Зависимые

Сентябрь, 1998-й год…

Шум телевизора, по которому транслировался мультфильм, полностью увлекал внимание Вани Белова — светловолосый мальчуган, которому в следующем месяце исполнится уже целых пять лет, сидел на диване, держа в руках любимую машинку, и время от времени водил ею по застеленному пледу, глядя на экран. За последнее время Ваня, в принципе, стал гораздо тише обычного — не капризничал и не доставлял проблем, и сейчас, убедившись, что сын, в общем-то, не слишком нуждается в ней, Ольга Белова вышла из гостиной, направившись в свою комнату. Проходя мимо кухни, женщина уловила ощутимый аромат душистого зелёного чая — Елизавета Андреевна, держа в руке полотенце, только что оставила чайник в сторону, перелив в чашку кипяток. Рядом с ней, на подоконнике, шумело радио, потрескивая — бабуля всегда любила настраивать его и слушать одну и ту же радиостанцию с классической музыкой. Раньше, в детстве, они вдвоём частенько вот так садились на кухне, пили чай с испечёнными пирожками или печеньем, слушали классику. Бабуля рассказывала про композиторов, про симфонии, про мир, который таится в звуке инструмента — неведомый простым «невеждам». Елизавета Андреевна неустанно твердила Оле с самого детства, что внучка обладает талантом. Пророчила будущее скрипачки, прививая любовь к прекрасному — и Оля, ведомая бабушкой, не стала препятствовать. Музыкальная школа, консерватория — мечты о гастролях были близки, однако, жизнь распорядилась иначе, осенью восемьдесят девятого столкнув её с Александром Беловым. Правда, уже тогда молодой человек, показавшийся Оле на первый взгляд милым и приветливым юношей, оказался замешан в проблемах с криминалом. Фоторобот на доске «их разыскивает милиция» лучше любых слов открыл глаза Суриковой на то, что познакомилась она с преступником — человеком, которого обвиняли в убийстве. И сейчас, прокручивая то прошлое в своей голове, женщина не могла понять, когда всё успело так перемениться? Когда её жизнь, наполненная мечтами о сцене, дала первую трещину? Может, это случилось тогда, декабрьским вечером восемьдесят девятого года, когда тишину дома разрезал телефонный звонок? Оля подошла, чтобы ответить, а на том конце провода оказался он. Саша извинялся за то, что уехал внезапно, объяснял, что так сложились обстоятельства, и говорил, что не хочет, чтобы Оля понимала его не таким, какой он есть на самом деле. Почему она поверила ему? Должно быть, потому, что тот парень, который носил её на руках, кружа, и с энтузиазмом убегал вдаль, намереваясь починить её сломавшийся каблук, никак не хотел в девичьей голове ассоциироваться с холодным, жестоким и циничным образом убийцы. Какая-то часть внутри хотела поверить, что это, в самом деле, несправедливое обвинение — ну разве может тот обходительный молодой человек, смешивший своими анекдотами, отнять чью-то жизнь?.. И Оля дала шанс себе узнать его получше, а спустя почти полтора года, без каких-либо сомнений, невзирая на недовольство бабушки, произнесла в ЗАГСе своё «да», после которого стала Беловой, а на безымянном пальце правой руки появилось обручальное кольцо. Вздохнув и не став заходить на кухню, Оля спустя несколько секунд скрылась за дверью комнаты. Оставшись наедине, Белова прошла к окну, взглядом зацепившись за дом напротив — тот самый дом, в котором почти девять лет назад жил Саша, скрываясь от милиции. Тот самый дом, который напоминал Оле слишком много — ей уже давно стало понятно, что все надежды выдохнуть от смены обстановки на даче не облегчили тяжкой ноши, с которой женщина жила уже больше полугода. С того самого дня, как она ушла от мужа, узнав о том, что он расправился с Кордоном — и Елизавета Андреевна, приютившая в собственном доме внучку с правнуком, не единожды пыталась добиться конкретики в вопросе о причине, по какой Оля вдруг взяла и переехала с сыном на дачу. Белова предпочитала молчать — бабушке явно незачем знать всех жутких подробностей, она и так на Сашу волком всегда смотрела, да и что говорить теперь? Что Саша причастен к убийству человека? Или что сама Оля своими руками дала ему доказательства чужой вины, не понимая до конца, чем это может обернуться? Такими подробностями она лучше не сделает, только лишний раз сердце, и без того подорванное на старости лет, потревожит — вот уж нет. Но, тем не менее, выговориться кому-то хотелось, а выговориться было некому. Сыну тоже о таком не расскажешь: он, скучая по отцу, и без того при малейшем упоминании Сашиного имени тут же спрашивал, — когда папа приедет к ним и заберёт их домой? Елизавета Андреевна, слыша эти речи, только вздыхала и, отмахиваясь рукой, твердила: «разводись с ним». Оля, как только подобные разговоры заводились, предпочитала как можно скорее оборвать болезненную для неё тему и уйти, но это, к сожалению, не всегда получалось. Вот и вчера, уложив Ваню спать, в очередной раз услышала нравоучения.

— Угораздило же тебя связаться с этим проходимцем, — старушка, глядя на внучку, сыпала обидными словами, не видя границ. — Я тебя ещё тогда предупреждала, что с ним намучаешься…

— Ба, — Оля пытается прервать поток слов, но без толку.

— Что «ба»? Я разве не права в чём-то? Ни дня спокойной жизни у тебя с ним не было, — Елизавета Андреевна смотрит на всё с высоты своих прожитых лет, и до сих пор не берёт в толк, как её внучка могла так погубить свою судьбу. — Чего ты ждёшь ещё? Пока он найдёт себе какую-то вертихвостку?!

— Хватит, — Оля, встав, откинула в сторону со звонком вилку. — Я сама разберусь, не лезь, — и, сказав это, пошла к себе, слыша, как вдогонку ей бросается:

— Сама… сама ты уже разобралась, я вижу! — и, вздохнув, уже тише, но так же ощутимо раздражённо, добавила, не скрывая презрения в голосе: — Где ж ты взялся-то на нашу голову, Белов…

Но, конечно же, как бы Белова ни пыталась останавливать пыл бабушки, мысленно всё равно понимала: в словах старушки есть доля правды. Обидной и горькой истины, заложницей которой Оля сама стала после всего случившегося — Елизавета Андреевна ведь всю душу вложила в единственную внучку после смерти сына и невестки, а теперь что? Смириться с тем, что какой-то «ирод» всё испортил?!.. Вечерами, когда сын засыпал, Оля оставалась наедине со своими мыслями и прокручивала раз за разом прошлое, не в силах найти тот момент, когда их брак стал рушиться. И всё чаще Белова приходила к мысли, что была слепа, наивно полагая, будто Саша не совсем такой, каким его видит бабушка — упоминание о «вертихвостке», которую он способен найти, ударило по свежей ране в памяти; светловолосая Анна — начинающая актриса, которая уже оказалась в одной постели с Сашей, всплыла в голове почти мгновенно. Оля видела её лишь дважды: в боулинге, вскоре после возвращения в Москву из заграницы, и в тот злополучный день, когда случилась страшная авария. Почему она не ушла от него ещё тогда? Может, надо было хлопнуть дверью, когда Саша, обезумев от своих подозрений, в невменяемом состоянии бросился на неё, подняв руку? Оля ведь ещё тогда почувствовала, как внутри всё сжалось, хоть и не подала виду — всё произошло слишком быстро: Макс перегородил Белову путь, закрыв её собой, и за это тоже отхватил свою оплеуху. Он ведь едва не убил Пчёлкина, с которым был знаком с детства — и чтобы поставить человека под ствол, Саше хватило всего лишь какого-то идиотского совпадения, из-за которого Витя не сел с ними в машину. «Разве этот человек способен по-твоему любить?» — спрашивал внутренний голос. И Оля молчала, хотя в глубине души у неё уже назревал ответ, который ей не нравился. Пугал. — «Посмотри, до чего он довёл и себя, и тебя. В кого ты превратилась? Вместо мечт о сцене и славы скрипачки, ты стала домохозяйкой с потерянным взглядом и колючим характером.» Обернувшись, Оля бросила взгляд на своё отражение, проведя пальцами по кончикам русых волос, собранных в хвост. «Разве о такой жизни ты мечтала?» Нет.

— Я же знала, кто ты, — заплаканная, в свадебном платье, Оля прижимается к нему, оставляя поцелуй на виске. — Просто я так тебя люблю…

И что он с этой любовью сделал? Променял на дешёвую актрису — красивую картинку без смысла. Или, может, для него был во всём этом смысл? Может, он таким был всегда, а она просто раньше не видела? На что она надеялась всё то время? Что в нём проснётся совесть и он возьмётся за голову? Трель домашнего телефона вывела из размышлений, заставив выйти в коридор. Оля оказалась возле аппарата раньше Елизаветы Андреевны — и это, наверное, к лучшему; бабушка уже не раз говорила, что её утомляет отвечать на звонки горе-зятя вместо внучки. А на том конце провода, действительно, оказался Саша, который, едва она успела произнести короткое «алло», выдал в ответ: — Привет. — Здравствуй, — она пыталась говорить спокойно, хотя, честно говоря, каждый разговор с Сашей для неё превратился в какое-то минное поле, где шаг влево, шаг вправо — и угроза… расстрела? Память слишком живо помнила тот день, когда Саша приезжал на дачу, чтобы поговорить. Хотя, по сути, тогда Белов всего лишь высказал ей, словно маленькой девочке, что она ушла от него «из-за пустяка», затем полез с вопросами о том, есть ли у неё кто-то — уж слишком твёрдо она держала при нём лицо, не выдавая слёз или мольбы о восстановлении их отношений. А потом… потом Саша сделал то, отчего у Оли до сих пор просыпалось внутреннее отвращение к человеку, которому она когда-то родила сына. Заломил ей руки, будто какой-то вещи, будто она — всего лишь шлюха, обязанная отдаваться по первому его зову. Ей были противны его прикосновения, попытки поцеловать её — в особенности, после того, как этими же губами он целовал другую. — Не отвлекаю? Оля сглотнула тугой ком. И практически сразу же следом натолкнулась на другой вопрос: — Как Ванька? — Нормально, — бросив короткий взгляд в сторону гостиной, Оля снова вернулась в комнату, прикрыв за собой дверь. Незачем сыну и бабуле слышать их разговор. — Мультики смотрит. — Передай ему, что я ещё диски подгоню, Макс завезёт, — в последние месяцы именно так происходила их коммуникация: Белов просто давал поручения охраннику и тот приезжал, привозя с собой игрушки или деньги. — Понятно, — тихий вздох. Пальцы на трубке сжались крепче. — Если это всё, то передам. — Оль, — Белов на мгновение выдержал паузу. На фоне его слов она услышала, как чиркнула зажигалка, и воображение нарисовало Сашу, который сидит, сжимая в одной руке телефон, а в другой — дымящуюся сигарету. — Может, поговорим уже наконец спокойно? — А я спокойна, — враньё. Маска. Потому что внутри всё сжимается, но она изо всех сил пытается виду не подавать. За годы брака, женщина успела усвоить одно: такие люди, как её муж, уловив слабость, давят только сильнее. — Просто тем для разговора не вижу, — кроме Вани, разумеется. Хотя порой ей казалось, что даже о сыне Белов уже не особо печётся, передавая всё через Макса. Видимо, у него настолько плотный график, что некогда теперь выбираться. Долетевшие из Москвы, слухи твердили о решении Саши готовиться и в ближайшем будущем баллотироваться в депутаты. Хотя об этом, конечно же, знали пока что лишь единицы. — Ну, может, тогда поговорим о нас? — А ты считаешь, что здесь ещё есть, что обсудить? Пауза затягивается на несколько секунд. Оля слышит, как Саша выдыхает сигаретный дым, и следом из динамика доносятся слова: — Оль, ну, чё ты бегаешь от меня, как девочка? Мы ж с тобой взрослые люди, как-никак… — на её губах от этих слов появляется горькая улыбка. — Сама же клялась — и в горе, и в радости, помнишь? Чё началось-то? — А ты, значит, не клялся? — тихо в ответ. Саша замолкает, не зная, что сказать. Как обойти так, чтоб не пришлось заново ворох всех неприятных тем наружу вытаскивать? Правда в том, что Оля этот ворох от себя больше не прячет — живёт и варится в этих мыслях на даче, пока Белов успешно отвлекается на рабочие дела и встречи с Анютой. — Прекращай, — даже сухо как-то выходит. — Думаешь, стоит оно того, чтоб рушить всё махом? Строить заколебаешься… Оля молчит, не отвечая. Смотрит в отражение зеркала, и память рисует, как, в этой же комнате, зимой он был здесь и пытался сломать её своим давлением. И Саша, уловив эту заминку на проводе, за молчание цепляется: — Оль, ну в самом деле: мы с тобой не первый год вместе. Ваньке отец нужен. — А тебя только сын останавливает? — Не перекручивай. — Так, ладно, — Оля глаза прикрывает, выдыхая. — Будем считать, что поговорили. Диски с Максом передашь, я запомнила. Пока, — и, прежде чем Саша успевает вставить ещё хоть слово, она звонок обрывает, оставляя его без возможности что-либо ответить. И, в отличие от предыдущих дней, в этот раз телефон не звонит снова спустя несколько секунд — Белов больше не гонится за разговором, и Оля принимает это, как факт. Их брак трещит по швам — с этим, кажется, уже пора окончательно смириться.

***

Время неслось с оглушительной скоростью — Ире казалось, будто кто-то незаметно нажал на какую-то кнопку, заставив его так быстро промчаться мимо, а всё потому, что этой осенью Пчёлкина впервые столкнулась с осознанием, что её дочка повзрослела, пополнив ряды первоклашек. Было непривычно видеть дочку такой — в школьной форме, которую они с Витей купили, Юля выглядела слишком серьёзно для своих шести лет, которые исполнились чуть больше месяца назад.

Первое сентября было наполнено суетой и шумом. На улицах то и дело можно было встретить родителей, торопливо ведущих своих детей за руку по пути к знаниям — от малых до взрослых, в толпе прохожих можно было без особого труда разглядеть школьников. Кто-то из них сядет за парты в этом году в последний раз, а для кого-то этот этап жизни только открывает свои двери — в числе таких малышей-первоклассников были Филипп Филатов и Юлия Пчёлкина.

Ира, стоя в толпе родителей вместе с Витей и Томой, пыталась сдержать внезапно навернувшиеся слёзы от осознания, что её дочка успела так вырасти. Казалось, только вчера она впервые взяла её на руки в стенах роддома — крохотную и беззащитную — а уже сегодня она идёт в свой первый класс.

Тамара, в общем-то, испытывала те же эмоции, но на порядок сложнее. Год назад, когда вопрос о первом звонке Фили поднимался в разговорах, женщина решила, что хочет, чтобы в этот день рядом с ними был Валера. Продлив на целый год детство для Фили и занимаясь с сыном самостоятельно, когда было время, Тома не думала, что этот год так быстро промчится. Валеры не было рядом — и от этого Филатовой было только сложнее.

Надо отдать должное, что сама детвора, стоя друг с дружкой плечом к плечу, держа букеты с цветами, выглядела оптимистичнее взрослых, уже договорившись между собой делить на двоих не только класс, но и школьную парту.

Когда торжественная линейка подошла к концу и учителя стали заходить вовнутрь вместе с детьми, первоклассников уводили одними из первых.

Пчёлкин в этот момент, глядя на дочку с ранцем на плечах, помахал ей рукой и перевёл взгляд на стоящих рядом женщин.

— Дамы, ну вы чего? — Ира и Тома, обе, будто сговорившись, стояли с мокрыми от слёз глазами. — Выдыхайте, вы детей в школу провели, всё самое интересное только впереди, — Пчёлкин обнял их, пытаясь подбодрить. — Том, Валерка поправится, и на выпускном у Фили ещё спляшет лучше всех, отвечаю…

По вискам внезапно ударило грустное осознание, как будто она пропустила какой-то важный отрезок из жизни своей малышки, хотя, на самом деле, всегда старалась быть рядом. Наблюдая за дочкой, которая теперь старательно выводила в тетради буквы, после складывая выполненное домашнее задание в школьный рюкзак с Симбой — любовь к этому мультфильму победила все заверения продавщицы в магазине о том, что девочки обожают барби — Ира невольно, снова и снова, ловила себя на мысли, что её работа и лечение, прошедшее несколько лет назад, отняли многое. С этим осознанием соседствовало сожаление об упущенных моментах и горький, липкий страх, что подобное может не повториться. Что она может не стать мамой снова. С того самого дня, как её беременность не подтвердилась и она сказала об этом Вите, муж ни разу не поднимал тему второго ребёнка как что-то срочное. Пчёлкин пытался не давить на супругу — и, в общем-то, Ира чувствовала его поддержку, помнила заверения Кати о том, что не стоит себя накручивать, но на деле следовать этим советам было гораздо сложнее, чем на словах. Проходя по улице, Ира теперь всё чаще замечала женщин, которые гуляли со своими маленькими детьми в колясках или ведя тех за руку. Порой, засмотревшись на очередного малыша, умилительно улыбающегося окружающему миру, Ира чувствовала, как грудную клетку будто пронизывала невидимая острая игла, попадающая в сердце уколом вины. Анализ крови, назначенный Катей, она сдала — результат никаких отклонений не выявил, и тётка Белова, ознакомившись с медицинскими показаниями, вынесла вердикт, что всему виной, скорее всего, был стресс, которого в жизни каждого человека хватает всегда. А если уж подумать о том, что доводилось переживать порой Ире, будучи связанной с не очень спокойной работой и уж точно неспокойной деятельностью мужа, то такой конфуз вовсе не был удивительным. Катя рассказывала о гормональных сбоях, которые могут случаться у каждой второй женщины по многим причинам; о том, что организм, даже после лечения химиотерапией, способен выносить и родить здорового ребёнка — тем более, что после этого самого лечения прошло уже несколько лет. — Конечно, некоторые риски и последствия твоей болезни, увы, есть, но сейчас я не вижу никаких проблем, которые могут возникнуть с зачатием. Просто постарайся поменьше думать о результате и побольше получать удовольствия от самого процесса, — последними своими словами Катя, всегда говорившая всё прямо и без приукрашивания, вызвала у Иры лёгкое смущение. Ира прокручивала эти слова и пыталась себя успокаивать этим — и иногда казалось, будто это помогает, но потом… Потом перед глазами мелькали детские вещи в каком-нибудь торговом центре, куда Ира выбиралась вместе с Юлей на выходных, дабы провести вместе время в компании с Томой и Филей, либо же с Витей, — и она волей-неволей снова задумывалась об этом втором ребёнке. Увы, такие мысли слишком быстро обрели клеймо «проблемы» в голове. Ира пыталась не акцентировать на этом внимание и уж тем более не напрягать этим лишний раз Витю, но кто-то свыше, будто нарочно, всё время сталкивал её с этим. Надо было отдать должное мужу — Пчёлкин, если замечал подобные моменты тревожной задумчивости, оказываясь рядом, прижимал Иру к себе, пытаясь вселить в неё уверенность, что рядом с ним ей можно быть любой. И слабой — в особенности. Однако, даже в те моменты, когда ему удавалось завладеть её вниманием и телом, внутри сидел навязчивый страх, всплывающий почти неосознанно на периферии сознания. Что, если у неё всё-таки не получится забеременеть?.. И в такие моменты Ира ненавидела себя за эти мысли — закрывала крепко глаза, зажмуриваясь, пытаясь отключить собственное внутреннее «я», оставив лишь ощущение Витиных рук на своём теле. Неосознанно и, конечно же, не специально, «масла в огонь» подлил сегодняшний поход в гости к Пчёлкиным-старшим. Поначалу Ира радовалась, когда они в полном составе смогли выбраться к свёкрам, но радость эта пошатнулась, стоило Виктории Родионовне за чашкой чая с яблочной шарлоткой поделиться новостями. — Мам, а чё у вас там конфетти на лестнице от хлопушек — кто-то к Новому году уже готовится? — Ой, а это к Нине из квартиры напротив дочка вчера приезжала, — Виктория Родионовна улыбнулась. — Они с зятем уже третью внучку из роддома привезли, а Нина с Лёшей их так встречали, — Ира при этих словах, поймав на себе взгляд Вити, выдавила слабую улыбку, не желая показывать, что что-то не так. Виктория Родионовна же, глядя на Юлю, ласково улыбнулась: — Нина как внучку показывала, я сразу нашу девочку вспомнила, какой она была… Даст Бог — и мы с Пашенькой доживём до ещё одной внучки или внука. Ира почувствовала, как Витя под столом взял её за руку, сжав пальцы своими — и этот молчаливый жест поддержки позволил ей снова улыбнуться. — Мать, — Павел Викторович, сидя напротив Иры и Вити, уловил, что сказанные слова вызвали лёгкое напряжение, а потому поспешил вмешаться: — Хорош молодёжь агитировать, они и без нас разберутся. — Витюша, Ирочка, я же ничего такого не имела ввиду, — Виктория Родионовна тут же покачала головой. — Просто вы же такие молодые ещё, и Юленька вон у вас какой красавицей растёт, а дети — это же счастье. Мы в своё время, жаль, слишком поздно дождались этого, — Пчёлкина-старшая в детях души не чаяла, а потому жила с горьким сожалением о том, что самой ей посчастливилось стать матерью только раз. Возможно, если бы на их с мужем долю не выпали те тяжкие годы, прожитые ими в молодости, у них всё могло быть по-другому, и у Вити был бы сейчас брат или сестра. — Вы простите, если я не то что-то сказала… — Что вы, Виктория Родионовна, — Ира свободной рукой потянулась к ладони свекрови, накрыв ту своей. — Всё хорошо, — вот так просто, с улыбкой, хотя внутри всё сжималось от мысли, что Пчёлкины-старшие, вне всяких сомнений, были бы счастливы узнать о пополнении в их семье. И Вите, в самом деле, повезло с такими родителями, — и с тем, что он всё ещё может быть рядом с ними, разговаривая вот так, за чашкой чая; а не стоя молчаливой тенью возле памятника или креста с фотографией. Однако, уже по дороге домой, сидя в машине, Ира смотрела в окно и прокручивала в голове всё это, пытаясь сдержать собственную вину. Витя, ведя машину, время от времени бросал на жену взгляды и молчал, понимая, что говорить сейчас что-то будет излишним — да и не хотелось ему возвращаться к этой теме при Юле, которая на середине пути переключила внимание родителей на рассказы о том, как ей нравится в школе. — А ещё мне Дима медведя своего подарил. — Какой Дима? — Витя, до этого слушавший дочку вполуха, следя за дорогой, чуть напрягся. — Одноклассник. Мы с ним уже три дня за одной партой сидим, — увы, соседство с Филей продлилось недолго, потому как учительница, быстро смекнув, что Пчёлкина и Филатов любят разговаривать друг с другом, решила рассадить их. Теперь Филя сидел сзади и разговаривать с ним было проблематично, но зато на переменах у них появился ещё один друг для игр. Пчёлкин едва заметно усмехнулся, чуть покачав головой, а затем, выдержав паузу, произнёс: — Ты там передай этому Диме при случае, что у тебя папка есть, он и сам плюшевое царство регулярно пополняет, — Ира, услышав слова мужа сквозь ворох собственных мыслей, не сдержала слабой улыбки. — Принцесса, ты хоть «спасибо» сказала? Юля в ответ кивнула. — Он хороший. И у него тоже кот есть, — Витя покосился на Иру, без слов, одним взглядом говоря «ну и ну». — Понятно, значит, у вас уже немало общего, — Пчёлкина улыбнулась дочке, бросив на неё взгляд через зеркало в машине. Позже, когда они приехали на Смоленскую площадь и Юля побежала в детскую играть с Тихоном Львовичем — кот, соскучившийся в одиночестве четырёх стен, встречал семейство у порога радостным мяуканьем — Ира, сняв туфли, прошла в спальню, поймав себя на мысли, что чертовски устала за этот день. — Нет, ну я в шоке, — Витя, появившийся рядом спустя несколько секунд, метнул взгляд в сторону коридора, ведущего к детской. — Слышала? У неё там уже какой-то поклонник нарисовался. Вот те раз… — Да ладно тебе. Этому поклоннику максимум семь лет. — Рановато поклонники эти созревают, — Витя, конечно, знал, что его принцесса умеет привлечь внимание, но как-то было не по себе. — А это ещё даже не переходный возраст… — Вспомни себя, — Ира слабо улыбнулась. — Я в первом классе девчонкам медведей не дарил. — А за косички дёргал. Витя слабо улыбнулся, понимая, что спорить тут бесполезно. …Спустя примерно полтора часа, когда Юля в обнимку с Тихоном Львовичем уснула в своей комнате, — в чём Пчёлкин убедился лично, укрыв дочку одеялом — оказавшись в спальне, Витя подошёл к жене со спины и обнял её за талию. Ира на секунду прикрыла глаза, однако, в её теле всё же чувствовалось то самое напряжение, сидевшее внутри тяжёлыми мыслями. И он это тоже почувствовал. — Ты из-за мамы расстроилась? — тихий вопрос долетел до неё, заставив приоткрыть глаза. — Да нет. Твоя мама — последний человек, который хотел бы чем-то уколоть. — И всё-таки, я же видел, что тебя это зацепило, — и прекрасно понимал, что тема детей после недавних событий для Иры более острая, чем это может показаться на первый взгляд. Ира, почувствовав подбородок мужа на своём плече, только тихо вздохнула, не повернув голову. И только спустя ещё десяток секунд всё же произнесла: — Ты прав. Витя на это не стал ничего говорить, посчитав, что лучше любых слов будет поцелуй в плечо — этот жест вызвал лёгкую дрожь по женскому телу. — Просто… я не думала, что это будет так сложно, — Ира не уточняла, что под «это» имелось ввиду конкретное слово «забеременеть», но Витя и так понял. Уловил, как при этом её взгляд опустился вниз. — Сложно — не значит же «невозможно». — Я понимаю. — И мы справимся, — Пчёлкин, в отличие от жены, не думал прибегать к плачевным выводам, хотя за последний месяц думал немало. Если понадобится, то Витя сделает максимум — найдёт врачей, подключит все возможные средства, да хоть что угодно; но они смогут. Он в это верил и хотел, чтобы она тоже верила. А пока… пока просто нужно быть терпеливыми и понимать, что всему своё время. Ира, чуть отстранившись, обернулась к мужу, заглянув в голубые глаза и найдя в себе силы спросить: — А если нет? — Не «если». В тебе сейчас просто говорит страх, — прошептал в ответ. — Катя же сказала, что у нас есть все шансы. Не думай о плохом. — Я пытаюсь… Витя притянул её ближе к себе и поцеловал, обхватив рукой за талию. Ира без промедления ответила на поцелуй — её ладонь скользнула к щеке мужа, коснувшись подушечками пальцев выбритой кожи, а после — чуть ниже, уже к шее. Большой палец остановился рядом с кадыком, чуть очертив круговыми движениями — Витя напрягся и почти сразу же подхватил её на руки, спустя мгновение уже подтолкнув к кровати. А дальше для Иры всё происходило, будто в тумане — в отдельном мире, принадлежащем только им двоим. Каждое его прикосновение вызывает рой невидимых мурашек, которые расползаются по телу, заставляя вздрагивать. Витя слишком хорошо её знает, слишком сильно изучил её за всё время, что они вместе. Например, Пчёла не ошибётся, если поставит на кон всё и скажет, что его жена сходит с ума, когда он целует её в шею. Он будет прав, если, усмехнувшись, добавит, что иногда Ира любит «пожёстче» — и они позволяют себе это вдвоём, точно зная, что никаких границ не будет разрушено. Но сегодня он с ней другой — и от той нежности и неторопливости, с которой муж посыпает её кожу поцелуями, Пчёлкиной хочется заставить весь мир замереть. Она смотрит на него, не говоря ни слова — и чувствует, как под его взглядом краснеет. И он, замечая это, только тихо усмехается, а в голубых глазах мелькает знакомый и хитрый блеск, который сменяется оттенком нежности. Пчёлкин переплетает их пальцы, продолжая посыпать тело Иры слабыми точечными поцелуями, из-за чего она невольно выгибается. Когда с женских губ срывается тихий стон, он на мгновение замирает, ловя себя на том, что этот звук заставляет ощутить лёгкую боль внизу живота — сладкую и напряжённую. — Посмотри на меня, — тихо, но отчётливо. Ему хочется видеть её взгляд, который она, смущаясь, время от времени норовит отвести в сторону. Хочется, чтобы здесь и сейчас для Иры не существовало ничего и никого, кроме них двоих. Хочется, чтобы она хотя бы немного отпустила свои внутренние страхи и стереотипы, которыми успела себя нагрузить. В Витиных глазах нет ни капли напряжения — только чистая и глубокая нежность. Та самая нежность, с которой смотрят на человека, которого любят и принимают со всеми недостатками, сторонами, факторами, и прочим. И в эту секунду Пчёла думает о том, что, даже если у них не получится — с чем он будет бороться до последнего — это всё равно ничего не изменит. Он будет рядом с ней, он её больше никогда не оставит. Витя знает, каково жить с мыслью, что он её потерял, и второго такого точно не допустит. Первый толчок заставляет Иру выгнуться ещё больше — она поддаётся бёдрами ему на встречу, подстраиваясь под его ритм с первых секунд, пытаясь сделать так, чтобы им обоим было хорошо. А Вите уже и так слишком хорошо от осознания, что она рядом. Живая и настоящая. Его жена. Единственная женщина, которая заставила его мир по-настоящему перевернуться. Ира цепляется пальцами за его плечи, оставляя следы-полумесяцы от ноготков, но Витя даже не чувствует боли. Губами скользит по её шее, сжимая руками талию, то замедляясь, то ускоряясь снова, но в каждом движении и прикосновении им движет не просто азарт или даже не страсть. Это гораздо сильнее: чувство, заставляющее сердце ускоряться вне зависимости от того, что происходит. Любовь. Он, когда-то смеявшийся над влюблёнными, полагая, что это всё не так важно, сейчас чувствует её тело и мышцы, сжимающие его изнутри — и ему хочется застыть в моменте на целую вечность. Кровать едва слышно поскрипывает под их телами — Ира прижимается к нему ближе, теперь уже сама касаясь губами его шеи, и изо рта Пчёлкина вырывается тихий рык. Она его с ума сведёт — или он её; впрочем, какая разница?.. Маски слетают, переставая иметь значение, уступая место предельной откровенности. Они целуются, переплетая пальцы, и оставляют друг на друге новые и новые отметины, которые после будут напоминать об этой ночи. Напоминать о том, что они, даже несмотря на все трудности, всё ещё есть друг у друга. И в горе, и в радости. Разрядка наступает мгновенно — тело сковывает короткий спазм и Ира замирает, спустя короткую долю секунды ощущая, как наслаждение волнами проходит сквозь неё. Мышцы сжимаются сильнее — непроизвольно, но точно, доводя практически сразу до оргазма и самого Витю. Несколько секунд они просто лежат вот так, друг с другом, восстанавливая дыхание, а после Пчёла перекатывается на кровать рядом, переворачиваясь на спину. Рука тут же подтягивает её за талию ближе к себе, крепко и надёжно фиксируя рядом. Большего сейчас совершенно не нужно.