Чернобог

— Какого хрена, я спрашиваю, вы доверили этому чурке печь картошку? — Кривоглядов тряс перед носом Инессы обугленным шариком. — Неужели с самого начала не было понятно, что это идиотская затея!       Светка тотчас сообразила, что Айвазов умотал за ней, забыв про заложенное в золу лакомство. — Ещё и егеря споил! И где его теперь ловить? — зверствовал Иван Дмитриевич. — Инесса! У нас было два килограмма ценнейшего продукта, и он превращён стараниями этого, — профессор указал за полог, — дикаря в угли!       Лихоимцева, с отрешённо-благостным выражением на разрумянившемся лице сидела и очумело хлопала глазами на чёрный шарик в пальцах Кривоглядова. По ней было видно, что её тоже нормально накрыло, и потеря картофеля профессоршу ничуть не впечатляет. Аспиранты за её спиной то и дело начинали хихикать. Памятов лежал навзничь и широко открытыми глазами, не мигая, смотрел на дым, уходящий вверх из полога. По ходу, без мистических откровений остался один профессор. Ну тут Светка как-то не удивилась. — Что ты улыбаешься, Инесса?! Что вы все улыбаетесь? — вопил Кривоглядов. — А что нам, плакать, что ли? — пьяно выдала Генриховна, и её аспиранты уже без всякого стеснения, в голос, заржали. — Да пошли вы! — профессор с досадой бросил испорченный картофель обратно в костёр и, задев плечом Светку, устремился к себе в палатку. — Я с вас завтра поимею за ущерб! — злобно пообещал он оттуда. — Поимеет он, — тихо огрызнулась Инесса. — Как грозить, так за ради бога, а как до дела доходит, так имелка виснет!       Светка прыснула, аспиранты загудели и переглянулись. Про кафедральные шашни былых времен до сих пор витали слухи. Видимо, Инесса разбиралась в качествах «имелки» Кривоглядова не понаслышке. Мимо костра протопал Илья с Палычем на плече. — Я х#ею! — всё выл егерь.       Айвазов дотащил его до исследовательского шатра и забросил внутрь, Палыч крякнул от жёсткого приземления. — Спиридонов просто-таки spirit of freedom, — отмочил Толик. — Spiritus aethylicus¹, — отозвалась Лихоимцева, как знали многие, сбежавшая в этнографический институт с третьего курса медицинского.       Тут уж засмеялись все. Светку начинало клонить в сон, и она, по-скорому распрощавшись с коллегами, отправилась к себе. День вновь оказался наполнен впечатлениями, но, очевидно, Качурке была присуща только внешняя монотонность — земля таила в себе многие секреты, и делилась ими, как доцент Айвазов — пусть и неохотно, но верно.       Голова кружилась от чудес. Пение северной земли бежало по Светкиным венам, как музыка по струнам, оно качало вместе с напором крови, полог палатки кружился, твердь под спиной плыла. «Опять перебрала, — решила Касаткина. — Пора с этим завязывать, а то сопьюсь совсем».       Перед закрытыми глазами забегали образы. Шаман с монистовой шторой на лице, металлические стрелы, летящие в цель, голубоглазый мотоциклист, скачущий, отчего-то, верхом на гнедой лошади, Илья с гитарой, парящий в воздухе над алтарём и самозабвенно орущий свои допотопные песни. — Снова за окнами белый день. День вызывает меня на бой. Я чувствую, закрывая глаза, весь мир идёт на меня войной...² «Ну это уж вообще сюрреализм какой-то, — в полудреме отругала Светка Айвазова за непристойное поведение, — всё бы вам биться с миром! Лучше бы за картошкой следили...»       Она повернулась на другой бок и, к своему несчастью, окончательно провалилсь в сон. Ибо сон тоже оказался наполненным переживаниями. Светка видела бескрайнюю ширь тундры, ни строения, ни человечка, ни летящей птицы или дымка от костра, только пустошь, озерца и прилипшие к скупой земле мхи с берёзками. И посреди тундры высился столб. К нему были привязаны двое — мужчина и женщина, оба черноволосые и смуглые, только мужчина заметно светлее тоном кожи. По ладоням женщины шёл привычный для эрси защитный узор татуировки. Они держались за руки, их лица были волевыми, но обречёнными. Даже во сне Касаткина ощутила тревогу за тех двоих. Они явно пребывали в опасности. Перед ними расхаживал высокий, властного вида мужик, поодаль толпились ещё несколько мужчин, бледных и строгих. Из всех участников действа полной уверенностью и спокойствием обладали двое: высокомерный человек, вышагивающий у столба и поставленная на колени пожилая эрская женщина в пёстром головном уборе. Она щурилась от солнца и смотрела собранно, ничуть не испуганно своими медовыми, необычно светлыми для туземки глазами, словно свершалось то, о чём она давным-давно знала. Потом случилось страшное и невероятное. Высокий мужик зловеще расхохотался и одним махом... Светка не могла бы подобрать подходящего слова, но он лишил пленников тел. Просто — вот секунду назад у столба стояли связанные люди, и вот — их унесло по ветру обрывками одежды и всплесками крови. Тундровые земли окрасились багровым...       Светка заверещала и забилась в спальнике, как в силке. Ей померещилось, что её тоже спутали, и она сперва вписалась головой в полог палатки, а потом уже догадалась прожужжать молнией мешка, чтобы освободить себя. Застыла на четвереньках, не в состоянии надышаться. Села. Взглянула себе на руки — скрюченные, они тряслись, как в судороге. Несмотря на тёплый спальник, было замогильно, невыносимо холодно, и холод этот, казалось, исходил из самой Светкиной души. Кошмарный сон принёс с собой ледяное веяние непередаваемого словами ужаса. Как когда-то в детстве, Касаткиной вдруг сделалось жутко внутри палатки. Ей привиделось, что тот чудовищный мужик уже идёт за ней, чтобы разметать по тундре, и ей срочно нужна защита. Подобное чувство посещало Светку в первый год на Калтае. Там выли волки, и их голоса пугали девочку настолько, что она выскакивала из палатки и неслась к тому, кто, как она считала, смог бы дать ей защиту. Била ладошкой в полог, раздавалось ворочанье и ворчание, жужжала молния, и следующий шлепок часто приходился по бритой голове. — Касаткина, забери тебя Куль-отыр!       ...Светка почти бегом влетела в чум. Илья ещё не спал, сидел у портативной печки и просматривал фотографии мегалитов. В первые секунды Светке померещилось, что вокруг Айвазова снуют чёрные тени, но они быстро превратились в танцующие отсветы на шкурах. — «Карим Ильясович, а можно к вам?» — гнусавым голосом передразнил ученицу Илья. — Светоч, тебе двадцать один год. Может, хватит прибегать к научному руководителю в страхе, что бабайка укусит за жопу и начать это делать, когда на тебя нападают разъярённые дикари? — Простите, — выдохнула Светка опираясь спиной о жердь. — Мне... Кошмар приснился. — И ты допилась до чёртиков, — наградил её пониманием Каримыч. — Тоже связать и в рядок к Палычу уложить?       Светка помотала растрёпанными волосами. — Ну а что тогда? Расскажешь?       Касаткина кратко пересказала увиденное во сне, и с каждым произнесённым ею словом круглое лицо Ильи становилось все более мрачным и жёстким. Под финал его брови сошлись тяжелыми складками на переносице, а желваки челюстей заиграли от злости. Светка вновь испугалась, но уже теперь гнева доцента на её ерунду. Однако Илья коротко сказал: — Оставайся. Ты ещё слышишь пение? Светка прислушалась и потом сказала: — Уже нет. А что? — Ничего, — он разложил перед ней пару мягких оленьих шкур и одну свернул на манер валика под голову. — Спи. Тут ты в безопасности. Это келе нагоняют на тебя дурные сны. Проверяют.       Под тёплыми, тяжёлыми шкурами Светка перестала дрожать и расслабилась. Её вновь утянул сон, и на этот раз он оказался лёгким и приятным, потому что весь остаток ночи ей улыбался Тимур с бездонными озёрами на лице и сковородой жареной картошки на походной плите. И ещё — кроме фартука в крупную розочку на Борзом не было больше никакой одежды.       Поутру лагерь поднялся позже обычного, что было неудивительно после вчерашних возлияний. Но проспали, как выяснилось, не все. Профессор Кривоглядов уже готовил аспирантов к отъезду на сопку. Хмуро и спесиво покосился на семенящую в кухню Светку и вдруг, паскудно улыбнувшись, промурлыкал: — Доброго утреца. — Доброе утро, Иван Дмитриевич.       Светка не придала значения его гримасничанию, ей очень хотелось воды. Но войдя на кухню, сразу сообразила, отчего профессор так злорадствует. Они с аспирантами успели поесть и демонстративно не вымыли за собой сковородку. На ней виднелись пригоревшие частички картофельных долек, а в автомусорке — очистки. Кривоглядовские решили поживиться второй частью картошки, той, которая не сгорела в костре, а предназначалась для оранжереи. «Да, месть в духе Ивана!» — оценила Светка, и, пока никто не увидел, щёлкнула кнопкой диспергатора мусорки, превращая очистки в биомассу. Потом запарила сковородку кипятком из чайника и успела её домыть как раз к тому времени, как на кухню притащился доцент Айвазов. Плюхнулся на скамью, озадаченно провёл ладонью по голове и сказал: — Слушай. А вы картошку из костра всю выкинули? — Так она сгорела дотла, Илья Каримович, — Светка поставила воду под макароны. — Жаль, — у Айвазова был такой же обескураженный вид, как тогда у «камня с дыркой». — Я всех подвёл. — Мне кажется, все оказались под таким впечатлением от змеиной водки, что про картошку уже мало кто вспомнил, — хмыкнула Светка. — Иван вспомнил, — Каримыч подобрал и покрутил в пальцах затерявшуюся под столом картофельную очистку. — Да и чёрт с ним! — плюнула Касаткина. — Жили же мы на печатной картошке всё это время, и ещё поживём! Будем считать, что принесли жертву духам. Да? — Да, — буркнул покладисто Айвазов и запустил очистку в контейнер. Потом потянулся к лежащему на столе пакету с кофе из той же вчерашней посылки и, увидев этикетку, недоверчиво изогнул бровь: — Это что, «Black dog»?