Чернобог

2045 год, июнь, Невгород. — Утром ты стремишься скорее уйти, телефонный звонок, как команда «Вперёд!» Ты уходишь туда, куда не хочешь идти, ты уходишь туда, но тебя там никто не ждёт!¹ «Ну нет. Сегодня, хвала Небу, и уходить рано не надо, и там, куда иду, всегда рады, всегда ждут. Правда, визит намечается грустный, но тут уж ничего не поделать, — сонно раскачивая головой под музыку, Тим щёлкнул клавишей чайника. — Папа бы за растворимый кофе откостерил, на чём свет стоит. Но уж простите, за пачкой «Black dog» заскочим вечерком, а сейчас надо как-то в себя прийти».       Тим поднял глаза и на гладкой поверхности кастрюли углядел своё расплывшееся отражение. Приветливо кивнул ему: — Доброе утро, последний герой. — Доброе утро тебе и таким, как ты! — напомнил из колонок давно ушедший в посмертие певец. «М-да. Вот насчет «таких, как ты» хорошо бы сегодня и выяснить».       Тим отхлебнул чёрного пойла из чашки и поморщился. Папиного кофе ужасно не хватало. Пожалуй, о нём он мечтал в каменном заточении больше всего. И, как назло, тётя Саша не оставила пакетик в схроне. Распрощавшись же с ней в Новосвирьске, Тим решил не напоминать о доме. Чего доброго, Яхонтова подумает, что он готов наладить отношения с отцом. Нет уж, тётя Саша! Тим как-нибудь потерпит до оплаты миссии. Колдотуберы от Мраза уже должны лежать на счету. Тим починит Подпись, усилит броню на Зеффи, прикупит новый шкур и на остаток — пачку-другую «Black dog». Поддержит, так сказать, отцов кофейный бизнес. Тим сделал ещё глоток и понял, что не способен это выпить. Пахучая жижа отправилась в раковину. — Ерёмушка! Дружок! — Слушаюсь, молодой барин-с!       Синий дух, как гриб, услужливо вырос в пространстве съёмной квартиры-студии перед хозяином. Тим пригладил его мотыльковые усики. — Слетай в «Мак». Принеси, чего сам решишь. И кофе, чёрный кофе, пожалуйста. Сделаешь? — Барин, — усовестил Джермаль, — может, кашки изволите-с? А то всё пластик, да пластик! Так можно-ть и не покупать, а есть это самое, что вышло! — Ты, брат, это самое, давай не умничай мне тут, — рассмеялся на заботу духа Тим. — Хорошо. Я съем твою кашку. А ты мне принесёшь из «Мака» чизкейк и кофе. Договорились? — Вот, так-то лучше, — дух заступил к плите и достал с полки овсянку. — Сначала кофе! — потребовал Тим. — Не-е-ет! — заспорил с ним Джемаль. — Кашу сначала извольте-с. А то не полечу в «Мак». Тим уронил голову на стол и застонал: — И когда вы успели от рук отбиться... — Барин, да я ж любя, — оправдался синий воспитатель, доливая молока в кастрюльку. — Чтоб ты не околел раньше времени. — На то и скидку тебе делаю, что любя, паразит ты эдакий, — кисло проворчал Тимофей.       День обещал быть насыщенным. Для начала стоило встретиться с Борей и разузнать все подробности смерти прадеда. Тиронов Всеволод Глебович, увы, теперь уже бывший Стрый Невгорода, помнился Тиму человеком драконьего здоровья и кипучей энергии. И — замечательным колдуном, которого просто так не зашутишь, не задуешь. А тут: сердечный приступ. Сева никогда не жаловался на здоровье, на сердце в том числе. У него были травмы, связанные со стормингом, в частности, осталась легкая хромота после смертельной битвы с Малютой Яхонтовым. Двадцать с лишним лет назад Всеволод Глебович помог отцу Тима в битве ветров развеять мерзавца и занять пост Вия Балясны. А если бы этого не случилось, то Тиму, возможно, и самому не дали бы появиться на свет. Малюта Златович, тогдашний глава рода Яхонтовых и по совместительству, отец тёти Саши, был при жизни тем ещё маньяком. Он горел жаждой тотальной власти над колдовским миром, и одно Небо ведает, почему не стал Верховным Колдуном. Возможностей у него для этого имелось более, чем достаточно. Малюта вероломно присвоил себе силу четырёх убитых ветрогонов других балясненских родов, что сделало его почти несокрушимым воином. Он ненавидел ведьм и связи колдунов с ведьмами, в том числе развеял свою любовницу Анну Самохвалову, мать тёти Саши, а после неё и новой жене свернул шею за блудливый нрав. Он заказал убийство собственного сына. Он чуть не прикончил Севу на чемпионате мира по стормикрашу. Он угрожал родителям Тима расправой и свёл в могилу четырёх скоморохов, устроивших против него заговор. Кстати, тех, по официальным заключениям, тоже погубили сердечные приступы. Синхронные. Так что, у Малюты был огромный послужной список злодеяний и множество врагов, а у Севы Тиронова — личные причины поквитаться с Яхонтовым. Кроме тёплой привязанности к Валере Берзарину и любви к тёте Саше, которых Стрый был готов защитить ценой жизни. «Ох, тётя Саша, тётя Саша, — вздохнул, прижимаясь щекой к прохладному столу, Тим, — на ком ты только не вертелась».       Не мысли заставили его хмыкнуть, но воспоминание об упругих, сильных бедрах дочери Малюты Яхонтова, в исступлении сжимавших его таз. «Невероятная женщина! Надеюсь, она не забыла отправить посылку с извинением той отважной и добросердечной Светлане. — Тиму приятно было вспомнить очкастую миленькую девчонку с дробовиком, которая потом побежала за ним и допытывалась, куда же он в одиночку собрался. — С какими чудесными женщинами сводит порой жизнь!»       Настроение неминуемо улучшалось. Особенно хорошим оно стало, когда перед Тимом стараниями Ерёмы возникла тарелочка дымящейся каши с орехами и кофе с чизкейком. — Спасибо, мой хороший. Мы вечером заедем в магазин и что-нибудь купим вам с Зеффи. Мразь прислал денег? — Ага, — радостно взревел Джермаль. Как и всякий домашний дух, он обожал гостинцы.       Тим надеялся, что Борис ещё не улетел на летние сборы и сможет уделить ему часок другой времени. Так и оказалось. Борька бойко воскликнул в трубку: — Тимон, ёшкин ты кот! Где тебя носило? — Да так, я немного загрустил, решил уединиться на полгодика на Гео у тёплого океана, — соврал Тим. — Уединиться. Тут дед умер, а ты! — принялся ругаться Борис. — Я не знал, дядь Борь, прости, — повинился Тим. — Мне безумно жаль. Но это случилось внезапно, да? — Да уж, — просопел Борис. — До сих пор отойти не могу, — он грустно засопел в трубку. — И привыкнуть, что я теперь глава рода в двадцать два года. Ёшкин кот, Тимка, деда до сих пор не хватает. Я тебе звонил, но и ты куда-то запропастился! — Искал себя. Борь, ещё раз прости художника. Бывает, как накатит, и всё, сам себе не принадлежишь. Я готов встретиться сегодня, если ты не против. — Конечно, не против! О чём речь. Приезжай в фехтовальню, заодно потренишь со мной! — О, спасибо! — заулыбался Тим. — С удовольствием. Часам к двум сгодится? — Сгодится.       Всеволод Глебович в юности был фигуристом и потом — прекрасным детским тренером, но Борька не пошёл по стопам деда. Его всегда интересовало рубилово. Сперва он попросился с катка в хоккей, потом в дело пошли мечи и рапиры. Сева не ревновал долгожданного внука к не своему спорту. Тем более, что из Бориса рос великолепный стормер. С восьми лет Тиронов-младший упоённо вертел смерчи и крушил противников в поединках. Тима-то ему выдали в пару на фехтование, чтоб было на ком удары отрабатывать. Жуя кашу, Тимофей невольно вспоминал детство.       ...Две тысячи тридцатый год, ему восемь лет. Лёгкий июньский ветерок катится по Балясне, треплет занавески на их окошке. Тим играет дома на пианино «Собачий вальс», пока Нико и Борька лупят его с двух сторон подушками по голове. Кажется, даже умудряются попадать в такт музыке. Их приставания не досаждают Тиму, а скорее забавляют его. Он получает от брата и дядьки по ушам и улыбается, не прекращая музицировать. Светловолосая, синеокая мама заглядывает в комнату и застаёт эту вакханалию. Сердито надувает круглые щёчки. — Нико! Борис! Зачем вы его бьёте? Тимоша, а ты что терпишь? — А что ему будет-то? — откликается Нико. — Ага, — кивает Тим. — Они мне не мешают.       Мама всплескивает руками и отстаёт от мальчишек, мол, ну ладно, раз вам всем такое нравится. Тим убыстряет темп игры, и ребята начинают колошматить его с удвоенным рвением. Вскоре оба налётчика выбиваются из сил, вся троица весело хохочет. Является отец. Просовывает курчавую голову в дверь, удивлённо вскидывает собольи брови. — Нико! Боря! Ребята, вы ещё не собраны? Полетать не хотите, я не понял? — Хотим, пап! — Нико срывается с места и пытается домчать в детскую за штанами, отец ловит его и ласково треплет, брат громко хохочет от восторга. Борька врезается на полном ходу в сестру и визжит от её щекотки, как поросёнок.       Тим мягко и чуть завистливо улыбается. Он не умеет летать и никогда не научится. Отец видит его обиду, подходит к пианино, наугад бьёт пальцем по клавише. Звук выходит резким и беспорядочным. Тим останавливает игру. Валера осторожно запускает пальцы в светлые кудри младшего сына, вид у него виноватый. — Тимоха. Можт, с нами хочешь? Борька потом фехтовать идёт, ты как? — Ага, — соглашается Тим на всё, что угодно, лишь бы взяли. Отец веселеет. — А потом в «Мак»? — А потом в «Мак», — широко улыбается Валера, наклоняется и целует младшего в лоб.       Тим льнёт к отцовскому плечу, и чувство счастья накрывает его с головой. Он уже достаточно взрослый чтобы понять, что отец его боится, боится небезосновательно. Но всё же старается уделять внимание, поддерживать и проявлять любовь. Тим знает: у них с отцом давний уговор. Он сам согласился стать ребенком ведьмы и колдуна, пошёл на это по призыву Валеры. И потому — отцовская любовь побеждает страх перед губительной силой сына. Тим — его мальчик, хоть и не ветрогон. И потому — он едет со всеми!       Тим с щемящей ностальгией вспоминал то светлое, лишённое тревог и горестей время, когда их большая семья была цельной и дружной. Папа Валера, мама Настя, бабушка Нина, дедушка Петя, Борька, или, в шутку, дядя Боря — мамин брат, погодка Нико и ровесник Тима. Милые дзергины: бабушка Натела, прабабушка Циала, двоюродные деды Давид, Ирико и Кахи. Тётя Саша, извечное правое плечо папы и жена Давида, которая однажды взяла да родила ему сыновей-близнецов — Вахтанга и Савву. И, разумеется, великий прадед Всеволод, Петин отец. Берзарины, Столетовы, Яхонтовы, Тироновы, Хлебородовы, Арцивадзе... Целый социум породнившихся колдунов и ведьм, полный взаимовыручки, понимания, любви. Благословенные детские годы, казалось, не могло омрачить ничто, даже осознание того, что он, Тим — не такой, как остальные. Внешне милый, светлый, кроткий мальчик, из которого то и дело лезла тёмная, устрашающая, неумолимая суть. Единственный в своем роде, как бы странно для большого семейства Берзариных это ни звучало. Непохожий ни на кого из колдунов во всём мире. Ну, скажем, «почти ни на кого», но это, опять же, не точно. Непонимание и боязнь родных не умаляли их любовь. Не умаляли любовь к ним Тима.       ...А потом всё начало неотвратимо рушиться. Тим вздохнул. Ему до сих пор казалось, что в этом больше всех оказался виноват он. И хорошо, что отец в конечном счёте его выгнал. Правильное было решение. — У меня не живут цветы, — Тим задумчиво выковыривал ложкой орехи из каши и бормотал старинные стихи. — Красотой их на миг я обманут, постоят день-другой и завянут. У меня не живут цветы. Да и птицы здесь не живут, только хохлятся скорбно и глухо, а наутро — комочек из пуха... Даже птицы здесь не живут. Только книги в восемь рядов, молчаливые, грузные томы, сторожат вековые истомы, словно зубы в восемь рядов. Мне продавший их букинист, помню, был горбатым и нищим... ...Торговал за проклятым кладбищем мне продавший их букинист².