Чернобог

      Илья, как и обещал, вернулся поздно вечером. Причём — не удосужился объяснить, как ему удалось это сделать — не было слышно ни шума двигателей, ни топота оленьих копыт. Преодолеть в одиночку сотню километров, да ещё и за столь короткое время Светке казалось нереальным. Но Айвазов вернулся в самом отвратном настроении, и его не стоило донимать дурацкими расспросами. Илья просто вышел из ельника, подсел к костру, растолкав плечами аспирантов, и попросил у Костика гитару. От Ильи тянуло спиртным, но он был скорее уставшим и прибитым, чем пьяным. Зная о приятном голосе доцента Айвазова, ему охотно доверили музыку, и Илья не отказал себе в любимой песне. — Идёт смерть по улице, несёт блины на блюдце, кому вынется, тому и сбудется. Тронет за плечо, поцелует горячо, полетят пикейки из-за пазухи долой¹...       Кривоглядов, оправдывая звучную фамилию, враждебно косился на Айвазова, но остановить мрачную песню не рискнул. Тем более, что Инесса решила подпеть Илье, Толик, Костик и Светка тихонько присоединились к ним. Добротную допотопную песню знала вся кафедра. — Моя мёртвая мамка вчера ко мне пришла, всё грозила кулаком, называла дураком. Предрассветный комар опустился в мой пожар, захлебнулся кровью из моего виска...       Светка высоким голоском вторила научнику, в очередной раз подмечая, с каким неизменным надрывом он поет этот куплет.       ...Илья воспитывался в детском доме и ни от кого не скрывал сиротского прошлого. Даже, кажется, гордился им. Но тут было, чем гордиться. Касаткина не понимала, как можно пробиться в науку из той полукриминальной, жестокой среды, в которой до сих пор растут брошенные и осиротевшие дети. Но Илья вышел до странности здравомыслящим и упорным человеком, что неизменно восхищало в нём. Уж такой, как он, мог бы и из состояния «маугли»² пробиться в учёные!       Светке самой не слишком повезло с родными, хотя все они здравствовали. Когда ей было двенадцать, папа уехал на стажировку во Фретцию, да так там и остался. Завёл вторую семью, поставив мать перед фактом. Та от безысходности начала срывать злость на взрослеющей дочери, по большей части оттого, что та уродилась похожей на неверного отца. А потом, года через три, мама обзавелась дядей Толей, родила Машку и всем резко стало не до душевных переживаний старшенькой. Папа тоже вскоре прислал новость о рождении сына, которого Светка так и не увидела. Просто из отстутствия желания ехать знакомиться. К пятнадцати она ударилась в научпоп, увлеклась археологией, вызнала в интернете, где в настоящий момент идут раскопки. И напросилась волонтером на Калтай. — Ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя...       Первая Светкина экспедиция, несмотря на трудности, стала для неё глотком свежего воздуха и первой удачной попыткой вырваться из дома. В то лето она должна была, как и во все прочие, ехать к бабке на дачу окучивать картошку. И она с удовольствием вспоминала, как вытянулись лица у мамы и дяди Толи от её слов о поездке на Калтай. — Да, капища будем раскапывать, — непринужденно заявила новоиспечённая археологиня. — К школе вернусь.       Семья недолго спорила с её решением. В экспедиции кормили и присматривали, так что шанс сбагрить дочь-подростка нахаляву на целое лето было решено использовать на все сто. Вернее, до сентября. Так Светка впервые и окунулась в грязь. Впрочем, на Калтае как раз было сухо, глинисто, ветрено. А ещё там случился Каримыч. Который в первый же день напугал ротозействующую на раскопе Светку, возникнув перед ней, как чёрт из ящика, со связкой суслячьих тушек в одной руке и силком в другой. Он, как и сейчас, был обрит налысо и очень грозен. Светка не на шутку перепугалась, как ей показалось, недружелюбного местного жителя, вскрикнула и упала прямиком в раскоп. — Ты что тут делаешь? — прогремел вопрос. — Я... Археолог. Вот, — Светка барахталась в сухой глине, наматывая на себя защищавшую раскоп плёнку. — Да брысь ты отсюда! Археолог! — Илья отловил её за руку и вытащил из ямы. — Это я археолог, а ты — маленькая пакость! — Я волонтер! — возразила Света. — Из Новосвиря... — Ты? — черноглазый и злой мужик подался вперёд, и Касаткина чуть опять не улетела к древностям. — Да держись ты на ногах! Совсем Иван охренел, берет детей в волонтёры! — Я... Мне пятнадцать! — Светка выровняла очки на лице. — Я официально записалась на... — Какой пятнадцать! Лгунья! Тебе от силы тринадцать, а то и меньше!       На это Касаткина не нашлась, что ответить. Она сызмала отличалась миниатюрностью и худобой, под стать отцу, и в пору взросления смотрелась дитём. Потому ей оставалось только густо покраснеть и насупиться. Илья всё сердился. — Пойдём-ка в лагерь! Я опрошу народ. И если ты тут шастаешь просто так... Ух, попадёт твоим родителям! — стальной хваткой он схватил Светкино запястье, так что ни вырваться, ни отбиться. Незадачливая археологиня посеменила за ним. Правда, родители так ничего и не огребли, поскольку выяснилось, что Светке впрямь пятнадцать, и она вписалась волонтером. Зато геморрой обрёл Илья. — Да куда её девать? Иван! — он бегал за Кривоглядовым, тогда ещё не полностью лысым. — Ты видел, кого ты брал? Как она электролопату удержит своими птичьими лапками? — Я у бабушки пять лет картошку копала! — пропищала Светка.       Илья глянул на девочку своим фирменным уничтожающим взглядом, и та забыла на время выяснения отношений с Иван Дмитриевичем, что у неё во рту имеется такой кусочек вялой плоти, как язык. — Илья, бюджет мизерный, рабы за еду нам нужны. А вдруг в ней есть исследовательская жилка? — отпирался Кривоглядов. — Она сама, как жилка! — Илья тряс на Светку рукой с неведомой ей татуировкой. — Ты не мог набрать крепких ребят? — Я взял всех, кто заявились, — фыркнул Иван Дмитриевич. — Слушай, Айвазов, тебе какое дело до неё? Пусть покажет себя, а ты занимайся своей работой. Не к тебе же она приставлена.       О-о-о, как же он ошибся! По известным одной судьбе причинам на Светку день за днём начали сыпаться замечания и наставления именно от Ильи. Касаткина осваивалась на раскопе, орудовала электролопатой, делала глупые ошибки, навроде «вы про тот ржавый гвоздик? Я его выкинула во-о-он туда» и до крика пугалась найденных мертвецов, веселя весь лагерь. В итоге Илья прицепил её к себе хвостиком, не разрешая ни шагу в сторону, и обучал всему, что должен знать археолог. Светка оказалась дотошной и понятливой. И к концу очередного дня Айвазов, отвечая на очередное «а почему?», мычал и мученически тёр виски. Словом, ближе к сентябрю Светка покидала наставника с неподдельной грустью и читала в его чёрных глазах несказанное облегчение.       И была очень рада увидеть его там же, на раскопе, на следующий год, а Илья сделал вид, что он её не помнит. Убежал в степь и, угрожающе косясь на Касаткину, потрошил тушки сусликов, с размаху вытряхивая из них внутренности. А потом Светка помогла приготовить мясное рагу на костре, и таким образом отпраздновала возвращение в грязную научную среду. — Светило солнышко и ночью, и днём, не бывает атеистов в окопе под огнём. Добежит слепой да победит ничтожный, — тут Айвазов перешёл на горловое пение, эпатировав всю компанию, — такое вам и не сни-и-лось!       Светка заулыбалась, прижимаясь к плечу научника и благодаря бога за возможность сидеть с ним вот так: совсем уже взрослой, на священной земле его народа под антимоскитным пологом с отверстием для дыма наверху, попивая крепкий алкоголь в кругу маститых учёных. — Илюша, — пьяно рыгнул Спиридонов, как только Айвазов допел «Дурачка», — ты вот скажи. Ты живешь в городе. В цивили-зации, — он с трудом выговорил словечко, — а я в глуши. И всё равно, я толстый, а ты жилистый. Это от твоих корней эрсейских так? Ваши все поджарые. Какой тут секрет, а? — егерь похлопал себя по свисающему момону. — Рот зашей, Палыч. Весь секрет, — бросил Илья, вызвав всеобщий смех, и больше прочих — у Инессы. — Хорошая идея — зашить рот Спиридонову, — встряла она. — Сразу так тихо станет. — Ой-ой-ой, — окрысился на профессоршу Палыч и продолжил донимать Айвазова. — Илюш. А ты почему Каримович? Не эрсейское отчество какое-то, а бусурманское. У тебя отец, что ли, тьмирец был? — Я не Каримович, — пролетел пальцами по струнам тот. — И не Илья, — буркнул изрядно набравшийся Кривоглядов. — А кто ж ты есть? — хохотнул егерь. Илья зорко глянул на него и наиграл мотив следующей песни. — Не, стоп. Не заминай вопрос. Должен же я знать, с кем пью! — Палыч рукой сжал гитарный гриф. — Ты меня уважаешь? Если да, назови своё имя! Как там тебя... Мамка звала!       Светкино сердце заколотилось в грудину. Она не поняла, зачем егерь нарывался на конфликт. Илья отжал гитару и процедил, не сводя глаз с пьяного лица Палыча: — А за что мне тебя уважать? За то, что ты мою ученицу с серийным убийцей один на один оставил? Это не твоя заслуга, что он её пожалел. — Э-э-э, — опешил Спиридонов, выискивая взглядом Светку. — Дак, а что? Она ж тушёнкой откупилась...       Ответом этим словам стала ладонь Ильи, которой тот накрыл лицо егеря и одним махом опрокинул чуть ли не в костёр. Палыч тяжело брякнулся оземь и заныл: — Ну ты что, Илюша-а-а? Пошутить нельзя? — Доцент Айвазов! Это вам не тундра и не оленье стойбище! — грубо окликнул Илью Иван Дмитриевич. — Ещё одна такая выходка... — Пусть извинится перед моей ученицей, — бархатным, пугающим тоном проговорил Илья. Светка тоже вскочила и, запинаясь, попросила: — Ну зачем? Проехали же, не надо! — Надо. Он упустил убийцу, — в тёмных глазах Ильи плясало алое пламя костра. — А должен был обеспечить безопасность. — Доцент Айвазов, — это снова был Кривоглядов. — Я повторяю... — Илюша, в самом деле! — пожурила Генриховна. — Лучше спой ещё. — Илья Каримович, пожалуйста, не нужны мне его извинения! — попыталась утихомирить научника Светка. — Я жива же, всё хорошо! Честное слово, хорошо!       Тот быстро глянул на неё, и так же быстро покинул посиделки, откинув полог. — Ну вот ведь! Что за человек! — услышала Светка в спину возглас Лихоимцевой, так как побежала догонять научника. Её тут же атаковали кровососы, и Касаткина поздно смекнула, что антимоскитную сетку на лицо она забыла у костра. Не возвращаться же за ней! Туда. Крепкая спина Ильи маячила у ручья. Забурившись в капюшон штормовки и отплевываясь от мошки, Светка добежала до Каримыча. Тот, мрачный, сидел на камне и глядел в бегущую воду. Касаткина с удивлением обнаружила, что комары и мокрецы облетают его фигуру стороной. Илья заметил ученицу и проворчал: — Чего ты? Иди назад, закусают. — Я к вам.       Илья вздохнул, и будто бы пустил её под собственный полог — невидимый человеческим глазом. Комары тут же перестали атаковать Светку, а та открыла рот на такое чудо. — А как?... — Новый спрей, — объяснил Илья. — Хорошо берёт. — А, — Светка схватила себя за косицу, — вы зря так. Не ссорьтесь с ними. — Я тебя защитить хотел. А тебе и не надо. — Простите, — вздохнула Светка, хотя и не была виновата. — Он убил двоих. — Айвазов смахнул пот со лба и перетёр его в ладони. — Твой Борзой. Наши сегодня рассказали. Тебе и впрямь повезло. — Тоже злых шаманов? — округлила глаза Светка. На это Айвазов только усмехнулся. — Как тебе тут? У меня на родине? Я не про трупы, если что. — Красиво, — кивнула Касаткина. — Ночи белые. Медведь кричит, птички. — Медведь, — хмыкнул Илья. — Знаешь, зачем мы здесь? На священной земле, по которой сами эрси не смеют ходить босиком? — Зачем? — Чтобы спасти её. Я хочу добиться для этих мест охранного статуса. Потому, как скоро может статься, что всё тут — и мегалиты тоже — будет снесено ради добычи адамантовых руд. Компанией «ГосПар». Местная аномалия тут как раз из-за высочайшей концентрации этих ценных ископаемых. — Какой ужас, — шепнула Светка, искренне страшась за будущее Качурки. — Неосвоенных мест на земле остается не так уж много. И тут — одно из них. Я знаю, что защитит этот край от посягательств на его богатства. Межправительственная комиссия Фонда Всемирного Наследия. — Я думала, «ГосПар» нефтью и газом занимаются, — проговорила ошарашенно Светка. — Нефти и газа почти не осталось, сама знаешь, и к их добыче давно угасает интерес. А вот энергетически богатые руды — это лакомый кусок для людей, подобных нашему профессору. Людей без совести и жалости. Заинтересованных лишь в получении наживы, — кулак Айвазова яростно сжался. — Поэтому нам крайне важны эти исследования. — Тогда тем более не ссорьтесь с группой, — толкнула его плечом Касаткина. — Ты права, — смягчился Айвазов и, помолчав, прислушался. — Шаманы говорят, эта земля поёт. Ты ничего не слышишь?       Светка напряглась, но кроме ветра в еловых ветвях, одинокой кукушки и пьяного хохота в отдалении ничего не различила. Помотала головой. — Может быть, тебе нужно время, чтобы услышать, — Айвазов болезненно потёр виски. — Непростой день, — поняла его Светка. — У вас палатка не поставлена. Давайте помогу? Он растянул морщинки улыбки и сказал: — У эрси установкой чума целиком занимается женщина, а не «давай помогу». Иди спать. Я справлюсь. — Вы собираетесь ставить чум? — засмеялась Светка. — Иди.       Касаткина оставила научника у ручья и пошла в лагерь, попутно изумляясь тому, что комары и теперь облетают её кожу стороной. Наверное, репеллент Айвазова работал даже на расстоянии от него. Она оглянулась. Илья направлялся к ельнику, негромко приговаривая: — Келе-келе.       Келе — так эрси называли духов, и добрых, и злых. Порой Светка слышала эту присказку от Ильи и на кафедре. Особенно, когда он нуждался в помощи высших сил для решения важных задач. Илья тогда выгонял ученицу, запирал дверь кабинета, и из-за неё как раз доносилось это отрывистое «келе-келе». Охваченной любопытством Касаткиной очень хотелось вернуться и подглядеть за доцентом, но нечто внутри неё совершенно ясно подсказывало: не для тебя это зрелище.       Наутро Светка вылезла из палатки, и даже нацепив очки, не поверила своим глазам. В ельнике вырос чум.