Чернобог

2045 год, июнь, село Мынто, Качурский округ, Приполярье.       Дождь лил четвёртый день. Говорливый ручей у лагеря превратился в гигантское грязевое джакузи, грозящее выйти из русла и подмыть палатки. Теперь Светка нисколько не удивлялась тому, как внезапно в октябре сошел оползень — с плеча сопки каждый день доносился грохот падающих камней. Вода подтачивала берег. Вымокло, казалось, всё на свете. Сырость закралась во все углы. Одежда не просыхала. Сырыми были сухари, сублимированный лук вспух и начал портиться, с замёрзшего носа текли безудержные водянистые сопли, и что было для Касаткиной самым противным — отсырели странички книг. Как только Светка поняла это, тут же перенесла ценную литературу к научнику в чум. А потом и сама туда перебралась.       Традиционное для эрси жилище доцента Айвазова словно стало единственным уголком тепла и сухости во всём Качурском округе. У него постоянно горел благословенный очаг, пахло стланиковым дымом, травами и шкурами, веяло каким-то особым спокойствием. Тогда как в самом лагере на фоне проволочки то и дело вспыхивали ссоры, внутри чума Каримыча царило благоденствие. Илья, удобно устроившись на шкурах, упоённо ревел какой-то эрский мотив и вырезал ножом из мамонтовой кости узорчатые бусины. Как поняла Светка, материалом он успел разжиться на стойбищах и обещал к концу экспедиции смастерить им с Лихоимцевой по браслету. Касаткина, сонно перебирая страницы высохших книг, сквозь горловое пение научника различала, как Инесса снаружи бранится с Кривоглядовым. Разумеется, опять из-за ерунды. Кажется, Инессин Толик по ошибке перекинул профессору на ноут данные не с того дрона. Иван Дмитриевич с каждым сопливым днём становился злее и злее. Кидался на всех, как собака. Даже Палыча сумел так «обласкать», что тот плюнул на работу и свалил бухать в Мынто. Всё равно, по его мнению, делать в лагере было нечего. Светка была полностью согласна со Спиридоновым из тех соображений, что он один хрен от начала экспедиции ничем полезным не занимался. Только болтал да квасил. — Илюша, впустишь? — донеслось снаружи.       Айвазов, не прерывая рёва, дозволительно отозвался: — Вхо-оди-и-Ин-на-а! — Ох, — профессорша втащила с собой холодок мороси и присела на шкуры. Её очки сразу напрочь запотели и она, сняв, принялась вытирать их бархоткой. — Как он меня достал. Илюша, ты можешь спросить у своих духов, есть ли способ от него избавиться, так, чтобы не с концами?       Айвазов захлебнулся рёвом, рассмеялся и подул на бусину, смахивая стружку. — Хочешь, чтобы в него вселился келе? — Если этот твой «келе» сможет заведовать кафедрой и руководить экспедициями, я обеими руками «за». Хуже всё равно уже не будет. — Я сто раз тебе говорил, и скажу в сто первый, Инна. Ты бы справилась с кафедральными делами лучше него, — подначил Лихоимцеву Айвазов. — А с экспедициями — сама знаешь кто всегда готов тебе помочь, — он указал на себя кончиком ножа. — Я тебя уважаю, ты меня уважаешь, так?       Та вздохнула, водрузила голову на колени и притихла, как маленькая девочка. В чуме воцарилось молчание. Все трое понимали, что ректор ни за какие коврижки не позволит подвинуть с должности своего любимчика. И потому Илья от безысходности снова раскатисто заревел. В низком горловом ворчании, похожем на брачный зов какого-то животного, Светке слышались отзвуком самые высокие ноты, словно кто-то подыгрывал голосу на пиле. Сочетание низкого и высокого звуков погружало в прострацию. Лихоимцева тоже ушла в себя и, не мигая, смотрела в пламя очага. Или просто грела кости. — Надо бы выбрать время, записать твой голос с расшифровкой песен, — наконец подала она признаки жизни. — Да я ни о чём важном не пою, — признался Илья. — У эрси, как у джиган, что делаешь, что происходит в данный момент, о том и поёшь. Режешь по кости и поёшь. Слышишь ор в лагере — и поёшь. — Счастье, — вздохнула Инесса. Илья глянул на неё с печалью. — Такое счастье, что проще сдохнуть. И песни простые оттого, что жизнь тяжелая. — Но твои не перебираются в города, — возразила Лихоимцева, которая, пользуясь срывом раскопок, упросила Илью потаскать её по ближним стойбищам, пособирать обещанный антропологический материал. — Мои отсюда не уйдут, — задумчиво проговорил Илья. — Тут их земля, тут их сила. Испокон веков. — А ты что же в городе обосновался? — снова подначила его Инна. И Илья, как всегда, ответил ей: — Дурак потому что. И предатель своих корней. Но кто меня здесь, на Качурке, услышит, скажи? Никто, верно. Центр Всемирного Наследия точно не услышит. Вот и приходится жить чужаком что тут, что там. Впрочем, — резко встрепенулся он, отложил нож и кость, потянулся за гитарой, — ничего для меня нового. Я никогда нигде не приживался. Сама знаешь мою историю.       Маленькие смуглые руки легли на струны и начали неспешно перебирать их. Женщины ждали песню, уже зная, что играет Илья. Весь его репертуар кафедрой был изучен досконально. — Я знаю, моё дерево не проживёт и недели. Я знаю, моё дерево в этом городе обречено. Но я всё своё время провожу рядом с ним, мне все другие дела надоели. Мне кажется, это мой дом. Мне кажется, это мой друг.¹       Светку всякий раз поражала разница в звучании горлового пения Айвазова и его высокого нежного голоса при обычном исполнении песен. Он умел красть душу слушателя, это точно. Илья пел проникновенно, чувственно, словно бы жил старой песней и озвучивал свои собственные эмоции. Впрочем, так и было. Под деревом он, вне сомнения, подразумевал саму Качурку и её тревожное будущее. — О, у вас тут опять концерт? — просунул голову в чум Толик. За его плечом маячил Константин. Инесса махнула им рукой, ребята сели под бок к научнице, Костик протянул ей фляжку коньяка. — Я знаю, моё дерево завтра может сломать школьник. Я знаю, моё дерево скоро оставит меня. Но пока оно есть, я всегда рядом с ним. Мне с ним радостно, мне с ним больно. Мне кажется, это мой мир. Мне кажется, это мой...       Тут Илья как будто поперхнулся словом, остановил игру и, сморщив лицо, застыл. Даже дыхание задержал. Светка встрепенулась от неожиданной тишины и, боясь, что Илью скрутил внезапный болевой спазм, позвала: — Илья Каримович? Что такое?       Айвазов махнул рукой, показывая, что с ним всё в порядке. Открыл покрасневшие глаза и с трудом улыбнулся: — Пепел, наверное. От огня прилетел. Бывает.       Он потёр уголки раскосых глаз, проморгался и сказал Инессе: — Завтра, если погода не наладится, — он глянул в телефон, сверяясь с синоптиками, — а она не наладится, можем с вами доехать ещё в одно стойбище. Но это с ночёвкой. Они отогнали оленей прилично на север. Я договорюсь, устроим вам полное погружение в быт кочевников. Светоч, ребята, вы когда-нибудь ели варёный костный мозг оленя? Вот только не надо сразу морщиться! Это очень вкусно, поверьте мне.