Чернобог

      С того самого дня, как Афанасий столкнулся с диковинным приставлеником, он то и дело принимался всматриваться в окружающее. Ехал ли он на свидание к девице Ирондель, прогуливался ли с Дёмушкой или просто мечтал на разогретой солнцем люжанской крыше — его внимание неизменно возвращалось к дикарю. Будучи и сам необычным человеком, Берзарин острым взором колдуна всё пытался приметить — то в затенённом углу, то в просвете древесной кроны раскидистого каштана, то ещё где — край меховой накидки. И ему не виделось — казалось, что Виев посланец там. Афанасий смекал, тот следует за ним неотступно, иначе с чего бы ему очутиться в столь ранний час на пустынной набережной?       Вопрос присутствия в личной жизни стороннего чрезвычайно досаждал графу. Не то, чтобы он жил затворником, скорее, наоборот, «светским львом», блистающим у всех на виду, но мысли о том, что его, льва, пасут, аки агнца, лезли в голову помимо воли. Честь возмущалась, хотя здравый смысл и подсказывал шепотком, что не стоит пытаться изловить тайного агента Силы, может это оказаться чревато потерей и смысла, и всякой чести — вместе с мозгами-то.       Тем временем подготовка к балу шла вовсю. Самым сложным было добыть для Анны-Луизы достойный наряд. Невозможно сшить выходное платье за двенадцать дней, но только если вы не способны договориться с духами! Афанасий вызвал раскройщиков прямиком в поле, и пока беседовал с девицей о делах высоких, те успели снять с неё необходимые мерки. По счастью, Анна-Луиза не посвящалась отцом в колдовскую жизнь и духов напрочь не замечала. Афанасий радовался, как мальчишка, тому, что вскоре сможет подарить Анне-Луизе путешествие в сказку. Бедная девушка и впрямь походила на Золушку и трудами занималась отнюдь не подобающими дворянам.       Однажды к ним из имения прискакал конюх и сообщил, что старая кобыла вот-вот родит. Анна-Луиза с извинением глянула на графа и сказала ему: — Я должна присутствовать! Тимоте, простите меня, но Флавии может понадобиться моя забота! — Так за чем же дело стало! — воскликнул тогда Афанасий. — Скачем скорее к роженице!       В другое время, в здравом уме он бы близко не подошёл к грязной и потной лошади, готовой в любой момент забрызгать его с ног до головы кровью и водами, но теперь с Афанасием творилось что-то удивительное. К своему стыду он ни разу в жизни не видел родов, и ему это показалось интересным времяпрепровождением, тем более, в обществе милой Анны-Луизы. Та без боязни забежала в денник к Флавии, успокоила гнедую кобылу и, когда схватки стали сильными, присела вместе с нею в опилки. — Потерпи, моя любовь, — девица гладила и целовала кобылу, пока та справлялась с потугами. — Потерпи, скоро всё кончится.       Афанасий увидел, как напрягаются бока у лошади, а потом она застонала, и показался плодный пузырь. Это зрелище заставило Берзарина ощутить слабость и дурноту. «Воистину, мужчинам запрещено видеть женские таинства, пусть даже то будет скотина», — подумал он прежде, чем показалась мокрая мордочка и два белых копытца. — Боже-Стрибоже, — еле слышно прошептал Берзарин. — И вправду лошадь.       Анна-Луиза, к счастью, этого не слышала. Она хлопала Флавию по шее и подбадривала её. — Этьен, тянуть не надо, она справляется сама!       Волна мощных потуг — и в опилки вышел жеребёнок. Афанасий вовсю глядел на это чудо, а малыш шевелил ножками, отфыркивался и тряс большими ушами. Кобыла поднялась на ноги и заржала по-особому низко, ласково, призывно. — Она замечательная мама, — убирая в прическу выбившуюся прядь, похвалила Флавию Анна-Луиза. — Нини тоже её жеребёнок. — Как удивительно, — пробормотал Берзарин, пока Флавия прихорашивала своего малыша. — Это жеребчик, — со знанием дела определила Анна-Луиза, и Афанасий понял, что тогда, после боя с грабителями, когда ему пришлось спрятаться за шляпой, она точно обо всём догадалась. — Какая прелесть! — заключил он, промакивая лоб платком. — Вы придумаете ему имя? — спросила девушка, растирая жеребёнка сеном. — Я? Отчего же я? — не нашёлся Афанасий. — Я не разбираюсь в том, как принято называть лошадей. — Пусть будет Ветер, — улыбнулась ему Анна-Луиза. — Чтобы у меня осталась память о вас.       Берзарин снова чуть не расплакался.       Тем вечером он никак не находил себе места. То, чему он оказался зрителем, сильно впечатлило графа. Маленькое существо должно оставаться с матерью — он видел своими глазами, он понял! Графу, счастливо наблюдающему за красавицей Флавией, ещё в конюшне стало одновременно и грустно. Он не знал родной матери, как всякий колдун. Проклятая участь, злокозненная доля колдовская! Рок — быть наследником рода. Да, у Берзарина, как и у любого дворянского отпрыска, имелась кормилица, которая нянькала его наравне с молочным братом, но простого счастья иметь родную мать он был лишен. «Кто она была? Хоть бы портрет сохранился, ан нет! Отец никогда не упоминал её имени, не хотел причинять боли себе и мне. Наверняка, из простых девок — иначе её имя было бы на слуху без отцовского старания. Теперь уж узнать не у кого».       Так думал бедный Берзарин, вышагивая по вечернему городу и стараясь посматривать, как бы кто вдобавок к грустным мыслям не вылил ему на шляпу горшок из окна. Да, общественная чистоплотность не была в чести у люжан! Но тут внимание графа привлёк стоящий неподалеку экипаж. Меж передних и задних колёс его явно виднелись ноги в пёстрых кожаных чулках — тайный надсмотрщик Афанасия был тут! — Вот же ты, ловкач! — шепнул сам себе граф и одним моментом решился: — довольно! Сегодня я познакомлюсь с тобою, чего бы мне это не стоило!       Стремительно скрутившись ветром, Берзарин помчал к повозке. Тень, только тень прянула от неё, только блик, видение меховой полы маякнуло перед глазами графа. «А ты спор, мил друг!»       Незнакомец, «быстрый, как белка», юркнул в узкий переулок, увешанный бельём сверху донизу. Афанасий всколыхнул чьи-то наволочки, устремляясь за меховой спиной, мельтешащей впереди него. Это было похоже на охоту хищной птицы за мелкой птахой, если не задумываться об опасных умениях этой самой птахи. Но пока неведомый беглец давал Афанасию фору. Граф собирал себе на вихри панталоны, чепцы и нижние юбки, сбрасывал их и снова несся за ловкачом. Тот прыгал не хуже иных скоморохов, и Афанасий, мча на пределе сил, решил про себя, что под пёстрой маской скрывается крепостной паяц — Ионов или Асмодеев, но притом Сила никогда не хвалился, чтоб его крестьяне метко стреляли из лука. Этот самый лук посверкивал у беглеца за спиной. Переулок кончился, воин в мехах влез с поразительной ловкостью по щербатой кирпичной стене наверх, перед графом замелькали покатые крыши, и начались салки между каминных труб. Берзарин рулил потоками, закладывая крутой вираж то в одну сторону, то в другую, и каждый раз, когда беглец скрывался за трубой, думал, что потерял его. Но серый мех опять маячил впереди, и душа графа вновь наполнялась азартом погони.       В конце концов юркий хитрец в попытке перепрыгнуть с крыши на крышу потерял сноровку и сорвался вниз, Афанасий ахнул, испугавшись, что его защитник переломает ноги или совсем убьётся, но тот со смачным шлепком приземлился на все четыре конечности, перекатился и побежал дальше. Берзарин облегчённо выдохнул, однако от идеи изловить тайного агента не отказался. Пришлось снова лавировать между наволочек, торговцев с тележками и лошадиных ног. И тут беглец резко уклонился вбок, явно зная, куда бежит, и юркнул в щель какой-то разрушенной постройки. Берзарин не намереваясь отступать, подул за ним следом, очутившись в кромешной темноте влажного, затхлого подземелья. Ноздри ему сразу же защекотал слабый смрад нечистот и смерти. Афанасий понял, что беглец привёл его аккурат в легендарные люжанские катакомбы. Да, именно сюда, в бывшие известковые каменоломни, свезли как-то по весне после паводка множество покойников с затопленных кладбищ! И ныне тут, в лишенном всякой живой радости пространстве, нашли последний приют тысячи и тысячи люжан.       Пролетев по галерее, докуда доставал ещё слабый внешний свет, граф замер. Ему, опытному колдуну, повидавшему многое, стало не по себе. Торжество жизни в начале дня сменилось воцарением старухи с косой к ночи. Афанасий еле уговорил себя не выскочить наружу, задворками сознания понимая, что в его положении это было бы наиболее разумно. Но тут он услышал дыхание. В мёртвом воздухе колыхался единственный ветерок живого тепла. «Не уйдёшь!» — ветрогон, кое-как привыкнув ко тьме и вони, подобрал потоки и полетел искать спрятавшегося живчика.       Да, хитрец мог бы сбить его стрелой из укрытия, но Берзарин справедливо предположил, что в таком случае Вий содрал бы с агента десять шкур, сколь бы ловким тот ни был. Афанасий оставался неприкосновенен, и рассчитывая на это, продолжил путь вперёд. И как же он просчитался!       Галерея закончилась. Пробравшись в тесный зал, Афанасий не удержался от вскрика ужаса — он обнаружил оссуарий¹. Круглые, едва различимые во мгле черепа, сложенные рядками хрупкие кости, кое-где — скелеты с остатками одежды и плоти. Находка заставила графа развихриться и заметаться от стены к стене. Жуткая поленница, казалось, сомкнулась вкруг него, граф заблудился. И тут — Афанасию показалось, что его схватили костяные руки мертвецов — он оказался вероломно спутан, перевернут вверх тормашками и вознесен к самому потолку залы. Черепа теперь раскачивались под ним, прочные верёвки оплели тело. Он попался в ловушку. Попытка обернуться ветром окончилась неудачей. Волокно пут несомненно состояло из крапивы. Граф корил себя за самонадеянный и глупый поступок и испытывал лишь одно желание — чтобы его спасли. Желательно немедля.       А меж тем пленитель графа Берзарина находился где-то поблизости. Афанасий между своим шумным дыханием продолжал улавливать другое — тихое и осторожное. Вот хрустнула рядом косточка. — Эй! Э-э-эй! Любезнейший! — хрипя от окружающей вони, возопил граф. Он надеялся, что его речь поймут. — Отпусти меня, будь добр!       Ещё более привыкнув к темноте, Афанасий различил веревку, натянутую вдоль стены, и ведущую одним концом к потолку. Другой же уходил за груду костей. — Брат-колдун! Не имею чести знать имени-отчества, — постарался быть, насколько получалось, вежливым граф. — Ты победил. Я сдаюсь. Прошу, верни мне свободу!       Веревка, к радости Берзарина потекла вверх, а сам он поехал вниз, прямиком в грязный пол оссуария. Приземление ему обеспечили мягкое и деликатное, но путы от этого не ослабли. Афанасий лежал на боку и смотрел, как фигура в меховой накидке, крадучись, приближается к нему. Из кожаного голенища дикарь извлек большой нож, и сердце графа ёкнуло — на миг, но он всё же разуверился в собственной неприкосновенности. Впрочем нож оказался нужен лишь для того, чтобы поддеть и распустить узлы верёвки. — Благода... — не успел рассыпаться в признательностях Берзарин, как сильные руки скрутили его и приставили к горлу тот же самый клинок. — Расскажешь Вию — конец тебе! — разнёсся в подземелье поистине замогильный рык. — Я не... Даю слово! — выдохнул обещание Афанасий и был сразу же отпущен.       Незнакомец с молчаливой бдительностью дожидался пока граф поднимется на ноги, нож всё ещё поблескивал в его руке. — И, тем не менее, спасибо, — Афанасий потёр плечи, всматриваясь в замершую фигурку рядом. К его удивлению, тайный агент Вия оказался невелик ростом и не слишком широк в плечах. — Мой дорогой, быть может, вы сопроводите меня наружу? Здесь... Жутко.       Было довольно неудобно просить заступничества у того, кого только что яростно преследовал, но иных путей к летнему солнышку у графа не нашлось. Незнакомец кивнул и указал ножом дорогу. Он метнулся вперёд с присущей ему прытью, и Берзарин полетел за ним, теперь уже на почтительном расстоянии. Мимо промелькала знакомая галерея, придав графу уверенности и спокойствия, а потом забрезжил желанный дневной свет. Граф вырвался из катакомб ровно из того же самого завала, какой привёл его в жуткое место. Воин в мехах скакнул на обрушенную кладку и выжидающе уставился на Афанасия. Чёрные глазки, точь-в-точь вороньи, блестели по-мудрому снисходительно в прорезях пёстрой маски. — И ещё раз благодарю вас, мой друг, — граф протянул своему дважды спасителю грязную ладонь. — Я Афанасий Берзарин. — Я знаю, — неожиданно высоким, ломающимся голосом ответил его спутник из-под маски. — Я провалил задание. — И вовсе нет! — замахал руками граф. — Я напишу Силушке, что всё идёт по плану! Уговор с Иронделем соблюдён, сумма уплочена... — Вий сказал, чтобы был ребёнок, — холодно ответил меховой человек, и Берзарин опять подумал, а уж не с ребёнком ли он в настоящий момент беседует? — Я вас не выдам, — ветрогон приблизился к спутнику. — Ребёнок будет! Но кого же мне благодарить за спасение? Не желаете открыться? — Вий будет недоволен мной, — как-то смятённо признался парень. — Если я откроюсь. — Но послушайте. Я Силушкин преемник, так? — принялся его уговаривать Афанасий. — Так. — Вием после него я стану. — Если будет ребёнок! — последовал категоричный отлуп. — Будет ребёнок, будет, — Афанасий ещё подвинулся. — Я стану Вием. И ты, мил друг, попадёшь в мою протекцию, так? — Так, — после непродолжительного молчания неуверенно согласился тот. — Так давай знакомиться, ну? — парень с подозрением косился на протянутую ему ладонь с красным камнем в перстне, потом кивнул и поднял маску. — Митя.       Таинственный заступник Афанасия оказался смуглым, узкоглазым мальчонкой лет четырнадцати. На его строгом, недоверчивом лице едва-едва пробивалась первая поросль, чернели родинки и сходили последние юношеские прыщики. Он выглядел растерянным, как всякий провинившийся подросток, и Берзарин решил подбодрить парнишку. — Дмитрий, стало быть? — Мстислав.       Пострел стащил перчатку и крепко пожал протянутую графом руку.