Чернобог

      Ещё стоя в аэропорту Новосвирьска, Светка твердо пообещала себе, что не будет пить с этими алкашами. Хотя внутренний голос ехидно нашёптывал ей: «до выгрузки в лагерь не будешь, а там втянешься, и как обычно». Светка могла спорить с ним сколь угодно, но, зная повадки интеллигентов, вырвавшихся в дикую природу, понимала: отвертеться не получится.       Теперь же она сидела под затирханным тулупом егеря Спиридонова со фляжкой спирта и методично глотала его, почти не думая, пока на заднем плане шло импровизированное расследование. Трупы выловили из ручья и притащили в лагерь. Светка выступала одним из двух главных свидетелей случившегося. Под боком у Касаткиной с тем же рвением напивался Толик. Хоть он и не купался в ледяной воде, но старательно изображал стресс. — Я изначально был против того, чтобы трогать тела до приезда ментов! — спесиво заявил профессор Кривоглядов, — это разборки эрси, и точно не наша забота! Они, не ровен час, ещё сюда явятся мстить! — Предлагаешь отнести трупаки обратно, Митрич? — хлопнул его ладонью по груди Пал Палыч. — Ну валяй. Угрюша обрадуется халявному мясцу. К утру их тут уже не будет.       Угрюшей Палыч нежно кликал медведя. Кривоглядов не нашёлся, что ответить, и примолк, тогда как Инесса Генриховна Лихоимцева, антрополог группы, уже вовсю замеряла мёртвого эрси. Около неё торчали пятеро аспирантов и слушали, раскрыв рты. — Рост метр восемьдесят один, — вещала профессорша, — ничего себе, крупный экземпляр! Длина основания лица — сто семь с половиной, скуловой диаметр — сто сорок три...       Ну ещё бы она не скакала над телом. Когда представится другая возможность замерить эрси и взять образцы тканей? Из живых представителей народности у Генриховны были данные только по Каримычу, и тот смеялся над нею, дескать, она на бескормицу и полукровке рада. Эрси наотрез отказывались от любых измерений, боясь привлечь злых духов-келе. И по той же причине никогда не называли своих настоящих имён. Впрочем, как знала от научника Светка, у этих настоящих имён и перевода-то не имелось. Набор звуков. — Несмотря на рост, типичный представитель пельмено-сосьвинской ветви этноса, — вынесла вердикт Лихоимцева. — Элементы одежды указывают на обычные для эрси орнаменты, вглядитесь. Вот, — она поднесла фонарик с лупой к закорючкам на поясе мертвеца, — символы жизни, клиньями вверх, а вот, напротив — символы смерти, клиньями вниз. На правом предплечье татуировка сажей — силуэт птицы, предположительно ворон.       Светка насторожилась и, обернувшись, вгляделась в полуизъеденную тлением татуировку на руке мертвеца. Ворон в верованиях эрси символизировал связь мира живых с миром духов и служил посланником Куль-Отыра, хозяина эрской преисподней. Касаткина знала это от Каримыча, и ровным счётом потому, что подобное украшение на предплечье носил он сам — помимо других вдолбленных в кожу защитных орнаментов. Помнила об этом и Инесса. — Крайне занятный экземпляр, даже не хочется отдавать тело судебным экспертам, — посетовала она. — Ага, — пьяно рыгнул Палыч. — Ты бы его заспиртовала для музея, Инесса! Та поправила очки и сделала губы дулькой. — А тебе бы всё спиртовать, Спиридонов. И всех.       Аспиранты Лихоимцевой, Толик и Костик, в два голоса заржали, а Палыч необидчиво пожал плечами. — Второй труп так и не удалось освободить от экипировки?       Светка вздохнула и глотнула спирта, с неприязнью косясь на блестящий шлем практически вровень с её лицом. Нет, не удалось, она уже знала, что на пепельно-серой, в цвет сумрака одежде её первого знакомца не отыскалось ни молнии, ни завязки, ни заклепки, ничего. Сплошная броня. И шлем, сколько ни пытались стрясти с головы несчастного, тоже никак не поддавался. — Неважно. Не хотелось бы портить работу следователям. Костя, будь добр, принеси рентген. И, полагаю, забор образцов тканей мы сможем произвести, если немного надрежем слой термобелья на шее. — Генриховна, невзирая на возражения Кривоглядова, рассекла перочинным ножиком ткань, достала пробирку и иглу, примерилась между ворсинками одежды и уверенно всадила заборник трупу в горло. Наморщила лоб, покрутив в пальцах искривленную иглу, взяла новую, решив действовать аккуратнее. Но светлая кожа трупа, видневшаяся из разреза, никак не хотела протыкаться. Лихоимцева изгалялась и так, и эдак, но, в итоге сломав и вторую иглу, осталась ни с чем. Распечатала третью.       Тут уж и Светка встрепенулась, нехотя глянула на мучения профессорши. — Необычно, — самообладанию Генриховны можно было позавидовать. — Кожа, как... как не из эпителиальной ткани сделана. Хотя на вид ничего особенного. И состояние — изумительное! Предположу, что условия внутри оползневого кармана могли неким образом законсервировать конкретно этот труп. Он выглядит свежим, хотя и явно подвергшимся влиянию низких температур. Очень интересно! Ксеноморф какой-то.       Она ограничилась тем, что приложила к оголённому участку шеи трупа оксиметр. — Невероятно, коллеги! Уровень сатурации¹ — семьдесят пять! Где вы видели такие трупы? — она ещё разок подергала беднягу за шлем. — У него точно нет пульса?       Палыч сокрушенно покачал патлатой головой. Учёные...       Сразу после этого Костик притащил портативный рентген. Под тело подоткнули полотно с фосфорным покрытием и принялись снимать во всех проекциях. Генриховна, увлекшись процессом, давала указания: усилить приглушение металла, увеличить чёткость, охват области. Потом заявила: — Второй объект становится еще более интересным. Ни одной сколько-нибудь поврежденной кости! И это при попадании в многометровый оползень, как вам? — Инесса, — устало зевнул Палыч, — ты бы выпила уже, а? Всё равно тебе их не отдадут. Не менты увезут, так эрси завтра припрутся за своим. Сама знаешь.       Лихоимцева, слыша его увещевания, только несговорчиво окрысилась и ускорилась с завершением исследований тел.       Ментов ждали завтра к обеду. В ночь из областного пункта, естественно, никому выезжать не хотелось. Застрять чёрте где в канаве в машине, сплошь облепленной гнусом, было намного реальнее, чем благополучно добраться до местонахождения тел. — Да отморозки за ночь никуда не денутся, — рассудил Спиридонов. — Полежат себе оба в исследовательском шатре до утра. А утром сдадим их, и делов. Оползни на Качурке обычная история, не повезло парням просто.       Отсутствие близ ручья мотоцикла тоже никого не смутило. — Он может быть раскатан породой на протяжении десятков метров, — объяснил Кривоглядов. — Либо отыскаться позже. Света, идите с ребятами спать, больше тут делать нечего.       Светка с радостью убралась к себе в палатку. Заснуть даже после выпитого не получалось. Касаткина лежала тихо и зачем-то прислушивалась к звону гнуса за тканевым пологом. Она наверняка и так бы не сомкнула глаз в эту первую, до крайности светлую июньскую ночь, к тому же, вне кровати. А после сегодняшнего купания и открытия — подавно. Светка всё думала: что же произошло перед оползнем с этими двумя? И почему один оказался весь изломан, фактически, перемолот огромной каменной мельницей, а другой всего лишь замёрз? Насмерть. Светка вспомнила сведенную холодом руку в перчатке. Будто мотоциклист погиб, держа в ней какое-то оружие, и только потом, уже в лагере, немного ослабил хватку.       Ослабил хватку. Невольно на память Касаткиной пришла легенда, которую она услышала осенью на кафедральной попойке от Каримыча. Аккурат после проведённой конференции. Помнилось, что научник, ни с того, ни с сего, как он любил это делать, собрал морщинками широкие скулы в странной улыбке, присмотрелся к рефракции льда в стакане с бурбоном, и выдал: — А хочешь, Светоч, услышать древнюю эрскую легенду?       Светке, конечно, хотелось. Что за вопрос! Каримыч опрокинул в себя виски, вытер губы и принялся вещать. Обычно он бывал неразговорчив, но тут его отчего-то понесло. И голос притом у него звучал так мягко, бархатно, убаюкивающе. Аж жуть пробирала. — Однажды на Качурке, как говорили старые, родился великий шаман. Был он силён и смел, осторожен и удачлив в происках и в обращении с духами. И однажды опросил шаман духов: есть ли в мире хоть один, равный ему в силе? И духи облетели тундру и тайгу, и всю землю до большой воды, чтобы узнать это. Возвращались к шаману один за другим и провозглашали: нет тебе равных, великий шаман! Только самый последний дух, залетевший очень далеко, сказал: я нашел равного тебе, он живёт за много дней на юг, в иных краях. И замыслил шаман повстречать равного себе, чтобы биться с ним день и ночь. Чтобы одолеть его и стать самым сильным и влиятельным шаманом на свете. Только как же заставить противника выйти на поединок? И тогда придумал шаман похитить с неба солнце. Ведь оно — радость для всего мира. И разнёс шаман весть по тундре: он вернёт светило на небосвод, только если равный выйдет с ним на бой. И второй великий шаман услышал весть. Он преисполнился смелости и вышел на бой. Дни и ночи длилась битва. То один шаман был близок к победе, то другой. Но каждый раз у противника находились силы продолжать сражение. Они до сих пор бьются в небе, и те сполохи, что мы видим ночами, свидетельствуют об их нескончаемой битве. И солнце то появляется, то исчезает за горизонтом. Это потому, что ни один из двоих не может одержать победы. Говорят старые, что они будут биться до скончания веков.       Светка, как тогда, в аудитории, уставленной столами со снедью, боязливо сглотнула. Что и говорить, легенды у эрси мрачноватые, как сам край. И к чему было сейчас вспоминать именно это? «Парни просто попали в беду, некому было помочь им, — убедила она себя. — Завтра их увезут, и мы пойдём к мегалитам. И всё наладится».       И будто возражением на её мысли за стеной палаточного полога, перебивая гул комариных крыльев, раздался чей-то надсадный кашель. Затем темноту прорезал луч фонаря, причём, такой мощности, что высветил Светкину палатку через антимоскитный полог насквозь. У участников экспедиции, разумеется, имелись с собой фонарики, но Светка никогда ни у кого не видела настолько яркого, необычно синего. Касаткина вжалась в спальник и замерла. Следом она различила лязг мотоциклетной экипировки о скальную породу, тихую ругань чужим голосом и удаляющуюся аккурат от исследовательского шатра нетвердую поступь бутс.