не просто ныло — он был готов взорваться с минуты на минуту, так сильно ощущал это чёртово напряжение, дававшее о себе знать. — Я соскучился, Ир… — прошептал ей на ухо, опаляя его своим неровным, сбившимся дыханием. Ответом ему послужило то, что Ира обняла руками за шею, коснувшись кончиками пальцев плетения золотой цепи. — Пиздец как, соскучился по тебе… Ира не знала, в какой момент её рассудок покачнулся, но, спустя пару долгих минут, растянувшихся до невозможного, она выгнулась дугой, почувствовав его внутри себя. Впервые за последние полтора года — ощущение это казалось чем-то почти что позабытым, и сейчас сводило с ума сладостной истомой внизу живота, заставляя вздрагивать и тихо стонать. Пчёлкина закусывала губу, пытаясь сдержать себя, хотя в том не было абсолютно никакой необходимости — они были совершенно одни в квартире, поскольку дочка сегодня ночевала у своих бабушки Вики и дедушки Паши. А Витя, будто нарочно, замечая её усилия сдержать стоны, делал всё, чтобы те непроизвольно срывались с её губ — снова и снова. То ласкал подушечками пальцев грудь, то целовал в шею, то что-то шептал на ухо — и Ира растворялась в этом, позволяя себе просто обнять его за шею, ни о чём не думая. В эти минуты, находясь друг с другом, они оба уже ни о чём не думали, пытаясь отпустить прошлое, которое разводило их в разные стороны всё это время. А за окном на небе с каждой секундой всё больше и больше загорались звёзды; а вечерние фонари зажигались на улицах, освещая желтоватым светом дворики. Впрочем, Ире и Вите было не до звёзд и не до уличных фонарей — они не могли оторваться друг от друга, целуясь и обнимаясь, пока, в какой-то момент, обессиленные, не откинулись на подушки. Кто из них первым окунулся в сон, осталось непонятым, но впервые за полтора года они заснули вместе в одной кровати — и Пчёла, обнимая сквозь сон её за талию, наконец-то чувствовал себя дома, а Ира, лёжа рядом с ним, лишь едва улыбалась, не открывая глаза. Должно быть, она наконец-то больше не ощущая того колючего одиночества, которым жила всё это время.

***

Утро нового дня он мог бы, безо всяких сомнений, назвать одним из самых счастливых в своей жизни. Во-первых, Витя проснулся в квартире на Смоленской и — что самое главное — без одежды. Его собственная одежда, которая ещё вчерашним вечером была хаотично разбросана по спальне в те мгновения, пока они с Ирой раздевали друг друга, теперь лежала аккуратно сложенной на стульчике, но едва ли это волновало Пчёлу. Воспоминания о прошедшей ночи постучались в его подсознание яркими картинками — и Витя с радостью повторил бы многое из того, что всплывало сейчас в памяти, но Иры рядом не было. Должно быть, она уже проснулась и не стала его будить — вторая половина кровати пустовала, а за пределами спальни раздавались весьма недвусмысленные звуки. Выйдя в коридор, Пчёлкин уловил запах, доносившийся из кухни. Ира, действительно, уже не спала, стоя возле плиты и колдуя над сковородкой с помощью лопатки, переворачивая оладья. Собственно, их аромат и разбудил зверский аппетит — стоило желудку проурчать, как блондин понял, что со вчерашнего обеда у него во рту не было ни крошки. Прислонившись плечом к дверному косяку, он просто наблюдал за ней. Она не видела его и сейчас, в общем-то, выглядела расслабленной: стояла в рубашке, тихо напевая себе что-то под нос. Наверное, её настроение улучшилось, потому что она, как в старые-добрые времена, чуть пританцовывала, двигая бёдрами, и от этого вида у него пересохло в горле, а внизу живота почувствовалась уже привычная тяжесть. Один Бог только знал, как Вите сейчас хотелось подойти к ней, сгрести в охапку и утащить обратно в сторону спальни — так, чтобы они не выходили оттуда весь оставшийся день. В глубине души Пчёлкин боялся: что, если всё случившееся — просто сон? Сейчас вот он откроет глаза и опять окажется в загородном доме, где из компании его настроению только бутылки коньяка, стоящие вряд. Но Ира была рядом, живая и реальная, и от этого осознания его всего переполняла нежность. Не удержавшись, Витя подошёл ближе и коснулся её плеча ладонью. Ира, почувствовав прикосновение, бросила на него взгляд — дыхание у Пчёлы перехватило в эту секунду. Боялся ли он? Чертовски боялся, что увидит презрение; или, того хуже — осуждение, смешанное напополам с безразличием. Боялся, что, даже после проведённой ночи, Ира снова начнёт выстраивать стены и делать вид, будто всё произошедшее между ними — не более, чем случайность. В конце-концов, было кому «промыть» ей мозги — вспомнить того же Космоса, который, ещё в декабре, очень точно обозначил свою непроходимую позицию в отношении Пчёлы.

— Даже не верится, что скоро уже Новый год, — Тамара, наблюдая за мужем и подрастающим поколением, не сдержала трепетной улыбки.

— Да, настоящий семейный праздник, — Ира, предаваясь воспоминаниям, тоже на миг позволила себе радость. После всех пройденных невзгод ей хотелось в этом году настоящего праздника. Хотелось чуда, о котором твердят в сказках, и о котором вчера говорил Юле Юрий Ростиславович. Папа всегда умел найти нужные слова, поэтому, не вдаваясь в детали, заверил маленькую внучку, что именно в новогоднюю пору чаще всего случаются чудеса, и нужно верить, нужно очень-очень сильно захотеть, чтобы что-то сбылось… Жаль, что ей, в свои двадцать пять, было так сложно вернуться в детскую сказку. — Мне наша принцесса вчера заявила, что хочет большую ёлку и снеговика в гостиную. Думаю, жаль разочаровывать, что снеговик растает, едва дожив до шестого этажа… Кстати, Том, как там Пашка, от него новостей не слышно? Или он в этом году не планирует путешествие на Родину?

— Пока что обзавёлся молодой женой и сказал, что тесть позвал к себе отмечать. Ну, а приказы такого родственника, особенно если он твой командир, не обсуждаются. Так что в этом году мы без него, — Тамара, хоть и скучала по младшему брату и расстраивалась, что у них не получится свидеться, в глубине души радовалась, что её Пашка нашёл ту единственную. Даст Бог и, может, в следующем году обрадует её весточкой о пополнении? Потому что, по её мнению, дети были истинным счастьем и смыслом жизни.

Сейчас, глядя на своего мужа, сына и дочь Пчёлкиных, Тома задумывалась о том, что, возможно, именно теперь — прекрасный момент для второго малыша? Ведь они с Валерой не собирались останавливаться на достигнутом и, разговаривая однажды, сошлись во мнении, что оба хотят ещё красавицу-дочку.

И Томе почему-то казалось, что она тоже будет вылитой копией своего отца, как и её старший братик. А если вдруг родится двойня — то и счастья станет вдвойне больше. Их с Валеркой, во всяком случае, такой перспективой ни за что не испугать…

— Неудивительно, что у него после свадьбы прибавилось родни, — Пчёлкина, смахнув со лица тёмную прядь волос, чуть поёжилась от порыва холодного ветра. Снег, по чуть-чуть сыпавший с неба, оставлял на её причёске маленькие белые точки, почти что незаметные, но ощутимые в большом количестве.

— Кстати, о родне, — вдруг подал голос Космос, и Ира глянула на брата, полагая, что тот хочет поддержать их разговор. — Ты как, ещё не надумала одного ненужного жука вычеркнуть из этого списка? А то нахер надо, чтоб всякие тусовались с тобой за одним столом, а потом при первой же возможности сворачивали налево… — изо рта Холмогорова, вместе со словами, вылетал пар, растворяясь в воздухе.

Ира, опустив взгляд вниз, моментально почувствовала, как напряжение сковало её по рукам и ногам. Тамара, тоже хорошо расслышавшая слова её брата, чуть напряглась, хоть и старалась не подавать виду. И пока Ира собиралась с мыслями, чтобы достойно ответить, Витя, который никогда не был глухим, уже не смог промолчать:

— Про «всяких» ты точно подметил, Кос. Знаешь, оказывается, так бывает: вроде, брат, а на деле — тень наркоманская, которому с большой колокольни на всё насрать.

Морозный воздух с каждой секундой всё больше пропитывался атмосферой напряжения. Мысли о предстоящем празднике, ещё мгновение назад былые приятными, теперь улетучились, оставив после себя раздражение и странную заторможенность. Стоя между двумя мужчинами, Ира продолжала молчать — Тома, обернувшись, тоже смерила их взглядами, хотя ещё не пыталась вмешаться словами. Полагала, что до них самих дойдёт, что стоит заткнуться, но где это видано, чтоб тормоза срабатывали сразу?

Не их случай…

— Ну да, то ли дело хитрый жучара, который везде подсуетится: там за бумажку зелёную горло кому-то перерезать, а тут бумажкой своей откупиться. Только люди — это не товар, и моя сестра, в отличие от твоих принципов грёбаных, не продаётся, усёк? — Космос не был бы Космосом, если бы промолчал и позволил кому-то задвинуть себя за пояс. В особенности, человеку, отношение к которому в последние полтора года скатывалось в бездну ярой ненависти.

Но и на этом всё не могло закончиться.

— Какой же братец-то заботливый, а! — Витя, сунув руки в карманы пальто, развернулся к Космосу, зло усмехнувшись. — Где ж ты был, когда нужно было твоё участие? Наркоту нюхал? А теперь стоишь и в грудь себя бьёшь, какой ты незаменимый и охуенный? Да пиздабол ты обыкновенный.

— Мальчики… — Тамаре, откровенно говоря, было не очень лестно становиться свидетельницей сего «разговора», но и уйти Филатова не могла. — Давайте мы все выдохнем и успокоимся? — потому что, если сейчас детвора заметит, что взрослые затевают скандал, то от Валерки достанется обоим. По первое число, без разбора кто прав, а кто виноват.

К сожалению, её попытка осталась незамеченной — Витя лишь послал Томе короткий извиняющийся взгляд.

— Чё ты сказал? Не, ты видала? — Кос, хрипло рассмеявшись, обратился к Ире, чуть толкнув её локтем, чтобы растормошить зависшую в собственной прострации сестру. В следующую секунду улыбка быстро сползла с лица Холмогорова, уступив место раздражённому оскалу. — Нахуя коту баян? Связалась на свою голову! Будет меня ещё всякая тварь предательская жизни учить…

— Ну ты ж до своих лет дожил, а ума не нажил, так что не обессудь, — Витя, заметив движение Коса, стоило ему коснуться Иры, обошёл её, закрыв собой. — А свой нос любопытный, по поводу моих денег и моей личной жизни, связанной с твоей сестрой, можешь в жопу себе засунуть и лесом пойти…

Пожалуй, в эту секунду они, в очередной раз, были готовы вцепиться друг другу в глотки. Тамара видела это, переводя взгляд с одного на другого, но ничего не могла поделать. Ход ситуации изменила Ира, которая, по-прежнему глядя вниз, вдруг резко, но совершенно чётко произнесла:

— Да заткнитесь вы оба уже, — и тон её голоса был не столько раздражённым, сколько уставшим. А затем, подняв на них свой взгляд, брюнетка добавила напоследок: — Меня достала ваша идиотская вражда, ясно? Вам лишь бы меряться друг с другом, у кого яйца крепче, вы вообще сейчас не думаете о том, что мы здесь стоим и всё это слушаем? Не думаете, каково это, нет? Пошли отсюда, Том, — ухватив Филатову под руку, Ира направилась прямиком к Валерке, развлекавшему детвору и даже не заметившему, что что-то случилось. — Пускай они творят, что хотят, но я в этом цирке больше участвовать не собираюсь…

— Давно пора было послать его, и желательно — через суд, со всеми вытекающими, — старший брат, однако, всё равно не желал успокаиваться.

Ира, уже шагавшая вместе с Томой к детворе, на обернулась и честно сказала:

— Лучше бы ты таким правильным был, когда у тебя своя жена была, Кос. Может, тогда Даша бы не развелась с тобой. Свою семью развалил, а теперь в мою лезешь?

Витя, глядя на Иру, в этот момент почувствовал себя двояко. С одной стороны, она была на него обижена за то, что он позволил её брату втянуть себя в эти выяснения, среагировав подходящим для Холмогорова образом, но, с другой стороны — она сейчас встала на его сторону. А последняя фраза и вовсе опалила Пчёлу странной надеждой. Неужели Ира, сама того не ведая, призналась сейчас, что для неё он — всё ещё семья? Не просто по документам, а именно на подсознательном уровне.

— Доброе утро, — Ира, чуть улыбнувшись, кивнула на стол. — Садись завтракать. Эти простые и такие обычные, слова подействовали на Витю отрезвляюще. Пчёлкин, впрочем, на первые несколько секунд замер, будто истукан какой-то, продолжая смотреть на неё и пытаясь понять, что к чему. — Ир… — Витя потянулся к ней, чтобы обнять и, к своему собственному удивлению, не встретил сопротивления. Не встретил волчьего взгляда или осуждения, которым она посыпала в речах последние полтора года. — Я, на самом деле, сказать хотел… — Витя мог бы сейчас по сотому кругу озвучить свои извинения и то, что он был последним идиотом, купившимся когда-то на уловки Ждановой; мог бы в сотый раз поклясться, что ему никто, кроме неё, на самом-то деле, не был и не будет нужен; мог бы много чего сказать, но Ира не хотела уже ничего этого слышать. Ей было достаточно того, что уже было услышано, увидено и прочувствовано. Поэтому, приложив палец к мужским губам, она остановила его пламенную речь, которая вот-вот могла сорваться, опередив поток мыслей: — Не надо, Вить. Не говори ничего, — все слова казались совершенно излишними. Ира впервые понимала, что больше на её душе нет того тяжёлого камня, который мешал дышать всё это время. Он спас ей жизнь. Причём, сделал это дважды. И, как бы там ни было, а после того, что случилось вчера, Ира просто не может отрицать очевидного. — Давай… просто не будем вспоминать про эти полтора года, как будто их и не было, ладно? — ей самой уже не хотелось напоминать себе о былом. Хотелось тишины и спокойствия. И Витя, глядя на неё, едва не задохнулся от услышанного — в хорошем смысле этих слов. Не сдержавшись, Пчёлкин сгрёб её в охапку, крепко обняв и пытаясь осознать, что то, что она сейчас сказала — не сон. Простила. Она его простила. Ира же, слабо улыбнувшись, обняла его в ответ руками за шею и отчего-то вспомнила давнюю притчу о царе Соломоне, на кольце у которого была высечена одна мудрая, но очень точная фраза: всё проходит — и это тоже пройдёт. Прошло… Она его простила.