Зависимые

В кабинете стояла напряжённая тишина, прерываемая лишь цоканьем стрелок настенных часов. Ира, сидя в своём кресле, вот уже на протяжении нескольких минут сверлила взглядом документы, лежащие на гладкой поверхности стола. Протокол касательно Буханкиных, заполненный ещё её предшественником, пока она была в отпуске по состоянию здоровья, был исписан вдоль и поперёк — казалось, среди всех тех строчек едва ли можно что-либо разобрать. Нарушений было много, и каждый из этих пунктов существенно повлиял на решение суда об изъятии детей и лишении родительских прав. Напротив неё, кусая губы и то и дело бросая взгляд в окно, сидела бледная, словно призрак, Елисеева — несмотря на то, что по документам она была уже почти пять лет как Буханкина, Ире было привычно называть её в мыслях именно так. Сжимая пальцами ремешок своей потёртой сумки, Лена выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю — оно и немудрено: всё-таки, интересная штука — жизнь. Непредсказуемая и коварная в тандеме со злодейкой-судьбой. Тогда, в восемьдесят девятом, во время возникших между ними разногласий, Лена и подумать не могла о том, что всё так повернётся, и что кривая дорожка её судьбы снова однажды столкнёт её с Холмогоровой. Которая, впрочем, тоже уже давно сменила свою девичью фамилию на мужнюю, став Пчёлкиной. Но было кое-что общее, что, несмотря на расстояние и различие во взглядах на жизнь, всё ещё объединяло их: они обе прекрасно помнили прошлое, и обе не были рады такому пересечению. Скользнув ещё раз взглядом по строчкам протокола, Ира перевела наконец взор на давнюю знакомую и спросила: — Почему ты пришла с этим именно ко мне? Вопрос был неглупым. Действительно, почему? Ведь сегодня она никак не ожидала увидеть её в стенах отделения — напуганную, протрезвевшую и отчаянную. На секунду в голове пробежала мысль, что, будь здесь и сейчас рядом ещё кто-то из их общих знакомых — тот же Витя — и это пересечение носило бы ещё более напряжённый характер. Тогда, после нападения Буханкина-старшего, Ира рассказала ему обо всём, как есть, не став утаивать правды о той, с кем именно её столкнула жизнь снова. Возымело ли это какой-то сострадательный эффект со стороны Пчёлы? Даже если он и подумал о чём-то таком, то вмиг совладал со своими эмоциями и отрубил, не глядя Ире в глаза: «у каждого свой бумеранг, от него не спрячешься». И Ира, как ни странно, понимала его — потому что чувствовала, что Витя, после пережитого, уже не так категоричен, как раньше. Побывав по ту сторону, где именно ему пришлось столкнуться с бумерангом, Пчёлкин понял, что у каждого поступка есть две стороны медали. Но на ту, другую, где он стал изменником и предателем, ему больше смотреть не хотелось — и без того слишком многое отложилось в памяти. Елисеева, услышав вопрос, ответила не сразу. Вздохнув, бросила ещё один взгляд в окно и почти что многострадально произнесла: — Помоги мне… пожалуйста, — последнее слово, слетевшее с её побелевших губ, было равносильно белому поднятому флагу. Ира, не ожидая таких интонаций, на мгновение замерла, снова ощутив в глубине души нечто схожее с жалостью. — Каким образом? Суд уже вынес приговор. — У тебя же есть связи, ты же давно в этой системе… — Какие связи? Ты как себе это представляешь? Думаешь, я приду в суд или в опеку и скажу им «вот вам протокол, вот вам нарушения, но верните детей, потому что их мать — моя старая знакомая», так, что ли? — Ира поражалась её мышлению. — Чем ты думала, когда тебя раньше предупреждали? Вот, — она сжимает пальцами стопку таких же протоколов, которые были заполнены многим раньше. — К вам приходили, с вами разговаривали, и что в итоге? Елисеева понуро опустила голову, не зная, что сказать. Выглядела, словно пионерка, потерявшая галстук. Стыдно стало. И неловко одновременно — от того, что именно ей всё это стало известно. Каждая из них когда-то имела повод для зависти в отношении другой, вот только Ире завидовать Лене теперь не было никакого смысла. Разве что сочувствие острыми когтями впивалось в сердце, заставляя прочувствовать раннее незнакомое сострадание по отношению к человеку, которого она когда-то презирала. И такое, оказывается, бывает… Бывшая Елисеева горько усмехнулась. В глубине души она сама понимала, что её визит навряд ли что-то изменит, но за спрос ведь не бьют в нос? Не бьют. Но Ира смотрела на неё так, точно Лена своей просьбой сморозила самую настоящую глупость. Напряжение в воздухе усилилось до предела и тогда, поджав губы, Лена ответила: — Значит, не станешь помогать? На что она, собственно, надеялась? Ира — профессорская дочка, выросшая с золотой ложкой в зубах и удачно вышедшая замуж, судя по табличке на двери, за того самого Пчёлкина, с которым знакома едва ли не с пелёнок. Всё в этой жизни, начиная от статуса и заканчивая внешностью, включая явно не дешёвую одежду, досталось ей на голубом блюдечке с каёмочкой при рождении, а вот Лене так не повезло. Своё место под солнцем она выгрызала — и потерпела неудачу, в свои двадцать шесть имея мужа-алкаша и угрозу потерять единственную дочь. Не поймёт её Ира никогда, и не побывает в шкуре той, что едва концы с концами сводит, перебиваясь с копейки на копейку. Действительно, им друг друга не понять. Ира не знала о том, каково живётся в подобной ситуации, а Лена не ведала о том, что её собеседница ещё совсем недавно имела немалые шансы распрощаться с жизнью, параллельно умываясь слезами из-за предательства, совершенного мужем. Хорошо там, где нас нет?!.. Иллюзия. — Детей у тебя отобрала не я, а опека, и менять их решение — не в моей компетенции, — наконец, озвучила Ира. — Всё, что могу — дать совет: завязывай с пьянками и ищи нормальную работу, с нормальными жилищными условиями, — только тогда, возможно, у неё появится шанс вернуть себе ребёнка, хоть и то не факт. — У меня мужа арестовали, — Лена на секунду бросает на неё взгляд. — Сказали, что ты заявление подала. — Раз арестовали, значит, было за что. В этом вопросе на меня не рассчитывай и даже можешь не заикаться, — Ира, как бы там ни было, не собиралась спускать на тормоза случившееся. — И вообще: он у тебя не маленький мальчик, пускай отвечает за свои поступки. На короткую долю секунды Ире показалось, что эти слова, сорвавшиеся с её губ, прозвучали очень жёстко, но, стоило блондинке открыть рот, как всё сочувствие, уже давшее знать о себе внезапной тяжестью на груди, как ветром сдуло: — А твой муж, стало быть, тоже ответит? Или брат? — упоминание о Вите и Космосе в подобном ключе укололо Иру, зацепив за живое. — Они ведь ещё тогда были на скользкой дорожке, или, как у нас говорят, «своя рубашка к сердцу ближе», да? И на чьи-то ошибки глаза можно закрыть, а кого-то всю жизнь пенять… Двойные стандарты получаются. — Язычок прикуси, — в карих глазах Иры остался только холод, когда она перевела взгляд на собеседницу. — Ни мой муж, ни мой брат тебя не касаются, и нечего мне здесь морали читать, ясно? А теперь встала и вышла, закрыв дверь с той стороны, — беспрекословно и бескомпромиссно. Лена, благо, поднялась со стула и подошла к выходу, но уже возле двери обернулась, бросив на неё взгляд. — Все мы когда-то расплатимся по счетам, и не думай, что твоих бандитов это обойдёт стороной, — а после, не став дожидаться ответа, развернулась и вышла из кабинета, оставив её одну.

***

Очередной рабочий день уже подходил к концу, когда Ира, отложив папку с протоколами Буханкиных, поняла, что больше не выдержит этого чтива «родительского бестселлера». Едва выйдя из кабинета, направляясь домой, Пчёлкина услышала повышенный тон знакомого голоса: — Ты на кой хрен сюда пришёл, родной? Штаны просиживать?! Нихуя не делать будешь дома, — повернув голову, брюнетка заметила стоявших в коридоре Карпова и молодого паренька. Кажется, Макс на прошлой неделе обмолвился за обедом, что в их опер-группу придёт стажёр, который вот-вот закончит академию, для прохождения испытательного строка. Собственно, наличие работы для старшекурсников уже не было какой-то диковинкой, хотя ещё лет семь назад, заканчивая институт, Ира чётко знала, что без соответствующего диплома никто на работу её не примет. Стажёр, который явно не успел освоиться, сейчас отчётливо походил на бедного испуганного воробушка, напротив которого, испепеляя звериным взглядом, застыл хищник. Ире сразу стало жаль парня, а в голове всплыли воспоминания о времени собственных пересечений по службе с Карповым, который, на сегодняшний день, прочно укрепился своим седалищным нервом в кресле начальника следственного отдела, имея уже звание подполковника. Новую звёздочку Стас схлопотал, кажется, в то время, когда Ира коротала свои дни в больничной палате онкологического отделения — едва ли из следственного кто-то искренне обрадовался такому повышению. Хоть и погоны уже намекали на должность повыше, Карпов оставался в РОВД «Щукино», продолжая держать следственные группы в «ежовых рукавицах». — Чтоб сегодня же обошёл дом и опросил всех! В каждую квартиру трезвонь, под окнами карауль — как хочешь, но ты должен это сделать, понял? — стажёр, уже залившийся краской, судорожно кивнул. — Не слышу! — Так точно, товарищ подполковник, — пролепетал стажёр. — Так-то лучше. Ноги в руки и бегом, — стоило этим словам сорваться с языка, как бедолага скрылся из-под грозного прицела глаз, ретируясь с такой скоростью, будто Карпов спустил вдогонку целую стаю бешеных собак. Стас, проводив его взглядом, вздохнул и уже тише добавил: — Дал же Бог стажёра… — в следующую секунду его взгляд наткнулся на Иру. — А тебе чего? — Мне? Ничего, — Ира пожала плечами и только сейчас подметила, что вид у Карпова был уставший, словно он уже очень давно не отдыхал. По правде говоря, она никогда особо не интересовалась его жизнью целенаправленно, но сейчас отчего-то подумала о том, что Стас, в своём стремлении добиться карьеры, кажется, вовсе не думал о том, что у этого успеха будет другая сторона медали, в виде расшатанных нервов и отсутствия семьи. — Это ты так орал, что даже на улице, думаю, слышно было. — Раз орал, значит, было за что, — парировал мужчина. — Стас, это, конечно, не моё дело, но ты бы научился как-то мягче разговаривать, — Ира бросила взгляд в сторону дежурки. Горе-стажёр только что промчался мимо, прямо к выходу, опасаясь, что его вышестоящее начальство сейчас обернётся и опять начнёт орать, свирепствуя оттого, что он всё ещё находится в стенах отделения. — А то так, глядишь, парень не выдержит и свалит раньше, чем его стажировка закончится. — Правильно подметила — это не твоё дело, — на лице у Стаса читалось явное недовольство, будто Ира сказала ему это не наедине, а при его подчинённых, что можно было бы воспринять как грубое нарушение. — Устроилась как у Христа за пазухой в своём отделе по делам с несовершеннолетними, вот там и сиди, а в дела следственного тебе уже лезть не положено. Ира хмыкнула. Время шло, а Карпов знаменовал собой то звено, которое, даже по прошествии почти что шести лет со дня их первой встречи, оставалось таким же. Неизменным, где-то чересчур грубым и ярым сторонником патриархата, убеждённым, что женщинам в органах в принципе не место. — Как знаешь, — спорить с ним она не собиралась, понимая, что, даже в разговоре со стеной будет больше толку, чем от беседы со Стасом. Уже даже развернулась, собираясь уйти, но внезапно услышала донёсшийся в спину прямой вопрос: — Кстати, ты чего табличку-то на двери не сменила? Или осталась после развода на фамилии мужа? — от дерзкой интонации Иру пробило на короткий смешок. — А тебя так волнует, что у меня на двери написано? — вновь обернувшись, она бросила на бывшего начальника короткий взгляд. — Ночами не сплю, голову ломаю, — отшутился Карпов. И усмехнулся, почти что по-доброму, хоть и усмешка эта казалась Ире обманчивой. Всё потому, что от человека, стоящего перед ней, она фактически никогда не слышала в свой адрес даже малейшего доброго словечка. — Сочувствую. — И всё-таки, утолишь любопытство? А то догадок много, а правды хрен сыщешь. — А много любопытных? Стас, прищурившись, усмехнулся и ответил, не сводя с неё взгляда: — Даже больше, чем ты думаешь. У Иры появилось странное ощущение. Их разговор заходил в непонятное для неё русло, потому что она искренне не понимала, с каких пор начальник следственного отдела интересуется её жизнью. Было в глазах Стаса что-то, чему она не могла подобрать должного определения, и это что-то, раннее незамеченное ею, внезапно заставило почувствовать какую-то перемену. — Ну ты отсылай всех по адресу Варвары. — Какой такой Варвары? — Карпов то ли не сразу сообразил, то ли подыграл. — Той, которой на базаре нос оторвали, — и спустя мгновение Ира услышала, как её собеседник хохотнул. Без злобы. — Не думал, что ты умеешь шутить, — у Иры на языке завис вопрос «А ты обо мне разве вообще думал, Стас?», но озвучивать вслух не стала. Да и то, что произнёс Стас буквально спустя мгновение, удивило не меньше: — Рад, что ты вернулась. По крайней мере, теперь уже не смахиваешь на ходячего призрака. Пчёлкина на секунду зависла, переваривая услышанное. От фразы почему-то не веяло ни иронией, ни сарказмом. Неужели Стас только что всерьёз заявил, что рад видеть её в этих стенах? С ума сойти — сказал бы ей об этом кто-нибудь раньше, и она бы не поверила, что когда-то это случится. Видимо, что-то всё-таки изменилось. А сам Стас думал о том, что, когда она взяла отпуск для лечения, известие о её болезни прокатилось по отделению. Карпов, хоть и не пытался специально узнать причину, но всё же слышал её в разговорах других сотрудников. Жаров, который всё ещё работал в его подчинении, был одним из ближайших друзей Пчёлкиной, да и Сельская сразу заявила, что, заметив симптомы, заподозрила именно онкологию. В прошлом Стаса была история, связанная с этой болезнью — тогда рак забрал человека из его окружения, и теперь, при всех их разногласиях, Карпов понимал, что вовсе не желал ей смерти. Ему отчего-то стало даже горько осознавать, что, если бы Пчёлкина не выздоровела, в стенах отделения было бы не с кем «пособачиться» почти что на равных. Почти — потому что она едва ли не единственная, кто всегда мог озвучить ему всё в лицо, но всё равно в их перепалках мужчина видел себя на шаг впереди.

***

Жизнь, можно сказать, налаживалась, но Вите всё время казалось, будто он пребывает в каком-то сне. Каждый день, находясь в офисе или на каких-то деловых встречах, он не мог дождаться вечера, чтобы вернуться в квартиру на Смоленской — Фил шутил о том, что его друг будто заново проживает свой медовый месяц, которого у них с Ирой, в общем-то, и не было. Витя отшучивался, что Валерка и сам горазд слинять пораньше, чтоб провести часок-другой в компании жены и сына, но на самом деле не признавался, что ему, почувствовавшему снова вкус счастья, до жути становилось страшно сделать что-то не так и вернуться к прежнему одиночеству. Чего уж там — даже наличие под боком вечного шкодника, Тихона Львовича, — Пчёлкин по-прежнему называл его не иначе, как шерстяное бедствие — не могло испортить ему настроения в те минуты, когда он возвращался домой, и каждый раз осознавал, что его там ждут жена и дочка. Едва стрелки пересекали семь вечера, Пчёла, забивая на всё и всех, мчался домой. И плевать он хотел на косые взгляды Космоса, которому новость о воссоединении сестры с мужем стояла костью в горле; даже на удивление Белого, который поначалу не поверил и посчитал, что его разыгрывают, поведав о том, что семья воссоединилась. Ира, как в старые-добрые времена, была рядом — и от одного её присутствия Вите сносило крышу, как и от мыслей, что он снова может подойти вплотную, обнимая и после целуя; и она не оттолкнёт, потому что простила. Но неловкость оставалась, и в глубине души Пчёла понимал, что сам себя не сможет уже простить за то, что столько времени они потеряли из-за его ошибки. Ведь, не будь в их жизни Ждановой, — всё было бы по-другому. Может, и рака её не было бы? Может… у них был бы ещё кто-то? Думая об этом, Пчёла одновременно и грустил, и испытывал желание рассмеяться. Грустил потому, что знал — никого у них не будет ещё ближайшие пару лет так точно; а рассмеяться хотелось из-за осознания, как сильно поменялось его восприятие и взгляды на жизнь. Скажи ему кто-то, что он однажды будет всерьёз задумываться о ещё как минимум одном ребёнке, и Витя бы не поверил. Нет, конечно, он всем сердцем и душой полюбил Юлю, но когда-то ни он, ни Ира ни были готовы к тому, что так рано станут родителями. А теперь? Теперь ему хотелось… Фил бы, услышав это, сказал, что Пчёла окончательно повзрослел, а Витя впервые в жизни по-настоящему понял одну простую истину: любой мужчина, даже самый упрямый в вопросах карьеры или личной жизни, будет хотеть ребёнка от любимой женщины. Впрочем, он был достаточно сообразительным, чтобы не заводить с Ирой этот разговор напрямую — во всяком случае, пока его желанию не суждено сбыться из-за врачебных предписаний. После пережитой химиотерапии и сложного лечения, её организму требовалось тщательное восстановление. Одно дело — работа и почти что полноценная жизнь, а другое — беременность, где нагрузка повысится вдвое. Вот и сегодня, дождавшись заветного часа, Пчёла едва не пулей отправился на Смоленскую площадь. Оказавшись в квартире, где вновь царил запах свежеприготовленной домашней еды, цветочных духов и звук детского смеха, Витя ощутил, как по венам буквально растекается странное и трепетное тепло. Ира стояла на кухне, около плиты, занимаясь лепкой пельменей. При этом, рядом с ней находилась и Юля, неотрывно наблюдавшая за стараниями мамы, и пытавшаяся соорудить собственное кулинарное чудо маленькими крохотными пальчиками. У Вити внутри при этом что-то дрогнуло, стоило подумать о том, что этой картинки, развернувшейся перед глазами сейчас, могло бы и не быть. И не быть не потому, что она бы его не простила, а потому, что, если бы она не поборола свою болезнь, то её не было бы вообще. — Папка! — Юля как всегда просияла, первой заметив появление отца поблизости. Витя, подхватив дочку на руки, даже не вздумал жаловаться, когда, в считанные секунды ловкие пальчики оставили на его лице следы муки. — А мы с мамой тебе покушать хотели сделать… найдёшь пельмень с сюрпризом? — несмотря на свой юный возраст, Пчёлкина-младшая уже вовсю была настоящей болтушкой, нисколько не смущаясь, что её произношение буквы «р» было не таким идеальным, как хотелось бы. — С сюрпризом? Интересно, что за сюрприз? — наигранно удивился Витя, зная наверняка, что сюрпризом мог послужить разве что перец, щедро добавленный вовнутрь начинки. — Это секрет, — тихонько шепнула ему на ушко Юля. — Так что придётся тебе рискнуть и за ужином испытать удачу, — отшутилась Ира, лепя пальцами очередной шедевр из теста и фарша. — А Тиша тоже будет с нами кушать пельмени? — Юля, с поры появления в их семействе шерстяного бедствия, была неразлучна с четвероногим товарищем, считая его настоящим полноправным членом семьи. Спорить с дитём в этом вопросе — заранее бесполезное и неблагодарное занятие… — Не удивлюсь, если его ещё и покормят первым, — буркнул Витя, хотя в его тоне голоса не слышалось никакой неприязни. Всё-таки, надо отдать должное, что в глубине души Пчёла не так уж и сильно презирал этот комок шерсти. Хотя бы потому, что видел, с каким трепетом Юля тискает домашнего любимца, ласково приговаривая «Тишенька» или «Тишутка». — Ну, хозяина ведь всегда первым кормят, а он у нас маленький, но хозяин, — заключила Ира, чем вызвала у Вити короткое фырканье. Юля убежала в гостиную, чтобы найти своего приятеля, а Ира вдогонку напомнила дочке о том, что сначала надо бы пойти в ванную и помыть ручки, а то потом придётся Тихона Львовича купать в ванной, отмывая от муки. Кот, в силу своей природы происхождения, не очень-то и жаловал все эти водные процедуры, предпочитая приводить себя в порядок исключительно собственными усилиями, вылизывая каждый сантиметр. Особенно Тихон Львович любил это делать, приходя к Ире с Витей в спальню — залезал на широкую двуспальную кровать и, абсолютно не стесняясь, ложился на подушку Пчёлкина, где, широко раздвинув задние лапы, вылизывался свои «бубенчики» или просто облизывал лапу, протирая потом ею мордочку. Пчёла поначалу, становясь свидетелем подобных манипуляций, пытался воздействовать методом внушительного «брысь отсюда», но в конце-концов понял, что кот его не очень-то и слушает. Тихон Львович в такие моменты бросал на него короткий взгляд и, вальяжно подняв хвост пистолетом, медленно вразвалочку направлялся к центру кровати, сворачиваясь в клубочек под Ирин смех. Крепкие руки оказались на талии, не теряя более ни секунды, стоило им остаться наедине. — Витя, будешь сейчас весь в муке… — Пофигу… Ему просто очень сильно хотелось её обнять, прижав к себе. Вот прямо сейчас, в эту самую секунду. Такую домашнюю, тёплую — прижать и не отпускать. Пчёле казалось, что он вечность мог бы простоять вот так, обнимая её за талию, пока она, тихо смеясь и говоря что-то о том, что Юля в гостиной и ещё не спит, всё же поддавалась его ласкам, чуть откидывая назад голову. — Ир… — то, как её имя сорвалось с его губ, прозвучало слишком непривычно. В этих двух буквах, которые он произносил уже не единожды в своей жизни, сейчас будто была заложена вся та нежность, тоска и вина, которую Пчёлкин продолжал носить с собой на сердце, несмотря на то, что груз должен был уйти после её прощения. Но Витя знал правду, которая заключалась в том, что сам себя он простить не сможет. Пчёлкина, услышав нотки голоса мужа, замерла, а спустя мгновение заглянула в его глаза. Где-то внутри проявился уже знакомый ей страх дурного предчувствия — Витя смотрел на неё так, будто сейчас пытался запомнить на всю жизнь. Так обычно смотрят люди, прощаясь с чем-то. И в голову, будто назло, пролезли слова Елисеевой о возмездии, которое рано или поздно настигнет каждого. Когда же оно настигнет его, если ещё не настигло?.. — Вить, ты чего? — осторожно поинтересовалась она, почувствовав, как он прижал её ближе к себе и уткнулся носом в её шею. Спустя короткую долю секунды ощутила поцелуй — не страстный, как это бывало обычно, и не заводящий, а какой-то горестный и до необъяснимого трепета нежный. Блондин, на секунду зависнув, спустя миг отстранился, взглянув в глаза супруги. Действительно, чего это он? Просто эмоции отчего-то взяли вверх над его разумом, — и ему так захотелось почувствовать тепло… Тем не менее, его руки не отпустили, продолжив обнимать за талию, да Ира и не вырывалась, глядя на него. — Ничего, просто… подумал, что не знаю, за что мне такое счастье, — тихо прошептал Пчёла, а затем оставил поцелуй уже на виске. — Я тебя люблю… слышишь? Ире показалось, будто на секунду воздух в лёгких выкачали, из-за чего сердце остановилось, а затем запустили процесс по новой, но уже с ускоренным ритмом. Обняв его руками за шею, по-прежнему стараясь не касаться пальцами, дабы не испачкать в муке, она бросила взгляд на небольшую белую полоску, оставленную дочкой на его щеке, и улыбнулась. На языке крутились уже варианты ответа из слов, но вместо этого она решила, что лучше будет просто поддаться чуть вперёд и поцеловать, на секунду прижавшись своими губами к его. И Витя, почувствовав её губы, действительно успокоился, позволив себе тихо выдохнуть. Тревога и вина, сжавшие его сердце за несколько секунд, отступили куда-то в сторону, хотя Пчёла и понимал, что это ненадолго. С его образом жизни по-другому навряд ли когда-то будет. Наступит день, и Виктор Пчёлкин ещё расплатится по счетам за совершённые им грехи, но ему хотелось верить, что расплата эта не зацепит его семью… А после был семейный ужин и счастливый пельмень, который достался Вите аж целых два раза, в одном из которых был чёрный перец, а в другом — маленькая фигурка из «Киндера», которым Юлю на днях угостил Филя Филатов. К счастью, обошлось без поломанного зуба, но Ира на всякий случай объяснила дочке, что так во второй раз делать точно не стоит. Сюрприз должен быть всё-таки безопасным, а Вите повезло, что его зуб остался целым, наткнувшись в тесте и фарше на твёрдую фигурку кенгуру. Впрочем, сам Пчёла с этого только посмеялся и сказал, что всё обошлось, а значит сюрприз дочки удался. Уже перед сном, лёжа в одной постели, Ира решилась завести тот разговор, который рисовала в своей голове последние несколько дней, с момента встречи с Елисеевой в стенах собственного кабинета. — Вить… — М? — Пчёлкин, обнимая её одной рукой за талию, второй гладил по плечу, и от этого простого прикосновения у Иры пробегали мурашки по коже, но не от страха, от нежности, исходящей от кончиков пальцев. Чуть повернувшись, она положила подбородок ему на грудь и тихо, но отчётливо спросила, глядя в глаза: — Скажи, а ты ещё хочешь что-то поменять? — Ну, вообще, хочу, — признался он, а затем, спустя секунду, произнёс: — Диван в гостиной поменять бы. Шерстяное бедствие уже когти свои об него точит, портит… — Да ну я не об этом, — Ира шутливо легонько стукнула его кулачком в грудь, усмехнувшись. Вите дай волю — и благодаря его характеристике Тихона Львовича не то, что добрая семья, даже с доплатой в руки, наверное, никто не возьмёт. — Я о жизни в принципе, о роде деятельности… Его рука на её плече на секунду замерла. — Думал, конечно, ты же знаешь. А почему спрашиваешь? — Может, пора перейти от мыслей к делу? — Ире, всегда мирившейся так или иначе с раскладом того, что её муж не простой человек, работающий на кого-то за три копейки, а самый настоящий бандит и бизнесмен, держащий за пазухой ствол наготове и посещающий так называемые «стрелки», где такие же бандиты, мнящие себя бизнесменами, меряются охраной, оружием и гонором. — С чего ты вдруг сейчас об этом заговорила? — Вовсе не «вдруг», — Ира покачала головой. — Ты прекрасно знаешь, что я всегда переживала, но сейчас… Мы с тобой в ответе не только за себя, но и за нашу семью, разве нет? Я хочу, чтобы у Юли были как можно более спокойное детство, без всех этих рисков, что её отца могут убрать. — Не переживай за меня, — Витя прижал её ближе к себе, шепнув на ухо: — Я сам кого хочешь уберу за тебя и Юльку, веришь? — Сомневаться не приходится, — то, что муж будет беспощаден к обидчику, причинившему вред ей или дочери, Ира знала наверняка. Тем не менее, легче не становилось. — Но я серьёзно. Ты считаешь, что это жизнь сейчас? Все эти ваши сделки, казино, риски, игры… Братва и оружие — это плохо кончится, Вить. Пойми, я не хочу, чтобы в один день мне сказали, что кто-то пустил тебе пулю в лоб. — Не скажут, будь уверена. — А ты обещаешь? — Ира понимала, что здесь и сейчас Витя, по сути, даст своё согласие на другую, новую жизнь. Жизнь, которая не будет похожа на ту, где необходимо при случае от кого-то скрываться, прятаться или сжиматься при нежданном звонке в двери. — Или тебе что-то мешает уйти? — Ты же знаешь, — Витя горько усмехнулся. — Не могу я сейчас их бросить, все дела на мне считай. — И пока ты сидишь в офисе, считая цифры, один в казино развлекается, а второй носится непонятно где. — Ну, не всегда… — Да, спасибо, что по ночам не трезвонят… Витя погладил её по спине, зарывшись кончиками пальцев в волосы. — Ир, ну мы ж с первого класса вместе, — тихо шепнул Пчёла, и в его голосе прорезались нотки ностальгии. Приподнявшись на локте, брюнетка заглянула в голубые глаза мужа. — И за всё, что мы делаем, мы отвечаем тоже вместе. — Да помню я, помню ваш девиз, — Ире казалось, что однажды эти слова, произнесённые мальчишками в радостном запале ещё юного возраста никогда не всплывут под гнётом взрослой жизни, но она ошиблась. — Но вы ведь уже не школьники, а взрослые люди. А каждый взрослый человек имеет право сам строить свою жизнь, — Фил, вон, на съёмках тоже пропадает подолгу, но никто не считает его предателем и не тычет пальцем, что он что-то делает не так. Ты либо делаешь так, как надо, либо делаешь так, как будешь счастлив. — Я тебе обещаю, что буду осторожен, — Витя, приблизившись близко-близко, коснулся лбом её лба. — После того, что уже случилось с нами, всё точно будет хорошо, веришь? И Ире впервые за последнее время так сильно хотелось ему поверить, но в голове так некстати всплыла поговорка, оставившая после себя только грустную улыбку на лице — «скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты». Внутреннее предчувствие сжимало внутренности тугим узлом, предвещая, что ничего хорошего ждать не следует…