Чернобог

1830 год, июль, Люжан, Фретция. — Главное, не робейте, — под стук копыт и покачивание кареты наставлял прелестную спутницу Афанасий. — На первом выходе в свет многие молодые особы ведут себя «тише воды, ниже травы», но вам незачем бояться, ведь я буду подле вас. О нашей помолвке уже все знают, так что мы представимся на балу в качестве состоявшейся пары. — Ох! — Анна-Луиза тревожно обмахивалась большим черепаховым веером. — Как это волнительно, месье! Неужели я смогу произвести на них благое впечатление? — Не сомневайтесь в этом, дорогая, — Афанасий поправил на ней шаль, — вы достойны стать королевой бала.       Герцог Жофруа де Коленкур с супругой по давней традиции гостеприимных домов встречали прибывших лично. При виде знатной четы бедная Анна-Луиза вцепилась в рукав фрака Афанасия и пискнула, но граф уверенно взял её под руку и подвёл к колдунам. — Добрый вечер, граф, мадемуазель Ирондель, — учтиво поздоровался хозяин бала и припал губами к перчатке Анны-Луизы. Та, мягко улыбнувшись, склонилась в реверансе. — Рады вашему визиту. Анри, будьте добры, проводите высокочтимых господ в залу.       Лощёный, славно вышколенный лакей, чеканя шаг, направился по галереям дворца герцога, ведя за собой гостей. — Как думаете, Дамиен уже там? — шепнула Анна-Луиза. — Полагаю, он прибудет с минуты на минуту, — заозирался Афанасий.       Нет, среди собравшихся Дёмушки не было, и граф ничуть бы не удивился, узнав от кого-нибудь, что Тиронов до сих пор ищет себе подходящую пассию на вечер. Впрочем, отсутствие друга могло пойти празднеству только на пользу: тот обожал спаивать всех и вся, сам при этом оставаясь трезвым. Афанасия заботило другое — где-то в розовых кустах палисадника притаился Мстислав. А уж тот-то никак не упустит шанса побывать на торжестве! И его надо было незаметно впустить. Где-нибудь эдак после кадрили третьей, когда гости растанцуются, и хозяева утеряют бдительность. Граф любил даждей, коими являлись и Коленкуры, за то, что те предпочитали не перечить более могущественным колдунам. Присутствие же на балу иноземного ветрогона с невестой делало праздник на порядок значимее для всего люжанского сообщества. Афанасий принимал знаки почтения от собравшихся, и часть из них доставалась его невесте. Многие поздравляли пару и выражали восхищение безупречным выбором графа. В лицах фретцийских колдунов читались разнообразные чувства: то был и ропот перед действительно сильным собратом, и благоговение, и немного сожаление при быстрых взорах на Анну-Луизу. Афанасий понимал, что колдуны считают её обречённой, но притом ничем не выказывают недовольства. Тем более исключены были колкости и обвинения. Для всех девица Ирондель уподобилась святой и невинной мученице, жертве во имя продолжения жизни. Приняв последнее приветствие, Берзарин с Анной-Луизой стали ждать начала танцев.       Зал был убран со всей присущей Коленкурам роскошью. Натертые мастикой полы сияли, словно озёрная гладь. В кадках по углам стояли живые апельсиновые деревья, позолоченные светильники были украшены цветами, а стены — гобеленами и атласной драпировкой. Шустрые лакеи подносили игристые вина и щербеты. Афанасий решился предложить невесте угощение, но та с виноватой улыбкой отказалась — она была слишком взволнована. Ещё бы! Попасть в круг знати прямиком из сельской пасторали — не мечта ли каждой Золушки? Берзарин невольно залюбовался ею.       Розовые щёчки и широко, по-детски распахнутые глаза, приподнятые в удивлении брови, приоткрытые свежие губки. Рука девицы Ирондель в длинной лайковой перчатке почти невесомо касалась плеча графа, словно в любой момент надеясь обрести опору. Чудесное голубое платье с открытыми плечами мерцало в свете зажжённых люстр, витиеватая, по последней моде причёска открывала лебяжью шейку, подчёркнутую матушкиным колье. Да, она была прелестна, как фарфоровая куколка, только в этой куколке должным образом сочетались и ум, и душа, и смелое сердце, столь милые графу.       Девочка хотела на бал с видным женихом — и Афанасий не мог лишить её такой радости! То, что он собирался решить её судьбу в дальнейшем не так, как прочили собравшиеся на бал колдуны, сейчас было несущественно. Сегодня Афанасий решил дать передышку своим тревогам и рациональности и последовал туда, куда вело его сердце. А именно — в первый вальс.       Заиграла музыка, Берзарин деликатно привлёк к себе Анну-Луизу и закружил по залу. Бедная девушка, наконец, перестала перепуганно озираться и осчастливила его улыбкой. Афанасий еле слышно нашептывал ей такт, чтобы она не сбилась, но это оказалось лишним. За время обучения Анна-Луиза отлично освоила вальсирование. Они с Берзариным летали по залу, как лепестки цветов по ветру. Видя невесту смеющейся и восторженной, граф и сам переполнялся неиспытанной доселе радостью. Одно дело — украшать собой чей-то бал, и другое — создавать праздник для дорогого человека! Анна-Луиза вертелась, ведомая Афанасием, её ладонь с веером покоилась на плече у жениха, а тот не мог надышаться лёгким флёром духов, которые сам же и подарил избраннице.       Вальс закончился и началась первая кадриль. Анна-Луиза, заслышав знакомую музыку, сверкнула глазами и, не дожидаясь приглашения, утянула графа за руку в пляс. Афанасий рассмеялся над её рвением и с удовольствием отдался фигурам. Они сходились и расходились, обмениваясь партнерами, Анна-Луиза ловко подпрыгивала, и игривая улыбка не сходила с её нежных губ. Афанасий был в ударе и танцевал как двадцатилетний юнец. Внезапно при смене партнера Анну-Луизу увлёк от Берзарина явившийся откуда ни возьмись Дёмушка, и граф, хохоча, погрозил тому пальцем. Для давнего друга Демьян изобразил на лице хладное безразличие и притом молодцевато подмигнул Анне-Луизе. Фигура сменилась, партнеры вновь нашли друг друга, и Афанасий с изумлением обнаружил, что Тиронов-то явился на бал с баронессой де Труа — супругой известного люжанского дворянина и владельца крупной швейной фабрики! Это было неслыханно, в кругу колдунов, стоящих вне танцев, уже приметны были перешептывающиеся кумушки. Однако Демьян ничем не выдавал неловкости, да и баронесса, кажется, не обращала внимания на пересуды, так и эдак кокетничая с князем.       Кадриль завершилась, и Тиронов принялся за любимое дело. В руках у Берзарина словно чудом оказался бокал вина, и граф услышал до боли знакомое: — Ну, колдовской народ, не тушуемся, накатим по первой за межродовую дружбу! Вздрогнем! — Уздрогне́м! — с трудом повторил незнакомое слово герцог и выгнул брови, когда Демьян подставил ему руку под бокал, чтобы тот пил до дна. «Началось!» — с досадой подумал Берзарин и поспешил с Анной-Луизой к дальнему балкону: узнать, как там Мстислав. Из открытого окна в помещение потянуло прохладой. Афанасий тихо покликал сквозь сумрак приближающейся ночи: — Митюша!       Едва зашумели ветвями розовые кусты, показалась меховая шапка с ушками, и Афанасий под мышки втянул на балкон вайкута. Оглядел, отряхнул нарядное платье, попытался в очередной раз отобрать шапку. — Э-э-э! — зарычал Митя, вернув головной убор на место. — Я перчатки надел! — И на том спасибо! — буркнул Афанасий. — Надеюсь, тебя никто не обнаружит, мил друг, а то стыда не оберёмся! — Не тревожься, Афоня-ойун, я неприметный, как комар! — важно пообещал Митя. Анна-Луиза, хоть и не понимала их диалога, захихикала. — Пирожные там! — указал для Мити Афанасий пальцем на буфет. — И будь осторожен, молю Неба ради!       Но вайкут уже схоронился за портьерой. Из-под тяжёлой драпировки были видны только его сапоги. Берзарин вздохнул и помолился Стрибогу, чтобы мальчишку не засекли.       Пара вернулась к танцам. Мазурка, кадриль, краковяк, опять кадриль. В зале постепенно становилось душно, свечная гарь смешивалась с запахом парфюма и испарений. Высокие окна в дворце запотели. После пятого танца Анна-Луиза сделалась очень бледной и все чаще обмахивалась веером. Афанасий понял, что она близка к обмороку — девушке непривычно было находиться затянутой в новый, жёсткий корсет. Граф участливо вывел избранницу из круга танцующих и тихо спросил: — Как вам вечер? Нравится? — Чудесно, спасибо, — следуя недавним наставлениям самого же Афанасия о том, что на балах надлежит не выказывать плохого самочувствия, а исключительно нахваливать вечер и радоваться, Анна-Луиза сделала над собой колоссальное усилие и улыбнулась. — А как вы, Тимоте?       Берзарин понял, что обязан спасти прелестницу, и шепнул ей на ухо: — Неважно. — Что такое? — мигом встревожилась Анна-Луиза и даже порозовела. — Рана болит?       Порез от косы уже давно зажил, но послужил бы отличным предлогом для того, чтобы увести девушку из душной и шумной залы. — Немножко, — согласился Афанасий. — Не желаете ли отдохнуть? — Конечно, давайте отдохнем! — облегчённо выдохнула Анна-Луиза и тотчас поправилась, вспоминая приличия: — Если вам угодно. — В таком случае, попробуем найти укромный уголок, — граф поманил её через залу, попутно раскланиваясь с дамами и косясь на то, как Демьян Максимович самым бессовестным образом пристаёт к баронессе де Труа.       Граф и Анна-Луиза уединились в небольшой гостевой комнатке — тут было свежо и пахло срезанными лилиями, вдоль стен стояли книжные полки, а между ними — удобная софа. Анна-Луиза с удовольствием плюхнулась на софу, совершенно забыв о платье, опомнилась и хотела было подняться, но Афанасий подсел к ней. Он кивнул, показывая, что всё в порядке, их никто не видит. Девушка вздохнула и, отвязав, скинула с ног туфельки. Посжимала затекшие пальцы в чулках. — Ох, вы оказались правы, стоило учиться танцевать в них, — попеняла девушка на обувку. — Но они такие красивые, негоже было бы запачкать их в деревенской грязи! — Купили бы новые, — улыбнулся Афанасий. — Новые, — Анна-Луиза, покачав головой, подняла и рассмотрела туфельки. — У меня никогда таких не было. Я вам... Безгранично признательна, Тимоте. Ни разу в жизни мне не было так хорошо. Весь этот бал, и люди, и веселье, — она прижала туфельки к груди. — Удивительно, как я могла оказаться здесь! Это настоящая сказка. Ради одного такого вечера и целой жизни не жалко!       Афанасий стиснул её плечи, их взгляды встретились и встреча эта продлилась, как казалось обоим, вечность. Потом же граф сказал: — Я обещал вам спасение, и я не возьму свои слова обратно. — А я бы так хотела, чтобы у нас родился сын, — дрогнувшим голосом поведала Анна-Луиза. — Я бы назвала его Grégoire¹. — Отчего — Грегуар? — поинтересовался Афанасий. — Мне нравится это имя, — просто, как всегда, ответила Анна-Луиза. — Я бы качала его в колыбельке и читала сказки вслух. — Почитайте же мне, — вдруг попросил её граф, желая сменить тему. — Вам? — улыбнулась девушка, сняв перчатку и проводя пальцами по его волосам. — Но вы ведь совсем большой. Неужели вы тоже любите сказки? — Очень, — Афанасий прилёг на софу, а Анна-Луиза выбрала на полке книгу. — Ну хорошо, — она вновь уселась к нему и позволила положить голову себе на колени. — Вот, послушайте мою любимую сказку. «Давным-давно жила-была одна счастливая семья: отец, мать и их единственная дочка, которую родители очень любили. Много лет жили они беззаботно и радостно. К несчастью, однажды осенью, когда девочке исполнилось шестнадцать лет, её мать тяжело заболела и через неделю умерла. В доме воцарилась глубокая печаль. Прошло два года. Отец девочки познакомился с одной вдовой, у которой были две дочки, и вскоре женился на ней»².       Афанасий пригрелся на коленях у Анны-Луизы и наслаждался её щебетом. Девушка читала хорошо и с выражением, а графу звонкий голосок невесты чудился чириканьем ласточки над скатом крыши его имения в Грибово или журчанием Ведуньиного ручья в дубовой роще старого парка. Впервые за несколько наполненных переживаниями недель Берзарин дал себе столь желанный роздых. Пусть и ненадолго, но состояние сладкой неги накрыло его ум, и он почти улетел в благостную дрёму. Но, как уже, видимо, повелось во Фретции, полностью расслабиться ему не дали.       За стеной раздались возбуждённые вскрики дам и кавалеров, звон посуды, топот ног, грохот падающей мебели. Через мгновение Афанасий вылетел в залу, уже предполагая, с кем всё-таки столкнулись, вопреки его наказам, многоуважаемые люжанские колдуны.