Чернобог

2045 год, август, Балясна.       Светке Касаткиной очень нравилось в столичной библиотеке. Откровенно говоря, она обнаруживала у себя слабость к архивам и книгам, а особенно — к старым научным трудам и манускриптам. Илья услал её в Балясну на пять дней — работать с дешифровкой письмён на мегалитах, и дал в консультанты профессора Памятова — согбенного, но галантного старца, учёного до мозга костей и по совместительству дедушку Михаила Тихоновича из экспедиции. А вдобавок — научного руководителя самого Айвазова. Ни для кого не являлось секретом, что Илья Каримыч учился и по молодости с десяток лет работал в Историко-Архивном Университете Балясны. Защитил обе диссертации и значился на хорошем счету среди столичной профессуры. А потом бросил престижное место и переехал в родную Свирь, чтобы развивать археологию там. Светка считала, что так мог поступить только Айвазов, и не знала, что бы она на его месте выбрала — спокойное, обеспеченное плесневение каким-нибудь академиком или чистую совесть с грязной лопатой в руках.       Она вновь перебрала стопку трудов, посвящённых малым коренным народам Свири — в основном лингвистического направления. Да, как предполагал Айвазов и подтверждали оба Памятова, угловатые надписи на камнях могли принадлежать эрси. Современные представители народности говорили о том, что письменности у их предков не было отродясь, но вышивки на ткани, резьба и татуировки эрси, имеющие почти что утерянный смысл, по характеру размещения элементов совпадали с теми изображениями, что сняли учёные с камней. Это несомненно были записи, причём последняя по времени нанесения имела всего-то двадцати-тридцатилетний срок. Старейшая же, самая первая, практически стёрлась временем и природой, её возраст тонул в пучине времён. Радиоуглеродный анализ показал восьмое тысячелетие до нашей эры, время, когда по земле бродили мамонты. А верить этому или нет — было оставлено на усмотрение учёных.       Значение письмён и пыталась понять Светка. Пока Памятовы разрабатывали свои способы дешифровки, Касаткина прибегла к материалам, накопленным Всеславом Бабогуровым. А именно — с немалым трудом отыскала его докторскую диссертацию, законченную всего за год до исчезновения на Качурке. Бабогуров успел аккредитовать её и пропал аккурат накануне защиты. Труд в единственном экземпляре хранился в балясненской библиотеке и содержал обширные исследования вербальных и невербальных способов общения у эрси. Отвлекаясь от каменных письмён, Светка с интересом читала о распространенных у эрси обычаях. Так, давние друзья могли прийти к оленеводу на стойбище и не сказать при встрече ни слова. Они сидели вместе, могли работать или ничего не делать, а потом гости уходили так же молча, и это считалось абсолютно нормальным визитом. Гость мог принести с собой варган и без лишних слов устроить концерт, в котором обязательно участвовал и хозяин. Если поговорить было не о чем, то слова и не произносились. Тем ценнее становилось всё сказанное, и тем меньше у людей была охота говорить злые и неправдивые вещи — так полагали эрси.       Зная о ценности слова, Бабогуров доказал, что татуировки эрси имеют не только защитный, но и информативный характер. Так, необязательно спрашивать имя человека — оно зачастую начертано родовой печатью у него на руке. Эрси из самых разных и удалённых стойбищ знают все печати и без труда узнают друг друга. Светка вновь бесконтрольно увлеклась Бабогуровым. Всеслав Ростиславович опять занял её мысли. «Как жаль его, — перебирая странички диссертации, думала Касаткина. — Погиб совсем не старым. А сколько мог бы ещё сделать для антропологии! Обидно, что такие яркие люди так рано уходят. И от них остаются крупицы знаний. Даже фото в сети — и то не отыскать».       Действительно, известность в узких кругах не помогла Бабогурову сохранить память о себе — его фотографии будто бы некто убрал нарочно. Талантливый учёный казался стёртым с лица земли... Светкину голову вновь посетила навязчивая идея узнать, какой внешностью обладал этот отчаянный, увлечённый и незаслуженно забытый миром человек. «Быть может, в библиотеке осталось досье или просто фотоматериалы экспедиций? Ведь из местных архивов запрещено сливать информацию в общий доступ, и вдруг она, таким образом, сохранилась?»       Светка поняла, что ей выпал шанс заочно познакомиться с Бабогуровым, и набрала в местном поисковике его фамилию. Перед ней возник целый ряд учёных, нет, не ряд — династия! Никак иначе это нельзя было назвать. Оказалось, что антропологами были также отец и дед Всеслава, и даже о прадеде было упомянуто. Светка увлечённо рассматривала старые фотографии. Как на подбор семейство антропологов-археологов имело сходные черты — родство было явным и неоспоримым. Чёрные, прямые волосы, круглые лица, по-восточному узкие глаза, смотрящие пытливо и зорко, заметные точки родинок на лбу, на щеках. Невольно Светке вспомнился Каримыч. Даже у сердца холодно стало, как сквозняк подул. Научник имел в целом ту же внешность, разве что у него глаза были крупнее и ещё въедливее! «— Отчего умерли ваши родители? — спросила она тогда, на сопке, Илью. — От людской доброты, — ответил он и сделался очень хмурым». От людской доброты...       Светка задумалась и, забыв о цели визита в библиотеку, набрала в поисковике: «Имя Карим, значение». Юнивеб выдал ей ответ — «великодушный». Карим или же по-другому — Всеслав? А вдруг...       Светка поправила очки, чувствуя, что приоткрывает завесу старой и зловещей тайны. Илья ведь признался Палычу, что он «не Каримович», а Иван Дмитриевич добавил — «и не Илья»! А кто же? Светка ткнула в фотографию Всеслава Ростиславовича, чтобы увеличить. Да, они с Ильёй и впрямь были похожи. Айвазов вполне мог бы носить фамилию Бабогуров! И время исчезновения антрополога на Качурке примерно совпадало с тем, когда Илья попал в детский дом... «— А ваши родственники что, не могли вас взять? — Не захотели». Как же так, свои, эрси, и — не захотели? Почему?       Касаткина включила опцию исследователя и пошла дальше, обнаружив среди библиотечных файлов вожделенные фото с экспедиций пропавшего учёного. Стойбища, сопки, оленеводы, улыбающиеся на камеру лица антропологов-археологов и строгие — местных. Видно, что те старались держаться с пришельцами холодно. Исключением стала одна единственная фотография. Всеслав стоял в обнимку с пухлощёкой туземной женщиной в меховой малице, та улыбалась приветливо и довольно, обвив загорелое запястье профессора синей от татуировок ладонью. Лицо же Бабогурова просто светилось счастьем. Даже по фото было легко понять, что эти двое близки. Светке на память ни с того, ни с сего пришли смутные обрывки кошмарного сна. Того самого после экспедиционной попойки водкой со змеёй, когда она, не помня себя от страха, примчалась в чум к Илье!       Во время привидевшейся ей казни мужчина и женщина, даже примотанные к столбу, продолжали держаться за руки...       Светка боязливо сглотнула и прокрутила альбом дальше. Следующая фотография ввела её в полнейший ступор. Касаткина растопырила пальцы и открыла рот, не в силах издать хотя бы звук. Так и хлопала губами, подобно вытащенной на берег рыбине. На Светку смотрели медовые, внимательные глаза старухи, которые она могла бы узнать, наверное, из тысячи лиц.       Только в ужасном сне о казни старуха была в пёстрой шапке, а на фото — с непокрытой головой. Обычное для эрси лицо пожилой женщины исчертили морщины, трещинами прорезавшие загар. Медово-жёлтые, как у старой кошки, глаза щурились в объектив. Волосы цвета самого насыщенного тёмного золота спадали на вышивку рубахи, точно отрезы шёлковой ткани. Несмотря на явно почтенный возраст, в шевелюре туземки не было заметно седины. И черноты тоже. Светка вспомнила вторую, потайную пещеру на Качурке. Кажется, среди кос шаманок прошлого она видела ленточку с китовыми хвостами, и эта ленточка виднелась на фото — вплетённой в светлую прядь старухи.       Светка попыталась отдышаться. Касаткиной упорно чудилось, что увиденное ею, открытое ею только что — страшная тайна, причём, и её тайна, и не её. Кто же был тот чудовищный человек, убивший, она теперь знала точно: родителей Ильи — отца-профессора и мать-шаманку? Светка зашарила по библиотечному столу в поисках мобильника. Срочно захотелось позвонить Илье и поделиться находкой, расспросить обо всём, но телефон замер в пальцах. А вдруг Айвазов разозлится, и тогда её разорвут келе? «Нет. Не буду. Сам расскажет, если захочет, — выдохнув и собрав волю в кулак, решила Касаткина. — Он со мной этим не делился. Можно только представить, какая это боль».       Научный настрой был сбит. Светка не могла прекратить думать о своём сне, нет, видении! И об открытии. О молчании Ильи, от которого было немного обидно. Всё-таки, мог бы и поделиться! Светка ему тоже не чужая, как никак. И вместе с тем пришло не полное, но понимание того, о чём просил её Илья на Качурке. Наверное, золотоволосая бабушка умерла, и пост качурской шаманки с тех пор опустел. — Но я-то как его займу, сам подумай?! — собрав все шиканья в зале, возмутилась в голос Светка. Ей было ужасно жалко Айвазова, который так много в неё вложил. Но бегать с кучей немытых детей и бубном по тундре категорически не хотелось. Касаткина собрала вещи, отправила диссертации в хранилище и побрела по центру города. Желание сделать что-нибудь приятное научнику охватило Касаткину, и она решила привезти ему подарок. А что Илья Каримыч любил больше всего на свете? Правильно — экспедиции и отличный кофе. И Светка уже выяснила через юнивеб где его можно раздобыть. Кофейный магазинчик находился совсем недалеко от библиотеки, и Светка навострила лыжи туда.