Чернобог

1830 год, июль, Люжан, Фретция.       Афанасий Берзарин сидел на винной бочке и с интересом наблюдал за поединком. — А, сопляк! — подзадоривал Демьян противника. — Нападай, что ты ходишь вокруг да около? Или духу не хватает?       Мстислав и впрямь кружил по двору, повадками напоминая готовую к броску змею. Он не сводил с Тиронова угольков глаз и перекидывал нож из руки в руку. — Ну что ты?       Демьян, не выдержав, полоснул шпагой по тому месту, где только что разгуливал мальчишка. Но Митя успел отпрыгнуть на добрых три сажени и теперь зло щерился, обнажив белые зубы. — Пужай, пужай, не напужаешь! — Демьян вновь сделал выпад. — И не такими пуганые!       Мстислав упорхнул, подобно свечному пламени, снятому ударом хлыста, но тут же оказался сбоку от Демьяна. Успешно увернувшись от клинка, Митя бросился князю в ноги. Подсечка оказалась небрежной, теперь уже Демьян ловко подпрыгнул и с налёта попытался достать парнишку. Однако тот, столь же прыткий и вёрткий, исчез из-под руки Тиронова и оказался у князя на шее. Прижал нож тупым краем к горлу, захохотал торжествующе. Дёмушка поднял руку со шпагой, признавая поражение. — Хорош, сопляк! А ну-ка, по новой! — Тиронов не любил оставаться без отыгрышей. — Давай, Демьян-ойун, — Митя выпустил его и снова пригнулся, закачался, поигрывая ножом.       У князя Тиронова появился достойный соперник. За утро несколько раз то один боец брал верх, то другой, и это разжигало азарт в обоих. Берзарин смотрел на них, восхищался умениями и по-тихому завидовал. Ему самому Дёмушка пока запретил драться — хотел, чтобы рана на груди как следует зажила перед балом. Потому Афанасию досталась роль зрителя и кулёк засахаренных орехов, которыми граф с удовольствием похрустывал. Духи портные дошивали платье Анны-Луизы — небесно-голубого цвета с оборками, открытыми плечами и кружевом. Она уже выразила желание надеть к нему в тон те драгоценности, что чуть не оказались в ломбарде — ожерелье матери и жемчужные серьги. Берзарину не терпелось увидеть девицу в ослепительном наряде с ажурным веером и затейливой причёской. Правда, был нюанс, омрачавший ожидания Афанасия: невозможность появиться на балу у герцога де Коленкура под вымышленным именем. Тимоте ЛеВану предстояло каким-то волшебным образом стать Афанасием Берзариным. Либо обратить затею в шутку, либо повиниться перед Анной-Луизой и обо всем ей рассказать. Первый, гнусный вариант Берзарин не хотел рассматривать и надеялся, что торжественная обстановка бала поможет ему в сложном деле признания. Он догадался, Дёмушка тогда, при встрече с девицей Ирондель, нарочно подтолкнул друга к разоблачению, и был чертовски прав. Афанасий сам испытывал огромное стеснение от того, что общается с Анной-Луизой не под настоящим именем. Определённо, пришло время сознаться. А там...       Афанасий намеревался чуть позже, отзавтракав с друзьями-ветрогонами, отправиться к Анне-Луизе. И, быть может, набраться храбрости для откровения. Но ему не довелось. После разминки на свежем воздухе Демьян погнал Митю умываться, а сам налил им с графом аперитив. — Толковый боец этот недоросль Багуркин, ты смотри-ка! — покачал он головой. — На моей памяти уж давно не встречалось мне достойного противника. Четырнадцать лет ему, а? — Совсем птенец, — согласился Афанасий. — Мужчина я! — настойчиво поправил его подошедший со спины Бабогуров. — А я что говорю? — хмыкнул граф. — Самый что ни на есть мужчина. Мы не спорим, Митюшка. — А раз не спорите, Афоня-ойун, то и на бал меня с собою возьмите, — Мстислав вытирался полой снятого кафтана. — А то отец никогда не пускает.       Афанасий сделал на вайкута «страшные глаза» и подал ему полотенце. — Ещё чего выдумал! — вспылил Тиронов. — Да где это видано, чтобы дикий... Мужчина на балу тёрся! И Коленкур тебя не звал. На бал личное приглашение требуется, уразумел? — Демьян потряс пальцем перед Митиным носом, и тот надулся. — Ну, будет, Дёмушка, —пожалел паренька Берзарин. — Он такой же родовитый колдун, как мы. Хочется маль... мужчине на бал, что ж его не взять-то?       При словах графа Митя загорелся надеждой. — А без приглашения как? — резонно уточнил Демьян. — Коленкур его лично к себе не звал. Сам знаешь обычай — коли изнутри никто не рад колдуну, то и в дом хода нет.       Митя кивнул, соглашаясь. При всей неотёсанности он оказался посвящён в колдовские порядки. — Я впущу его через окошко, — Афанасий почесал корешком трубки седеющий висок. — Он ловкий. Посмотрит чуток и только то. Чай не попадётся. Не попадёшься, мил друг? — граф запустил пальцы в смоляные волосы Мити. — Не попадусь, — с готовностью отозвался тот и расплылся в довольной гримасе.       Видно было, как ему интересно попасть на праздник. — Ох, дело ваше, — фыркнул Демьян и воздел руки, мол, ты ему протекцию обещал, с тебя и спрос, Афанасий.       Тут к колдунам постучал посыльный и доложил о письме, адресованном в их номер. Дескать, какая-то юная барышня, проходя мимо, оставила его в вестибюле. Афанасий почуял неладное. Он как можно скорее развернул письмо и прочитал вслух, переводя с фретцийского: «Мой бесконечно любимый друг! К несчастью, обстоятельства вынуждают меня прервать наши благословенные встречи. Такова незавидная судьба моя и воля отца, против коих любые чувства кажутся бессильны. Не сердитесь на меня и не думайте плохо. И пожалуйста, ни на миг не сомневайтесь, живая или мёртвая, я буду вечно предана только вам. Благодарю вас, мой славный Ветер, за каждый вдох, проведенный под одним с вами небом. Анна-Луиза Ирондель».       Берзарин застонал и чуть не выпустил письмо из пальцев. Демьян побарабанил по столу и, метнувшись в коридор, кликнул посыльного обратно. — Скажите, милейший, а куда эта особа направилась? — К Собору Великой Матроны, месье Тиронов. Дорога тут одна. — Небо, что она задумала? — переполошился Афанасий. — И что сподвигло её принять такое решение? — Сдается мне, всё то же! — воскликнул Тиронов. — «Живая или мёртвая», Афоня, нехорошие слова она написала! Надо разыскать её скорее, пока она не натворила непоправимого! — Митя! Митюшка! — заозирался граф. — Найти её сможешь? Только не показывайся сам, мне доложишь, где она! — Хорошо, — кивнул Мстислав и, не мешкая, прыгнул в окно. — Охти Господи, — граф заметался по номеру, одеваясь в более-менее приличный наряд. — Да брось ты свои банты! — притормозил его Демьян, уже просунувший руки в сюртук. — Летим вдогонку! — Летим? — загнанно уставился на него Афанасий. — Ветрами? — Так быстрее!       И они ринулись в форточку следом за Бабогуровым. Тот помахал им с дальней крыши, колдуны слетели к нему и спрятались за коньком. Отсюда отлично обозревалась улица, и по ней действительно шла Анна-Луиза. Чёрные траурные ленточки её капора развевались на ветру, вся фигурка была какой-то понурой и сникшей, словно ей не хватало сил распрямить плечи. — Она идёт к Собору, — шепнул Берзарин. — Что она задумала? Тиронов потряс головой в недоумении: — Помолиться? Что если нам за ней пойти? — Ох, Демьян Максимович! — вздохнул Афанасий. — Неловко как-то. Если девица самолично разорвала дружбу, то моё непрошенное явление может показаться ей назойливостью! А это недопустимо. — Но ты же хочешь узнать причину? — насел на него Тиронов. — Стало быть, лучше всего объясниться. — Я хочу, чтобы она оставалась благополучна, — возразил Афанасий. — Прочее меня интересует в меньшей степени. Нам нужно проследить, куда она отправится после молитвы.       Но Анна-Луиза не выходила из Собора достаточно долго. Колдуны снова начали волноваться. — Митюша, друг, — попросил Берзарин. — Сбегай, отыщи её. Что-то боязно за неё.       Вайкут кивнул и спрыгнул с крыши. Его действие сопроводилось встревоженным возгласом Демьяна. Князь-то не был до конца знаком с Митиными фентилями! Но после пикирования с верхотуры паренёк благополучно отряхнулся и шмыгнул за угол дома. Колдуны было подумали, не решил ли тот сбежать, но скоро фигурка Мити появилась на строении, примыкающем к стене самого Собора. Естественно, Бабогуров не помыслил войти через дверь, а полез по выщербленному от времени фасаду, ловко переставляя ноги и подтягиваясь на руках. Афанасий смотрел на всё это, открыв рот. Затем вайкут прыгнул в нишу одной из обезглавленных революционерами статуй — кажется, это были древние короли¹. Оседлал казненного, переместился с него на балюстраду балкона, глянул в витражное окно внутрь Собора и, по-видимому, Анны-Луизы там не обнаружил. Задумался, поводил головой и, что-то смекнув, полез выше, к колокольням. Митя шмыгнул между колонн, украшающих верхний ярус Собора и вдруг явился снова. Он отчаянно замахал руками, требуя, чтобы колдуны летели к нему, и Афанасия не нужно было долго звать, он стремглав сорвался с места. Дёмушка свистел потоками позади. Граф в считанные секунды достиг колонн Собора. Митя тревожно крикнул ему: — Она на колокольне стоит! Быстрее, Афоня-ойун!       Берзарин лишь успел увидеть как от каменной кладки отталкивается хрупкая девичья фигурка. Как ветер, тешась, подхватывает её ленточки и нижние юбки, делая похожей на летящую ласточку. Но Афанасий не сообразил, как сам оказался рядом. Ощутил на руках пружинящую тяжесть тела и испуганный писк, а затем — что его шею крепко обвивает спасённая Анна-Луиза. Граф понял, что подоспел вовремя и, опасаясь ротозеев, стремительно унёс девушку подальше от Собора. Анна-Луиза прижималась к нему и дрожала. Без сомнения, она оказалась очень напугана. Афанасий мягко опустил её на покатую крышу и всё не решался выпустить, боясь, что она сорвётся или улетит. Анна-Луиза подняла круглые, ещё немного безумные от куража глаза и, узнав спасителя, стиснула его шею сильнее. — Тимоте! — не вполне понимая, как оказалась на крыше далеко от места самоубийства, девушка растерянно заозиралась. — Вы... Что вы здесь делаете? — Спасаю вас! — не задумываясь, выпалил Берзарин. — Зачем же вы!... Это же страшный грех, о чём вы думали, Анна-Луиза?!       Не зная, как начать с ней диалог, он принялся ругаться, и тут же осознал всю низость этого. — Милая моя, ну почему так? — Афанасий принялся качать девушку в объятьях, точно бы она была маленькой девочкой, совершившей опасную шалость. — Ах! Вы ничего не знаете, месье ЛеВан! — расплакалась девица Ирондель. — Папа́ выдаёт меня замуж! За какого-то высокородного заграничного мерзавца!       Эти слова полоснули ножом по совести Афанасия, и он сморщился от душевной боли. — Этот человек... Он... — Анна-Луиза тяжко вздохнула и дрогнувшим голосом сказала: — Мне стоило с самого начала вам признаться, милый месье ЛеВан! Я — колдунья. Очень-очень бестолковая, и у меня никаких талантов к магии нет. Но я родилась в семье колдунов, и мой отец сосватал меня одному родовитому иностранцу за большие деньги. Без моего ведома... Я обречена, понимаете? Этому мерзавцу, Атанаси Берзарин, моему будущему мужу, нужна девушка для рождения первенца! Его сватовство означает мою верную погибель. — Она потупилась. — Понимаю, это звучит странно... Не спрашивайте, почему так, я и сама толком не знаю! Но мы, женщины, умираем родами, если ждём первенца от колдуна. Патрис родился так же. И мой отец, — Афанасий слушал её, не перебивая, и краем глаза видел, как над ними греет уши в синем небе Демьян, а за печной трубой притаился Митя. — Это ужасно, милый Тимоте, но я ничего не могу с этим поделать! Такова воля отца, — Анна-Луиза вновь обняла его и защекотала ухо нежным лепетом: — Но я не доли своей боюсь! Нет-нет! Я не могу отдаться этому заграничному колдуну потому, что я хочу быть верна вам! Я полюбила вас, Тимоте. — Моя дорогая! — не выдержал ветрогон, чувствуя, что если сейчас он не скажет ей всего, то его несчастное сердце разорвётся на части. — Этот мерзавец — я! Я — граф Афанасий Берзарин!       Она прянула от него, смотря во все глаза, и Афанасий замер, ожидая, что она ударит его, плюнет в лицо или покроет бранью. Но её глаза, широко распахнутые окна в летний лес, вдруг залучились солнцем на каждом зелёном листке и в каждом тенистом уголке, а губы дрогнули в недоверчивой улыбке. — Не может быть. Афанасий робко кивнул. — Это я.       Анна-Луиза побледнела, мотнула головой, словно пыталась прогнать наваждение, и, смахнув слёзы, прошептала: — А зачем же вы мне врали?       Берзарин ждал этого вопроса с того самого дня, как назвался Тимоте ЛеВаном. Он придумал тысячу ответов на него, тысячу отговорок, и всё равно оказался растерян. Граф онемел и жалобно заморгал светлыми глазами, ожидая заслуженной кары. Но Анна-Луиза сперва схватила его за руку, словно чтобы удостовериться в реальности происходящего, а потом принялась целовать — каждый участок на лице, каждую морщинку. Берзарин сам не сдержал слёз, и милая девушка собирала их губами, не стесняясь проявления чувств и всецело отдаваясь ласке. Граф понимал, что наказания за ложь он не дождется — вместо того ему подарили тысячу поцелуев счастья. — Родная моя, — тихо прошептал он, и Анна-Луиза провела пальцем по его губам, всмотрелась в мокрые, полные нежности глаза. — Je ne comprends pas votre langue², — повинилась она, и граф, собравшись с духом, сказал по-фретцийски: — Вам нечего бояться, милая Анна-Луиза. Прошу, не плачьте. Я спасу вас. Клянусь честью рода. — Но как же... Тимоте... Атанаси? — Доверьтесь мне, — Берзарин сжал её маленькие ручки в своих широких и подумал о том, что он — решительно и бесповоротно... погиб. Рядом кружил Тиронов, за трубой притих Бабогуров, а граф Афанасий Фёдорович Берзарин готовился распрощаться с головой, задним умом понимая, что он эту самую голову уже успел потерять, но это было ой как неважно.       Потому что ещё ближе друзей-ветрогонов, фактически в его ладонях, билось любящее сердце, которому он ни за что не мог позволить замереть навечно.