Чернобог

2045 год, август, Новосвирьск. — Илья Каримович, ну чего вы злитесь? Я не виновата, что самолёт задержали! — не выдержав, возмутилась Касаткина. Родной город встретил её моросящим дождём и ворчанием столь же хмурого научника. Айвазов сам вызвался встретить ученицу в аэропорту и был вынужден проторчать на стоянке час с лишним, пока самолёт Светки кружил в небе, дожидаясь посадки. — А ты бы покелекала, как я учил, — колко глянув на неё, Илья хлопнул дверью своей матово-чёрной «Хонды» и врубил рок. Светка поняла, что отвечать необязательно. Достала из сумки пачку кофейных зёрен и молча сунула доценту. — Это что? — вскинул бровь Айвазов. — Это вам. — С обидцей в голосе отчеканила Светка. — Нашла на кого деньги тратить, — сказав это куда более мягко, Илья взял с колен и повертел подарок. — Спасибо тебе. — Не за что. — Светка упёрлась взглядом в окно. — Под колесами любви, это знала Ева, это знал Адам — колеса любви едут прямо по нам, и на каждой спине виден след колеи, мы ложимся, как хворост, под колеса любви... ¹       Светка вздохнула, вспоминая недавнее приключение с Борзым. Очень хотелось поделиться историей с Ильёй, но что-то останавливало. Внутренний голос настойчиво говорил Касаткиной, что вот как раз с Каримычем это точно обсуждать не стоит. Если уж «колеса любви» решили проехаться по Светке, хруст хребта должна услышать только она. Да и Тимур ведь не предложил дальнейшую помощь: просто слинял в дым. Сверкая голой задницей... — Как съездила, какие новости? — внезапно спросил Илья, пялясь даже не на Светку, а в зеркала машины. Касаткина вздрогнула. — Михаил Тихонович написал, что связался с вами по поводу имён на камнях. — Да. — Ну вот и все новости, — подытожила поездку Светка. — Ты провела пять дней в Балясне, и это все твои новости? — не понял Илья. — Ты что, вправду всю командировку торчала в библиотеке? — Ну да, а что мне было делать, — поправила очки Касаткина, начиная нервничать. Ну не мог же Айвазов узнать о её полетах на келе! Хотя, почему же не мог... — В твоем возрасте я успевал и учиться, и ночи напролёт по клубам отжигать, — заявил Каримыч, паскудно осклабив тёмный рот. — Жизнь у тебя одна, и упущенное время не вернуть, Светоч. Учти. — Вашей выносливости многие завидуют, — дёрнула плечом Касаткина. — Ну, не хочешь, не рассказывай.       Песня в колонке сменилась на другую от той же давно ушедшей в небытие севирьской группы. Светка всегда удивлялась тому, как Айвазов умел подбирать музыку под чужое настроение. Вот и теперь Светке стало жутко и горько от нежной мелодии и пронзительных слов. — Будем друг друга любить. Завтра нас расстреляют. Не пытайся понять зачем, не пытайся узнать за что. Поскользнёмся на влаге ночной и на скользких тенях, что мелькают, бросая тревожный след на золотое пятно².       Светка вспомнила историю Всеслава Бабогурова и его любимой женщины-эрси. Придумала она её себе или нет, было неважно, но Илья управлял машиной, глядя вдаль, и губы его шевелились: он знал слова песни наизусть.       Да, он и впрямь слишком сильно походил на Всеслава для простого совпадения. Светка будто заново вгляделась в хорошо знакомое смуглое лицо научника. Те же родинки на восточных скулах, тот же прищур узких глаз и прямые брови вразлёт. Тот же высокий лоб учёного. Даже усы с бородкой Илья вне экспедиций делал себе на манер бабогуровских. И аккуратно выстриженные вокруг губ полосы растительности придавали ему вид какого-то степного хана. — Когда-то я был королём, а ты была королевой. Но тень легла на струну, и оборвалась струна. И от святой стороны нам ничего не досталось, кроме последней любви и золотого пятна. Встань, встань в проеме двери, как медное изваянье, как бронзовое распятье, встань, встань в проеме двери. Золотая женщина, золотое пятно. Святая сторона, Священная Земля Калтысь, Качурка.       Силясь не заплакать, Светка скуксилась, сплела пальцы на коленях. Неужели, так всё и было с талантливым учёным и его любимой шаманкой? Неужели, доцент Айвазов — на самом деле Бабогуров? Их брошенное на произвол судьбы осиротевшее дитя... — А почему ты не спросишь, какие у нас новости? — выдернул ученицу из переживаний Илья. — Ой, простите, — опомнилась Светка. — Так какие у нас новости? — Грядёт новое великое переселение, — помахал пальцем Айвазов, посмеиваясь. — Иван вышел из психбольницы и затеял ремонт. — Зачем ремонт? — насторожилась Светка. — В позапрошлом же году вам кабинет ломали! — Да, — Айвазов улыбнулся ещё шире.       Оба прекрасно помнили историю с выселением доцента из его конуры под шестым номером в дальний, пятнадцатый кабинет за кафедральным музеем. Случилось это после того, как Илья выбил грант на исследования Качурки и подвинул Ивана с его Калтаем. Кривоглядов разозлился и решил отомстить доценту, лишив того привычного места. В «шестёрке» устроили склад всего ненужного, а Илья мигрировал за музей. Вскоре он оценил радость существования пусть в самом холодном, но также и в наиболее уединённом кабинете кафедры. Перенёс туда свои книги, шкуры, адамантовый лук со стрелами, гитару и ноутбук, и зажил лучше прежнего, заставив завкафедрой кусать локти. Теперь же Иван Дмитриевич снова ополчился на неугодного доцента. Новое переселение явно имело прямое последствие заточения Кривоглядова в психушке и полётов на статуе Сорни-эквы. — И куда он вас... Теперь? — вздохнула Светка. — Пока не придумал, как уколоть побольнее, — в тоне голоса улыбающегося Каримыча послышалась злоба. — Эх, а я знала, что он вам этого не спустит, — Светка понимающе погладила Айвазова по руке. — Я в этом не сомневался, — Илья вырулил «Хонду» к институту. — Ладно, разберёмся. Инна привезла с дачи Седрика. Он неимоверно разжирел на мышах и вчера опять не мог слезть с тополя. Пришлось мне его снимать. — Может, есть способ сообщить коту, что он — кот, а не ворона? — заулыбалась Светка. — Ну каркать он умеет во всё горло, — добавил Илья. — Ещё бы летать научился до кучи, было бы совсем хорошо.       Гладкий, чёрный, как пантера, кот Седрик образовался в жизни кафедры этнографии малых коренных народов Свири внезапно. В самый крепкий январский мороз его принёс Илья за пазухой — котёнок забрался в радиатор «Хонды», чтобы согреться. Как Айвазов понял, что в его машине завелась жизнь, и не уехал со зверёнышем в Переярск на конференцию, было непонятно. Котёнок, обруганный самыми страшными эрскими словами, был вручён Светке, все заботы о крохе легли на неё. Кот перенёс обморожение относительно легко, даже хвост не отвалился, только вместо звонкого мява издавал нечто вроде хриплого карканья. Сейчас Седрику шел пятый год, он носил красный ошейник с медальоном и звание младшего научного сотрудника кафедры с личной фотографией на стенде. Во время учебного года Сэд охранял музейное имущество от грызунов, а долгими летними каникулами от них же спасал дачу Инессы Генриховны. Он прекрасно знал дорогу до общежития и частенько наведывался к Светке с Ильёй.       Куцые ёлки и можжевельник в мокром от дождя палисаднике, консьержка, почтительно кивнувшая доценту и с подозрением проводившая взглядом Светку, привычный запах жареных пельменей в затёртом ногами коридоре, стук пластикового мячика в ракетки для пинг-понга — все эти мелочи теплом отозвались в груди Касаткиной и собрались в необъяснимое понятие — свитхоум. Трудно ведь сказать, что делает любимую каморку в общежитии домом, а просторную комнату в родительской квартире — тюремной камерой. Трудно понять, с чего начинается комфорт, и почему в звенящей гнусом палатке дышится легче, чем на сатиновых простынях в доме, где с тобой не считаются.       Койку же в общежитии Светке выбил Илья после того, как однажды Касаткина разоткровенничалась с ним о неурядицах в семье. Сложно было, наверное, договориться с комендатурой о проживании студентки из соседнего района города, но научник сумел. Мама и дядя Толя почти никак не отреагировали на заявление старшей дочери о том, что та переезжает в общагу института, особенно, когда узнали, что платить за жильё ей, пока учится, не надо. Два года Светка дружно прожила с соседками-сокурсницами, а став аспирантом, получила отдельную комнату в крыле преподавателей. На этаже Ильи. Окна доцента Айвазова располагались аккурат над козырьком подъезда, и потому с ним старались дружить все студенты. Через комнату доцента можно было беспрепятственно вернуться в ночи с гулянок, когда доступ в общагу бдительно контролировался консьержкой. Илья тоже впускал не всех без разбору, а только тех, кто добросовестно относился к его предмету. Их же Айвазов старался выгораживать перед комендантами. Таким образом, взаимовыгодное сотрудничество между преподом и студентами достигалось легко и непринуждённо. Ещё доцент Айвазов отлично играл в пинг-понг, брал с собой всех желающих на утренние пробежки в парке, а в тёплые дни, как у экспедиционного костра, любил побренчать перед общагой на гитаре старые песни. При всей внешней замкнутости и отстранённости ему удавалось находить общий язык с молодежью. — Я там мяса купил и нута консервированного, потуши, — Илья зашёл в комнату к Светке и сунул ей обратно пачку «Gravehound». — И свари это. Надо же нам его попробовать! — Ага, — кивнула Светка. — Я вам занесу. — И прихвати материалы, обсудим. Погода стоит отвратительная, как на родине. — Он поводил рукой по мокрым волосам, недовольно перетёр в пальцах влагу. — Даже на лавочке пива с пацанами не попить. — Ну и пора прекращать пьянствовать, — заключила Светка. — Учебный год на носу. — Верно говоришь.