Чернобог

      Камлание за закрытой дверью шло третий час. Афанасий, Демьян и Патрис наматывали круги по комнате, ожидая результатов Митиной беседы с духами. Под потолком, увивая люстру, плавали клочья дыма из трубок Берзарина и Иронделя, на подсвечниках качались запуганные дикими фамильные духи — Реми, Мохад и Ерёмушка. Демьян Максимович то и дело постукивал пальцами по чему ни попадя, Патрис время от времени останавливался и вздыхал. А в запертой комнате продолжал непрерывно реветь и стучать в тюнгур Мстислав, внизу, в дверной щели метались чёрными языками грозные тени. Ожидание становилось томительным, но Афанасий отчего-то был уверен — Митя сумеет выудить из духов нужные им сведения.       Наконец, рёв шамана стал постепенно утихать, стук колотушки замедляться, и камлание кончилось уже знакомым по представлению у Коленкура коротким «чу». Митя сам распахнул двери, его советники, сколько их было, метнулись кто куда, и колдуны прикрылись руками, боясь быть задетыми. Вайкут имел вид мрачный и бледный. Берзарин, памятуя про плату, забеспокоился, что духи взяли с Мити слишком много, но тот отрицательно покачал головой. — Ничего они не взяли, Афоня-ойун. Это и плохо. Они нам ничем помочь не могут. — Ах! — не сдержал огорчения Берзарин и жалобно сдвинул брови. — Совсем ничем? Вовсе? — Они — ничем, — загадочно прищурился Митя и всмотрелся в других колдунов. — Афоня-ойун, я с тобой наедине хочу поговорить. Пойдём, по крышам побегаем.       Тиронов с Иронделем поняли, что дальше будет информация не для их ушей и почти синхронно пожали плечами. Афанасий оделся и вылетел следом за вайкутом. Митя какое-то время вёл его по крышам, и граф узнавал маршрут. Они направлялись к катакомбам. У самых руин, где Афанасий и познакомился с Митей, тот уселся на кусок стены, снял меховую шапку и решительно сказал графу: — Я тебя уважаю, Афоня-ойун. Ты хороший колдун. — Спасибо, — волнуясь, отозвался граф, — но всё же, что с ребёнком? Возможно ли зачать его без женщины? — Несколько духов поведали мне интересное, — Митя растёкся по стене и заболтал ногой, — из них один был отцом моего отца. И он привёл отца твоего отца. — Богуслава? Отцом Богуслава? Ты со Святославом говорил? — И с тем, кто назвался Яковом, на одной ноге. — Яковом Берзариным! — воскликнул Афанасий. — Великим Вием! — Яков сказал, что его родила собака. — Митя пристально глянул на графа. — Святослав подтвердил его слова. — О, — заулыбался Берзарин. — Про Якова много небылиц хаживало. Такой уж он был человек, легендарный ветрогон. Говорили, что он приручил и духа-червя под Сухарной башней, а ты бы его видел!.. — Про собаку правда, — заявил на полном серьёзе Мстислав. — И это не всё. Яков помог твоему отцу с твоим рождением. Через камлание моего деда. Ты тоже от собаки, Афоня-ойун.       Берзарина моментально прошиб холодный пот. В душе взыграла ярость вперемешку со страхом, стало тошно и обидно, будто заносчивый мальчишка плюнул ему в душу. Да, отец никогда не говорил Афанасию о матери, но оно было и понятно, та умерла! Но чтоб собака! — Ты лжёшь, — Берзарин сжал кулаки, но ничего больше не смог возразить, так как чёрные ягоды узких глаз мигом обратились на него. Митя смотрел сочувственно и открыто. — Я тебе не лгу. Я ищу решение, как ты просил. — От собаки... — устыдившись своей вспыльчивости, произнес вслух граф. — Я, дворянин, и — от собаки! Но как? — он развёл руками. — От севирьской лайки, которую мой дед твоему подарил. Они большие. Собака тебя выносила и издохла.       Берзарин, никак не готовый к таким новостям, прислонился лбом к нагретой солнцем стене развалины и зажмурился. От позора горели щеки и плыла голова. Хотелось вызвать с того света давно почившего отца и залепить ему пощёчину. В мозгу вертелось только: «как он мог!», но и ответ Афанасий знал прекрасно. Фёдор Яковлевич пытался проделать то же, что и теперь его сын — избежать участи душегуба. А Митя, тем временем, продолжал добивать графа безжалостной правдой: — Вот. Ту собаку мой дед сам выбрал из своей лучшей упряжки. Он же и обряд провёл. Мой дед... На меня был похож. — Мстислав на секунду осёкся и нахмурился. — Тоже Святослав и шаманил, значит, — ответил Афанасий полумёртвым голосом и потёр уголки глаз, пытаясь прийти в себя. — Всё должно получиться, — уверил графа Митя. — Только мне надо испросить разрешения и помощи у Улу Тойона. — Это ещё кто?! — чуя недоброе, взвился граф. — Покровитель воронов, шаманов и перерождений, — неторопливо отвечал Мстислав и поднялся на ноги. — Только он один и может тут помочь. Ты, Афоня-ойун, за мной не ходи. Не стоит тебе Улу Тойона видеть, а то, чего доброго, заберёт он твою душу. Я сам. — Митюшка! — взмолился граф. — Давай не будем его звать? Давай оставим дело, как есть! Страшно это всё! И противно Небу!       Бабогуров обернулся и, поцокав языком, напомнил: — Сила сказал, чтобы был ребёнок. Иначе мне тебя убить придётся. Не хочу я. Ты мне нравишься, оттого я тебе и помогаю. Не тревожься, Афоня-ойун. Всё сладится. Положись на меня.       Он оставил Афанасия курить у лаза в катакомбы, а сам отправился к мёртвым. Берзарину час от часу не легче становилось. Улу Тойон! Он же, вестимо, Куль-Отыр или, проще говоря, Чернобог. Один из двух божеств, которых всуе и упоминать-то было некстати. Хозяин Смерти. Тот, кто отбирает жизни и бросает души в круг рождения. Конечно, к кому ещё тут обратиться! Это было понятно и резонно. Но вот уж, упаси Небо, графу меньше всего прочего хотелось иметь дело с Чернобогом. Узнай Силушка, развеял бы к чертям соба... М-да. Афанасий на всю затянулся дымом. И Митька с таким-то богом да на короткой ноге! Не зря род воронов-Бабогуровых считался среди балясненских колдунов самым мутным, ой, не зря. — Влип ты в историю, Афанасий, пёсий сын! — посетовал Берзарин и тут припомнил, что часто Марфушка Столетова, грибовская ведунья, и величала его так при встрече. «Ахти, Афонька, пёсий сын, куда путь держишь?» «Всё бы тебе, пёсий сын, по балам таскаться, а на зерно цену поднимать кто будет?» «Ты, пёсий сын, поколдовал бы о соседнем селе, холера там в трёх избах!» — Ох, Марфушка, Марфушка, — выпустил дым Берзарин. — Всё же знала ты, ведьма. Только мне невдомёк было, что ты не попусту трунишь.       Спустя пару часов из подземелья выбрался вайкут. От него так пахло замогильной жутью, хоть беги! Но граф сумел сохранить самообладание. Митя, покачиваясь от усталости, сощурился на белый свет, смерил Афанасия суровым взглядом, подобрал шапку, надвинул её на лоб и велел: — Найди мне собаку.