Чернобог

      Тим проснулся в ночи на разложенном диване в бывшей комнате родителей и уже не смог заснуть. Мама осталась с Бусинкой в детской, заняла нижнюю кроватку. Чуткое ухо Борзого улавливало шелест дыхания ведьмочек. Сам же он таращился в темноту, раздираемый воспоминаниями, светлыми и гнетущими вперемешку. Идея приехать на два дня в родной дом, поначалу казавшаяся спасением, плавно превратилась в пытку. Тиму всё казалось, что вот-вот ещё минута и домой явится отец. Увидит его на любимом диване и выгонит во второй раз. Борзой не должен был появляться в Балясне. Каждый год он говорил себе это прежде, чем купить маме подарок и приехать за новой порцией её нежностей. Но всякий праздник имеет свойство кончаться, и теперь Тиму стоило исчезнуть. Так же неожиданно, как он и явился.       Борзой по-скорому оделся и призвал Ерёму с Зефом. — Дружок, будь добр, собери в рюкзак краски, — велел он синему духу. — И найди мне гладкую стенку подальше от камер. — Барин, да где ж теперь возьмёшь подальше-то? — посетовал Ермолай. — Везде одни камеры. — Ну, сообрази уж как-нибудь, — буркнул Тим, на цыпочках пересекая коридор. — Не первый раз, чай. — Как изволите-с. — Дух поклонился и сгинул. Тим нацепил куртку, вдел ноги в кроссовки и, прислушавшись, замер. В закрытой комнате заскрипела прикроватная лестница.       Владка проснулась и слезала вниз. Босые ножки прошлёпали по полу, дверь открылась и заспанная девочка ткнулась в ноги Тиму. О бок стукнула подаренная ею коробочка — вещица провела ночь в кармане куртки Борзого. — Зачем ты встал? — Закрой за мной дверь, я ухожу¹, — шепнул Тим, пригладив Бусинку по щеке. — К моему папе? — отчего-то спросила та.       Борзой аж вздрогнул. Владка, обладая ведовским талантом, бывало говорила сущую несуразицу, которая впоследствии негаданно обретала смысл. — Нет, — Тим присел перед ней на корточки. — По делам. Береги тётю Настю и маму. — Ты приведёшь мне папу? — настойчиво повторила малышка и внимательно посмотрела на Тима. — Мама его прячет. А я хочу, чтобы он обо мне узнал. — Сладкая, я бы с радостью, — обнял Владу Тим. — Но я и сам о нём ничего не знаю. — Больше, чем другие, — совершенно осознанно сказала Влада. — Я тебе обещаю, если я узнаю о нём, я вас познакомлю, — обрадовал её Тим. — А теперь проводи меня и беги спать.       Озадаченный просьбой Бусинки Борзой вышел в густую летнюю ночь, оседлал Зефа и покатил на окраины города. Кругом метались хлопья тополиного пуха, создавая иллюзию пышного снегопада. Ерёма нашёл для хозяина отличную огрунтованную стену — бывший завод хотели отдать под лофт, но стройка пока не двигалась с места. Тим достал баллончики с красками, надел респиратор и приступил к работе. Эскиз он сделал ещё позавчера на альбомном листе, теперь же дело стояло за малым — перенести изображение на грунтовку. Джермаль на время замьютил камеры, Тим включил фон невидимки. Если бы кто появился рядом, увидел бы, как на белой стене сами собой появляются орнаменты и контуры, линия за линией, краска за краской. Тим работал споро и не прерываясь, времени было мало.       Он начал заниматься граффити от безысходности, когда осознал в полной мере собственную непригодность ни к чему доброму. Придумал соответствующий псевдоним, отыскал в Невгороде бесхозную стену и выплеснул на неё всё, что его мучило. Картинка получилась депрессивная и готичная, но результатом Тим остался доволен. Так он лечил раны, нанесённые отцом и природой, отправившей его в круг рождения без инструкции, что с собой делать. Искусство росписи стен как-то незаметно превратилось в постоянного спутника Борзого. Наравне с фастфудом, братьями-духами, косою и хандрой. После каждого выполненного заказа он считал за должное испортить очередную муниципальную собственность. Неузнанный наскальный художник орудовал по всему миру. Со временем у него нашлись поклонники, они-то и завели Борзому группу в «Юничате». Сам Тимофей не решился бы, да и не хотел: каждый арт, каждый выброс боли и скорби по невозвратимо ушедшему счастью становился для него скомканным листом в урне. Разворачивать и читать его было тяжко. Но людям нравилось. Некоторые из них предполагали, что «Der Vierte Reiter²» получил образование художника, и были правы. Отец не смог сам окончить Двадиаковскую академию, хотя и обладал большим талантом. Его мечта осталась мечтой: родились дети, начался виндбендинг и победы с рекордами скорости. А потом Вий увлекся селекцией кофе и создал свой шедевр — линейку сортов арабики «Black dog», чем очень гордился. Любовь к рисованию же Валерий Берзарин передал обоим сыновьям. Нико стал авиаконструктором, а Тим — графиком компьютерных игр. Когда он в детстве проводил ночи за планшетом, оттачивая навыки, то знал — это лучший способ получить похвалу отца. Валера неизменно радовался хорошим рисункам сыновей и часто твердил Тиму, что тот грозится превзойти его в мастерстве. Тиму это очень льстило, но отца он так и не превзошёл.       Выводя лицо опутанного проводами робота, Тим снова оставил его без глаз. Их никогда не получалось изобразить живыми. Все творения Тима — безупречно выполненные фигуры, мастерски выписанные лица — напоминали кукол. В них не было души. А у отца каждый персонаж выходил живым и эмоциональным. Это добивало Тима отчасти потому, что тот знал причину. Мёртвое не рождает живое. Ничего удивительного.       В каждом граффити Тим использовал черепа и скелеты, считая их своей визитной карточкой. Вот и на этой стенке рождался дуэт девушки-робота и обвившего её скелета с механической розой в зубах. Готика и киберпанк, изящное обаяние мимолётности бытия. Уже завтра картину могут закрасить какие-нибудь возмущённые вандалом хозяйственники. Тим довёл последний штрих, отошёл, любуясь результатом многочасовой работы, достал телефон и снял граффити во всех проекциях. Он питал слабую надежду, что поклонники его творчества найдут арт раньше коммунальных служб. И тогда в группе появится новое фото. Сам он, конечно же, ничего выкладывать не станет, да и пересматривать картинки тоже. Разве что, для сравнения прогресса. «Они никогда не оживут, — сказал сам себе Борзой. — Как и я никогда не перестану жить прошлым».       Он покинул стройку верхом на Зефе и, пока летел, отчего-то решил заглянуть в группу, почитать, что пишут люди. По правде, он не заходил сюда с октября. С той поры, как попал под оползень. Тысячи лайков и сотни репостов под прежней картинкой — украшенным этническими узорами птичьим черепом с круглым камнем в клюве. Идею того арта Тиму подсказал перстень дяди Иракли, доставшийся от истреблённого рода ветрогонов Бабогуровых. Мёртвый род колдунов, мёртвый ворон. Правда, Иракли пользовался силой Бабогуровых, и даже второго ребёнка, сынишку, назвал по традиции рода — Стасом. Кажется, Владка говорила, что они большие друзья. Бусинка чуть ли не замуж за него собралась. Дети...       Рассеянно пролистывая комментарии, Тим вспомнил прощальную просьбу Бусинки и её странные слова. «Больше, чем другие. Как можно знать такое о ком-то, кого никогда не видел? — Тим задумался, гадая, но ему в голову пришёл лишь один вариант, уж совсем невероятный. — Нет, малышка, мы найдём тебе папу получше и подобрее. А мерзавец, убивший Севу и четырёх скоморохов, рано или поздно встретится со мной и ответит за свои деяния. Вот это я точно могу тебе пообещать».       Тим понял, что злится, а ещё — что если бы тот, второй, вернее, первый, увидел его граффити, что бы он сказал? А если он видит? Комментарии под записью разом стали интереснее. Тим вдруг задержал внимание на одном. Ничего особо не значащем, просто «очень красиво», всего-то. Но имя девушки заставило Тима прийти в волнение. Светоч Касаткина. «Светоч, это же Светлана? — сообразил Тим. — Да ну, не может быть».       Он ткнул на профиль и, несмотря на душную ночь, разом продрог. Да, это оказалась та самая девчонка из тундры. Новая фотка, сделанная только вчера. Те же лучистые, полные доброты глаза на обветренном лице. Светлые волосы, а Тим помнил их, вроде бы, русыми. Здоровый румянец, большие очки и за спиной карта Свири. Судя по всему, какая-то кафедра. Куда деваться, учёная же! Важная птица. Светлана так располагающе улыбалась, что дурное настроение Тима мигом улетучилось. Он будто нашёл потерянное сокровище и обрёл повод для радости. «Ещё и мои картинки любит, — добавил себе позитива Борзой. — Ах, знала бы ты, милая и добрая девушка, что за гнусный вор их рисует! Правильно, незачем тебе. Но — спасибо, очень приятно. Хоть бы и новую кто-нибудь в группу успел закинуть. Посмотрим, что ты скажешь!» — и подумав так, Тимофей Берзарин ощутил неловкость.       Следующим днём в Новосвирьске Светка Касаткина пролистнула ленту «Юничата» и ахнула. Новое граффити от «Четвёртого всадника»! Потрясающие, слившиеся в объятьях влюблённые, девушка-робот и парень-скелет. И не поверишь, что это всего лишь краска на городской стене! Аспирант и по совместительству старший лаборант Касаткина хлопнула дверью своего крохотного кабинетика и чуть ли не вприпрыжку пересекла коридор, миновала пустующие аудитории. Забежала в помещение кафедрального музея, посвященного этнографическим исследованиям Свири, мимоходом причесала олений мех на манекене охотника и провела рукой по стенду с фотографиями и мелкими находками археологов. Прогремела кроссовками по гулкому, ветхому паркетному полу и завернула к дальнему кабинету в конце музея, откуда уже доносились злые эрские звуки. — Илья Каримович! — огласился звоном Светкиного голоса весь музей.       Касаткина знала, что в такую рань тут могут находиться только они с Ильёй. Собственно, за час до того оба намотали десять километров по парку ради чистого кардио. Вне экспедиций Илья старался держать себя в форме, и Светка компании ради часто присоединялась к научнику. — Ты не набегалась что ли? — пренебрежительно покосился на ученицу Илья и пощипал себя за отрастающие чёрные волосы. — Опять Толика надо припрячь, комп барахлит. Старьё, выбросить его пора. — Айвазов готов был бесконечно ворчать по поводу скудного финансирования кафедры. — Вы тоже порой барахлите, но я же вас не выбрасываю, — Светка попыталась пробудить сенсорную клаву, но та была глуха. Илья уставился на неё с недоумением. — Думала, умнее всех, да? — А вы покелекайте, — отшутилась Касаткина, вспоминая удивительную поездку на Качурку. Илья не удержался от улыбки. — Откупиться нечем. Тобой, разве что. Ладно, припряжём Толика. Ты чего прискакала? — А, да, — Светка восхищенно показала научнику голограмму граффити, — «Чётвертый всадник» объявился со свежей наскальной живописью. Что скажете?       Илья на её восторги только спесиво скривил рот. — Беды у него с башкой, вот что я скажу.       Светка уже опознала в ряду лайков знакомую иконку «Snow Crow». — Вы ж сами плюсанули, — не преминула она обличить Каримыча.       Тот грустно оглядел Касаткину и вздохнул. — И у меня беды с башкой. — Ну и у меня тогда уж, раз мне тоже подобное нравится, — подмазалась Светка. — У всех на этой кафедре так или иначе беды с башкой, Светоч, — философски изрёк Илья. — Кривоглядов тут не оригинален.       Касаткина присмирела, вспоминая бедного Ивана Дмитриевича. Он всё ещё проходил лечение в дурке. Впрочем, навестившая его два дня назад Инесса уверяла, что тот уже почти нормален. Почти.