Чернобог

2045 год, сентябрь, Новосвирьск.       Ивана Дмитриевича Кривоглядова знали в институте, как человека дела и кипучей энергии. Направь её целиком в мирное русло — польза для отечественной археологии была бы неоценимой. Старший лаборант Касаткина, едва успев пересчитать с утра пораньше материалы для практикумов, заслышала аж из далей своего кабинетика исступлённый ор профессора. — Илья, тебе по сто раз одно и то же повторять? Не пойму, это что, типичная для эрского интеллекта тупость, или ты сам по себе такой? — Нет, Иван, и ты меня пойми. В том, что ты изложил, я не нахожу объективных причин, — говорил на повышенных тонах с заведующим Айвазов, — для выселения доктора наук, доцента, в аспирантскую. Как ни крути, но это отдает произволом.       Илья Каримович в споре с начальством включил свою фирменную натянутую тактичность, и это не грозило обернуться ничем хорошим. Светка, затаив дыхание, высунула нос из кабинета. Так и есть. Два барана стояли друг напротив друга, уперев руки в бока. — А я не нахожу причин, чтобы часть территории кафедрального музея отдавать тебе под проживание! По слухам, ты и ночуешь в кабинете, и порой, не один, — навис над Ильёй Кривоглядов. — Интересно мне, кто разносит такие слухи, — Илья отвернулся и запальчиво фыркнул. — Ты прекрасно знаешь, что я остаюсь тут, если мне надо поработать. Благо, живу недалеко, и это удобно, в том числе тебе, согласись!       Тут Илья не кривил душой. Иван Дмитриевич частенько обращался к Айвазову с разными поручениями в нерабочее время, из серии «Илья, сгоняй, узнай, сделай, забери, всё равно рядом живёшь». Это действительно было удобно. — Но и ты согласись, что разумнее было бы за музеем сделать лекторий! А там засел ты и занял помещение! — не унимался Кривоглядов. — Лекторий. Да, — закивал Илья. — А кто потом будет лечить студентов от пневмонии? Сам же говорил, там карцер, а не кабинет. — Ничего, поставим обогреватели, — заложил руки за спину Иван Дмитриевич. — Во всём музее? А как же сохранность мумий и прочих требовательных к температуре экспонатов? Про свои любимые деревянные щиты и калтайских идолов ты подумал? — резонно напомнил Илья. Иван побагровел, так как Айвазов умел находить просто-таки безвозразительные аргументы. — Так или иначе, после ремонта в кабинете за музеем будет расположен лекторий, а ты давай, мигрируй куда хочешь! — устав препираться, визгливо бросил доценту Кривоглядов. Развернулся и почесал по коридору, дробно печатая шаги. Илья же весело зарычал, повернул голову и, увидев Светку, оскалился ей: — Куда хочешь, слышала? Куда хочешь.       Светка подтрусила к научнику и, косясь на неприкрытую дверь кабинета завкафедрой, куда тот и умотал, шепнула: — Илья Каримович, может, не надо? — Что — не надо? — переспросил Айвазов, хотя Светка уже углядела в его чернющих глазах озорное бешенство. Сдаваться без боя тот явно был не намерен. — Ну вы же что-то придумали, — Касаткина поправила очки, — я же вижу! Может, не надо опять с ним ссориться? Он не в себе... Посидите пока у меня в кабинете. — Светоч, скажи честно. Я похож на старшего лаборанта? — в шутку нахмурился Илья. — Нет, ну... — замялась Светка и указала на соседнюю дверь, — ну в аспирантской! — Я похож на аспиранта? — последовал резонный вопрос. — Не похожи, — успокоила его Светка. — А на кого я по-твоему похож? — он явно лукавил. — На упрямого эрси, — вздохнув, ответила Касаткина. — Вот, Светоч, я тоже так считаю!       Он воздел руки, сверкнул глазами и с бодрым горловым бормотанием отправился к себе, оставив ученицу недоумевать в коридоре. Светке было жутко интересно, что задумал Илья, но сегодня они с другими аспирантами собрались на лекцию к Ивану Дмитриевичу, а его стоило слушать как можно чаще. Кривоглядов читал великолепно, и у него было чему поучиться, даже если знаешь материал на зубок. При всей внешней непримечательности, профессор, что называется, обладал харизмой выдающегося оратора. Вскоре после начала лекции можно было перестать замечать его лысину, дёрганные движения и неприятный, в складках, рот. Иван Дмитриевич всецело отдавался декламации, было видно, как его «прёт» от самого себя и предмета. Водрузив подбородок на ладони, Светка вздыхала, понимая, что, наверное, никогда вот так не научится выступать перед аудиторией и держать себя на публике. А Иван заливался соловьём, вещая про культуру поздней бронзы и Страну Городов¹. — Укрепления, подобные Меркаиму, разбросаны по всей территории Свири без исключения. Можно не сомневаться в том, что на месте крупных центров нашего региона куда ранее их современного освоения, я имею в виду примерно четырнадцатый век, существовала иная культура, — Иван ткнул указкой в голослайд с руинами городища, — о которой мы, исследователи, несмотря на достаточную изученность Свири в целом, мало, что знаем. Тому причин множество — и использование для строительства древесных материалов, которые, как известно, недолговечнее каменных, и, возможно, применение неизученных пока нами технологий строительства. Одно можно сказать с уверенностью, и находки подтверждают это: такой сверхпопулярный ныне материал, как адамант, — Иван обратился жестом к студентам, — знаете же, двигатели, высокотехнологичные платы — широко использовался представителями пельменской культуры и часто попадается в раскопках в виде тех или иных изделий, назначения которых мы до сих пор не можем выяснить. И, как я уже говорил, такие вот адамантовые изделия находятся повсеместно в постройках эпохи Меркаима, эпохи бронзы. Там, где в прочих местах использовалась бронза, пельменцы, — он усмехнулся, — почему-то предпочитали адамант. Почему — мы как раз и пытаемся разгадать. Причём, самое северное из подобных рукотворных строений из адамантовой руды как раз расположено там, куда я водил этим летом экспедицию — на Качурке. Можете себе представить размах той цивилизации — вот Меркаим, — Иван указал точку на одном краю карты, — и вот — он перевёл указку на другой конец слайда, — Мынто, Качурка. Казалось бы, Крайний Север! А признаки культуры одни и те же. Да, это те же пельменцы, пельмено-сосьвинцы, прямыми потомками которых являются семь малых коренных народов: хенси, камо, хухчи, эрси, помните считалку? Мистика, не иначе. Переходим к следующему городищу... «Как же хочется быть такой умной, — мечтала Светка. — И руководить экспедициями. И рассказывать потом о них студентам. Как можно быть настолько интеллигентным на людях и невыносимым с родным коллективом? Эх, Иван Дмитриевич!»       Но, как всё хорошее, лекция закончилась, и Светка с аспирантами отправилась обратно на кафедру. И тут их ждал сюрприз.       В дверях кафедры образовалась пробка из студентов, причём было видно, что те просто ротозействуют — проходу ничто не мешает. Но вот звуки, доносившиеся из коридора, заставили Светкины щёки зардеться от стыда. «Только не это». — Эй, прохожий, про-оходи, эх, пока не по-олучил², — ревел горловым пением Айвазов под гитарный проигрыш. Светка осторожно подтянулась и взглянула через плечо Костика на невиданную картину.       Илья разместился прямо в коридоре у стенда с фотографиями сотрудников кафедры. Пока шла лекция, он перенёс в коридор стол, оленьи шкуры, диван, лук, ноутбук, гитару и кружку — словом, всё своё добро. На столе свернулся клубком Седрик, решив выразить протест вместе с доцентом. — Мама анархия-а, папа стакан портвейна³, — продолжал наигрывать, посмеиваясь, доцент.       Студенты, соседи по общаге, прекрасно знавшие Айвазова, с озабоченными лицами вопрошали его, что случилось, а Илья невозмутимо отвечал каждому: — Всё хорошо, ребята. Обычная для эрси миграция. Аргиш. У меня аргиш. — Что-о-о?! — через толпу учащихся протолкался бордово-гневный Иван. — Что это за шапито! Доцент Айвазов! Что вы забыли в коридоре?! — Иван Дмитриевич, я выбрал себе хорошее место, я останусь тут, — не бросая гитару, сообщил завкафу Илья. — Вот за диваном буду отработки принимать и гостей из Балясны, для книг на потолке полку приколочу. Лекторий кафедре важен, я понимаю. — Немедленно... — аж поперхнулся Кривоглядов, — прекрати этот балаган! У тебя пара через десять минут! Тащи всё своё барахло в аспирантскую! — Аргиш, Иван Дмитриевич, предполагает многодневные стоянки, — многозначительно возразил доцент. — Пока потенциал этой площади не будет исчерпан, мне нецелесообразно перемещаться в другое место. Ты же достаточно изучил культуру эрси, понимать должен. — И снова начал рёв: — сойдёмся на месте, где был его дом, где трава высока над древесным углём, и зароем нашу радость в этом чёрном угле, там, где умер последний человек на земле... — Я тебя... Уволю, — Иван, вне себя от ярости, затрясся, будто у него начинался эпилептический припадок. Услышав в адрес Ильи слово «уволю», орда студентов начала бурно возмущаться и препираться с Кривоглядовым, тот орал на учащихся, чтоб они расходились по аудиториям и не лезли не в свои разборки, а Илья продолжал наигрывать песню, по-хозяйски закинув ноги на стол: — Красные пришли и обагрили закат, белые пришли и полегли, словно снег. Синие, как волны, откатились назад, и всё это сделал один человек, молившийся под крышей своим богам⁴...       Светка впала в ступор, не имея понятия, как ей урезонить этих двух и всех, кого они втянули в своё противостояние. Гвалт студентов совершенно её дезориентировал. Светка только открывала и закрывала рот, понимая, что перекричать Ивана и толпу молокососов она не сможет. Илья же с видом благостной отрешённости кочевника наигрывал на гитаре. Иван, устав от наседавших студентов, ретировался к кабинету, взвизгивая и обещая уже поотчислять бунтовщиков. И тут вовсю громыхнула кафедральная дверь, а когда свалка не впечатлилась этим резким звуком, по кафедре разнёсся пронзительный хулиганский свист. Все глотки замерли, даже Айвазов прекратил бренчание, все глаза уставились в одну точку.       Инесса Генриховна Лихоимцева убрала пальцы от губ и, совсем как приличная, сложила на платье руки с пакетом яблок. Она пришла из магазина. — Господа архи, а что у нас здесь происходит? — она обвела трезвым взглядом собрание. — Илюша, почему ты в коридоре? — Этот смутьян учинил дебош! — Иван Дмитриевич ткнул пальцем в Айвазова. — Этот хлыщ выгнал меня из кабинета! — укобисто отозвался Илья. — Ах, вот оно что, — Инесса вздохнула. — Детки, а ну-ка, по местам, мы тут сами разберёмся, — она замахала на студентов, — живо, живо, а то поставлю всем непосещение занятия, — таким образом ей удалось убрать из коридора студентов. Инесса подсела к Илье на край стола и огладила Седрика. — Выгнал он тебя всё-таки, — понимающе сказала она Айвазову. Тот исподлобья глянул на профессора и кивнул. — А тебе что, так нужен второй лекторий? — обратилась она к Ивану Дмитриевичу, зло замершему на полпути к себе в кабинет. — Ещё бы! Давно хотел его там сделать! — огрызнулся Кривоглядов.       При виде Инессы он спустил пары, ведь та оказалась единственным сотрудником кафедры, регулярно ездившим к нему в больницу. — Но в «пятнашке» же холодно, а резистентность к низким температурам из всех нас есть только у Ильи Каримовича, как у представителя полярного этноса, — рассудила Инесса. — Вон, кабинет старшего лаборанта, и тот теплее. Можно устроить лекторий там. — Стоп, стоп, а где тогда Светлане Семёновне работать? — упёрся Иван Дмитриевич, мотнув головой на Касаткину. — А я могу и к Илье Каримовичу мигрировать, — подала робкий голос Светка. — Вместе с лаборантской, у него там места хватит. И плакаты будут сохраннее. И я при научном руководителе останусь. — Ну ещё чего, молодая девушка! И с этим, который тут ночи проводит! — вновь начал кипятиться профессор.       Илья на такое оскорбление ощерился зверюгой, но Инесса не дала им поцапаться по второму кругу. — Не хочешь, чтобы Света переехала к Илье, он может переехать ко мне в кабинет, у меня места тоже полно! — заявила она категорично. — Илюша, что сидишь, как неродной, собирай вещи и неси их в восьмой, я только рада буду! — Неплохая идея, — Айвазов отложил гитару, но тут Кривоглядов пресёк их намерения, взвизгнув с плохо скрываемой ревностью: — Светка, так Светка! Хрен с вами, пусть живёт в морозильнике! — и со всей дури припечатал себе по пальцам дверью своего же кабинета. — Уй, ведьма чёртова!       В коридоре воцарилась долгожданная тишь. Инесса с грустью глянула вослед завкафу и буркнула себе под нос: — Эх, если бы ведьма. Ну хоть дар убеждения передался, и на том спасибо. И незачем ревновать, Иван. Живёшь, как собака на сене, ни себе, ни другим. — Потом рассеянно тренькнула струной гитары Ильи. — Чего расселся, шоумен? Кабинет я вам отстояла, пошли пару вести. Света, у меня возьмёшь кофту на козьем пуху, тебе пойдёт. Вечно из-за этих мужиков страдать приходится нам, женщинам!