Чернобог

      Поутру Афанасий Берзарин проснулся со слегка гудящей головою. Вчера после того, как Анна-Луиза была благополучно доставлена домой с бала, Демьян Максимович от переживаний вздумал сыграть с графом в шахматы, где вместо фигур на доске выставлялось разнообразное крепкое спиртное. Афанасию, желавшему успокоить и разговорить друга, ничего не оставалось, как согласиться, хотя он и понимал, чем для него может обернуться подобная затея.       Как выяснилось в процессе партии, пока Дёмушка с баронессой де Труа предавались амурным делам — прямиком в карете, увезшей их с бала в Венсенский лес, туда явился не кто иной, как барон, и потребовал сатисфакции. Дёмушка не преминул удовлетворить его полностью, до такой степени, что тот утихомирился навеки, продырявленный шпагой аккурат под бровью, где черепные кости тоньше. А после, пока вероломная баронесса визжала у тела убитого наповал супруга и грозила Дёмушке арестом, тот по-быстрому сбежал, и теперь не ждал от своего дальнейшего пребывания в Люжане ничего светлого. Эта история завершилась шахом и матом, причём даже двойным матом — и по проигрышу партии, и по словесной реакции обычно скромного Афанасия на похождения беспутного друга.       Граф поднялся на кровати и поначалу не сообразил, что происходит снаружи комнат — оттуда доносились упрямые отлупы Ерёмы перемежающиеся с не менее агрессивными выпадами в адрес Афанасия. Наперво граф решил, что пришли за Дёмушкой, но, прислушавшись, узнал во втором голосе Патриса Иронделя. — А я говорю, пустите! Я всё одно войду! Я должен увидеться с вашим хозяином! — кричал брат Анны-Луизы. — Барин спит-с, никак пустить неможно, сударь! — неизменно отвечал Ермолай. — Вот пробудится в десять, тогда пожалуйста! — Мне нужно сейчас! Немеденно! Пустите, не то сам войду! — Не войдёте-с!       Афанасий протёр глаза и сообразил, что надо бы как-то повлиять на происходящее. — Еремушка! Впусти гостя! — властно приказал он. — Как изволите-с! — показался из-за двери синий дух. За спиной у того гневно подпрыгивал раскрасневшийся Патрис. — Только они нынче-с совсем не добры.       Юный Ирондель оттолкнул Ермолая и очутился в комнате. Подлетел к постели графа, тряхнул его за грудки и выпалил: — Я вызываю вас на дуэль, мерзавец! — Громкое заявление, — Афанасий приложил все усилия, чтобы не ответить грубостью на грубость. — Могу я узнать причину столь категоричного решения, милый Патрис? — Не смейте так называть меня! — Ирондель отпустил сорочку Афанасия и сжался посреди комнаты в тугую струну. — Вы... Вы душегуб! Бесчувственная скотина! Мешок с деньгами! Назначьте место, время и оружие — мне всё равно! — он вскинул руку, чтобы усилить весомость своих слов. — Милый Патрис, — Афанасий выбрался из-под одеяла, скрипнув кроватью, поднялся и приблизился к юноше. — Отчего вы так грубы со мной? — Вы вожделили мою сестру! Она только о вас и думает! И этот бал! Вы пользуетесь её доверчивостью! Вы... Вы...       Ирондель запыхтел, не зная, что бы ещё сказать обидного. Его щёки налились болезненным румянцем, русые волосы растрепались, а уголок леса в глубине глаз сверкал грозовым ливнем. Афанасий с болью представил, что точно так могла гневаться на него и Анна-Луиза. Эта мысль заставила сердце сжаться. — Милый мальчик, я не мерзавец! — он подошёл к Патрису и попытался положить тому на плечо руку, которую Ирондель тут же скинул. — Я несчастный колдун. Ваша сестра — удивительная девушка, лучшая на свете! Квинтэссенция доброты и благодетели. — Мне ли не знать об этом! — Патрис скрестил руки на груди, но в его голосе почудилось больше расположения. — Я и сам очень к ней привязался, — вздохнув, признался граф. — Настолько сильно, что... — он осёкся, не желая, чтобы Патрис подумал о них с Анной-Луизой чего предосудительного. — Я даю вам слово, месье Ирондель. Я найду другое решение задачи с наследником. — Но как? Как, чёрт возьми?! — взбрыкнул Ирондель. — Да, и впрямь интересно, как? — донёсся голос со стола, уставленного фруктами и вином. Эти слова произнесла морда химеры с глиняного кувшина. Демьян продолжал бояться прихода полиции или возмездия со стороны друзей де Труа и прятался, где мог. — Ай, сам не знаю! — бросил в отчаянии Афанасий и уселся на кровать.       Ирондель, столь же удручённый, опустился рядом в кресло. Колдуны замолчали, обдумывая каждый своё. Потом Патрис признался: — Мне неизвестны заклинания для формирования гомункула¹. — Их и нет, — хмуро отозвался Берзарин. — Рождение человека не от женщины — бред собачий. — Воистину, — поддакнула химера. — Тут уж как ни выкобенивайся...       Демьян не успел договорить, как в окно номера залез Мстислав, напугав Патриса. — Митька, шалопут! — погрозил вайкуту пальцем Берзарин. — Сколько тебя учить — двери для кого придуманы? — Афоня-ойун, не ругайся, — скосил на него узкий глаз Бабогуров. — С твоей бедой только я тебе пособить и могу. — Это почему? — удивился Афанасий. — И как? — Почему? Потому, что Вий велел мне, чтоб был ребёнок. Но не сказал, чтобы умерла женщина. А как, — Митя зацокал языком, — это у духов спросить надо. Духи мудрые, может, и подскажут чего. — Ох, сделай одолжение, спроси! — взмолился граф, хватаясь за слова шамана, как за спасительную соломинку. — Одолжение, — вайкут поправил шапку. — Ради тебя — спрошу, так и быть. Ты меня за равного считаешь, за что и я к тебе уважением проникся. Хорошо, Афоня-ойун! — Митя хлопнул его по плечу и вытащил тюнгур. — Я попробую. Только знай — дикие духи за хлопоты немалую плату потребовать могут. Это я тебе, как есть, говорю.