Чернобог

Прошлое ничего не значит, если о нём молчать. Оно умерло, а будущее не родилось, и по правде, у тебя есть только настоящий миг для того, чтобы что-то изменить. Место для шага вперёд.       Этот тезис Борзой внушал себе постоянно, и почти никогда не следовал ему. Вот и сейчас оставалось только сжимать и разжимать кулаки, наполняя взбудораженную душу едкой горечью. — ...Барин, а вы енту барышню спасали, — гундел над ухом Ермолай, — когда Афанасием Фёдоровичем жили. Из Люжана она была. Полюбилась она вам сильно, и... — Ерёма, сгинь ты уже! От души прошу! — в сердцах рявкнул на слугу Борзой. — Дак я-то сгину! А вы-то останетесь! — обиделся синий дух. — Сгинь, сгинь, дружок, или замолкни! — Борзой громыхнул мотоциклом оземь. — Не хочу знать! Ни к чему мне это всё! Сам понимать должен!       Ермолай с укоризной глянул на хозяина, покачал патлатой головой, поцокал. — Упрямый ты, барин. От счастья своего бежишь. — Джермаль! Он тебе велел заткнуться, ты слышал? — упредительно прорычал брату молчальник-Цеффири. — Ой, всё, — махнул Ерёма крылышками и взлетел, причитая: — Сгину, сгину, за кофеем вам сгину. Никто синего не слушает, никто с Ерёмой не считается, хоть род меняй...       Тим примостился на пустыре автосвалки и подпёр подбородок руками. Они с Зефом притихли и замерли каждый в своих мыслях, что, впрочем, бывало всегда, когда их ненадолго покидал балабол Ерёма. Спустя время Тим подытожил урон от боя: — Опять на ремонт лямов семь угрохаем. — Заработаем ещё, непобедимый, — неспешно возразил Зеф, разжигая костёр из старых покрышек. — Без нас мир погрязнет в беззаконии. — И то верно, — Тим протянул ладони к мусорному огню, думая о том, что экоутиль их бы натянул за такие фокусы, если б не был продажным, как и всё в этом городе. А ещё — что он, Борзой, хотел бы в дар от Неба вместо непобедимости власть над ветрами и уверенность Зефа. Сам Тим никак не считал себя надеждой мира на правосудие. Не смел. Слишком много знал о себе и своей натуре. И по той же причине не хотел полюбить снова. Пусть даже девочку из прошлого. Полюбить снова. 2038 год, май, Балясна. — Йе-ето не брат, а мой любовник, мила-йя! — Нико, чуть не сбив Тима с ног, по-хозяйски закинул тому руку на плечо и чмокнул в щёку. Тимофей понял, что вынужден выручить старшего и на сей раз. Приобнял его за талию ответным жестом. Ярковолосая девчушка из параллели, видя столь недвусмысленные братские отношения, вытянулась в лице. Обидчиво вспыхнув, надула губы и бросила им: — Мудаки.       Нико проводил её пристальным взглядом отцовски-светлых глаз и с немалым облегчением бросил сквозь зубы: — Отвязалась. Тим подтянул рюкзак и отпустил Нико. — Используешь ты мою незапятнанную репутацию, братец. — О-о-ой, па-адумаешь! — Нико засунул руки в карманы и принялся качаться на пятках, паясничая, — тебе ли переживать за репутацию, любимчик всех училок! — Мог бы сам быть старательнее, тоже бы учился на отлично, — подначил брата Тим. — Если бы девчонки не мешали. — Я не виноват, что от них отбоя нет!       Зубоскал Нико пошёл вдогонку. Тим лишь беззлобно хмыкнул: популярность старшего в школе росла с каждым годом. Высокий рост, яркий, живой интеллект, смелость, предприимчивость и, что уж там говорить, жгучая фамильная красота делали Нико похитителем сердец. По нему не только сохли малолетки с восьмого класса по одиннадцатый, но и некоторые училки провожали томными взглядами. Сам же наследник Берзариных проявлял к девушкам скорее дружелюбие, чем романтический интерес, в результате чего про них с Тимом и Борисом ходило много кривотолков. Нико, в этом году заканчивающий школу, теснее всего продолжал общаться с младшими и часто сетовал на то, как будет грустно «белобрысым», когда он поступит в авиационный институт. Почему авиационный? Нико с нежного детства вынашивал мечту помочь Тиму ощутить радость Неба, дар стрибожьих потоков. Пусть младший сын ветрогона-Вия не мог летать от природы, его великолепный брат пообещал: Тим полетит. Обернётся ветром и обязательно полетит. Тим верил, что Нико сможет создать для него рабочий костюм-крыло, а старший фонтанировал идеями. Не всегда безопасными, но за испытуемого-чернобога бояться было нечего. Знай, твори! А Тим проверит функциональность.       Чертежи и планы инженерных решений одного Берзарина перемешивались в папке с творчеством другого. Из Тима рос увлечённый график, хотя бы потому, что за хорошо выполненные арты можно было получить похвалу отца. Тим готовился поступить в художественную академию и рисовал так часто, как мог. Любимым предметом в школе для него стало ИЗО, и зачастую мальчик оставался на факультативы до самого вечера. До седьмого класса — из любви к изобразительному искусству. А потом старичок-учитель, занимавшийся с Тимом с начальной школы, ушёл на пенсию. И на преподавание ИЗО пригласили Эдуарда Геликовича, молодого одарённого художника с безупречным чувством стиля. Тим впечатлился Эдиком с первой встречи — есть такие люди, которые мгновенно проникают в душу, зажигая там звёздное небо. Эдик, рослый, опрятный, с выражением вечной растерянной мечтательности на небритом лице и особым флёром магнетизма стал любимым учителем Тима и его недосягаемой мечтой. Эдик рисовал лучше отца-Берзарина, и уже за это можно было увлечься им по-серьёзному. А ещё он бесподобно рассказывал о великих талантах прошлого. На уроках Эдуарда Геликовича Тим будто подвергался гипнозу, и, как заворожённый, глотал каждое слово учителя, старался сохранить в памяти каждый взлёт бледной руки и движение бровей. На факультативах Тим часто ловил себя на том, что не ведёт карандашом линию наброска, а отслеживает действия Эдика в классе. То, как он закидывает ногу на ногу или ходит размеренными шагами, заложив руки за спину, и аромат апельсинового одеколона летит шлейфом за ним. Когда же любимая клетчатая рубашка¹ учителя останавливалась у мольберта Тима, сердце того тоже замирало на пару ударов. Тим не мог справиться с этим чувством, с каждым годом становившимся всё крепче. Он прилагал все старания, чтобы понравиться Эдику, а тот только рад был успехам талантливого ученика. Тим получал похвалы и замечания, и каждое было для него бесценно. Учёба в школе стала праздником. Тим нашёл друга. Он обрёл родственную душу.       ...В тот день сочинение на литературе казалось особенно долгим. «Причины моральных страданий героя повести «Камни в холодной воде» — Тим предпочёл выбрать тему наиболее сложную из всех заданных. Он знал, что написав на отлично философские размышления о несовершенствах характера профессора Ильинского, выбьет себе пару лишних баллов у учительницы, которая была без ума от повести. Тим дописал заключение и положил листок на стол. Учительница кивнула и сказала Тиму: — Берзарин, раз закончил раньше, помоги девочкам в зимнем саду цветы полить. — Полина Игоревна, вы ж знаете, от меня все цветы дохнут, — напомнил Тимофей, угробивший своей заботой уже не одну пальму или монстеру. — Я в актовый зал, Эди... Эдуарду Геликовичу с украшением ко Дню Победы помогать. — Ах! Иди, — махнула карандашом русичка. — Спасибо большое.       Тим подобрал рюкзак из общей кучи и чуть ли не бегом поспешил в другое крыло школы. Актовый зал встретил его запахом пыли и старой мебели. Эдик, разложив на сцене рулон стенгазеты, наносил на бумагу наброски фигур солдат. Готовился военный праздник, как сказали ученикам, директор пригласил ветеранов армии на представление. Эдик, завидя Тима, откинул светлую прядь со лба и широко улыбнулся, поманил к себе рукой. От такого простого жеста у Тима мигом вспотели ладони, и он ощутил нечто, близкое к лихорадке. Эдик, определённо, был его помешательством и болезнью сердца. И великой отрадой. — Ты сбежал с урока? — нежный голос Эдуарда Геликовича пробирал до поджилок. — Нет, — Тим деликатно приблизился. — Я... Я просто написал сочинение, отпустили пораньше. И я пошёл к тебе... Помогать.       У них с Эдиком давно сложилось негласное правило — общаться на «ты» в неформальной обстановке, и Тим очень этим гордился, хоть и всё равно испытывал внутренний трепет, называя учителя так панибратски. — Очень хорошо, — Эдик поднялся и потрепал Тима по плечу. Его зелёные глаза под бархатными ресницами светились теплотой. — Займёшься флагом и надписью. А солдат я доделаю сам.       Тим нахмурился. У него отлично получались ровные, чёткие штрихи, но вот насчёт выражения лиц и глаз даже Эдик делал ему замечания. Не злые, но досадные. Все попытки добыть референсы и поучиться вместе тоже не приводили к успеху. Тим не мог изобразить живые лица. Просто не дано было. Он занялся цифрами и некоторое время старательно выводил линии «девятки». Потом помимо воли отвлекся на Эдика. Длинная, светлая, кудрявая прядь в солнечном луче от неплотно прикрытой шторы, томно опущенные над наброском ресницы, игра эмоций на лбу — Эдик проживал бой за каждого солдата, которого он рисовал. Тим прижал карандаш к сердцу и не мог свести с учителя восторженного взгляда. Эдуард Геликович косо глянул на притихшего ученика. И вдруг спросил: — Я так тебе нравлюсь? — Ох! — Тим мгновенно залился краской и поспешил вернуться к надписи. Он заводил карандашом по букве, чувствуя, что сердце спешит покинуть тело, прыгая где-то в горле. Эдик подсел ближе. — В этом ничего плохого нет, — пальцы с грубой мозолью от карандашей и кисточек слишком нежно и неторопливо провели по едва опушившейся щеке Тимофея. Будто специально, чтобы помучить его. — На следующий год тебе никто слова поперек не посмеет сказать. — Ты про что? — хрипло выдохнул Тимофей, закрываясь плечом. — Про нас, — Эдик неожиданно взял его двумя пальцами за подбородок, заставляя смотреть себе в лицо. Зелёные глаза учителя игриво посверкивали. Тим замер, боясь испортить мгновение. Душа трепетала заполошной бабочкой в клети ладоней.       Поцелуй поначалу оказался сухим и пахнущим апельсином, а после — горячим, сводящим с ума и очень долгим, потому что в ответ на ласку Тим обвил клетчатые плечи Эдика и взял ситуацию в свои руки. Так, по крайней мере, ему казалось. А ещё было сладко оттого, что учитель не отвергал его чувства. Правда, отстранившись наконец, Эдуард Геликович улыбнулся розовыми от крови зубами: — Ты так старался, что разбил мне рот. — Прости, — встревоженно и возбуждённо шепнул Тим. — Прости меня. — Ерунда, — успокоил его Эдик и нарвался на новый поцелуй, который также не пресёк. — Ты, ненасытный, нас обнаружить могут. — Ах да. Верно, — Тим отпустил учителя и смахнул пот со лба. Карандаши валялись вразброс на неоконченном рисунке. Дыхание сбивалось. Щёки горели. Чувство вины и стыда накрывало с головой. — Прости меня. — Хочешь, встретимся вечером в парке? Только без лишних глаз, понял? — Эдик слизнул кровь с губы. — Конечно хочу! — Тим ухватился за своё счастье. — Договорились. В семь у набережной. У нас будет больше времени. — Спасибо, — невпопад выдохнул Тим. Потом помолчал, набираясь храбрости, и шепнул Эдику в висок: — я, кажется, тебя люблю! — Я это давно заметил, — ласково признался тот.       После этого Тим весь день был не в себе. Он еле дождался конца уроков, боясь, как бы Нико с Борькой не догадались, что с ним творится. Шутка ли — начать отношения с учителем! Но этого хотелось больше всего на свете. Тим был уверен в том, что обрёл любовь на всю жизнь. Оба художники, они с Эдиком когда-нибудь смогут уехать, например, во Фретцию и продавать там картины на бульваре. И счастливее пары не будет во всем мире. А потом... А потом они откроют свою галерею! Только вот родителям как-то придётся признаться. Но Тим сумеет открыть чувства папе с мамой, а Эдика они примут. Он ведь очень хороший.       Эдик действительно приехал в парк. Его видавший виды «Фольксваген» мелькнул солнечным бликом по крыше прежде, чем Тим углядел, что учитель в машине не один, а с другом. Второй парень сидел на переднем месте, где Тим уже представил себя. Это было странно, но не настолько, чтобы потерять доверие к Эдику. Тим подошел к машине, махнул рукой. — Карен, это Тим, Тим, это Карен, — познакомил парней Эдик. — Он тоже художник. Мы собираемся за город, поедешь с нами? — За город? — растерялся Тим. — Отдохнуть? — Да, на водохранилище развеяться. Так как? — Эдик ласково улыбнулся ученику. — Почему бы и нет... — занервничал Тим, но потом решил, что присутствие друга ещё ничего не значит. — Давайте. — Прыгай назад, — с явным акцентом властно сказал Карен. — Красивый мальчик.       Они и впрямь поехали за город. Тим ничего не понимал, в машине играла резкая и громкая музыка, Эдик с Кареном то и дело смеялись, грубо шутя, порой Тим замечал, как его учитель гладит друга по колену. Это совершенно не вязалось с тем, что Тим себе напридумывал. Было унизительно и больно, но, когда Эдик хитро оглядывался на Тима, тот улыбался ему, мол, всё хорошо, я тебе верю.       Они проехали километров пятьдесят и свернули в лес к водохранилищу. Остановились, выключили музыку. Глухие места встретили Тима щебетом птиц и полным отсутствием людей. Эдик выпустил Тима из машины, открыв заднюю дверь. Прижал к капоту, впился в губы страстным поцелуем, но только на этот раз ласка казалась Тиму унижением. Он увидел, как Карен наматывает на руки тонкую веревку из синтетического волокна. Навроде прочной проволоки или лески. — Ты же не против игр с удушением, парень? — произнес голос с акцентом, после чего Тим, наконец, сообразил, что с ним собираются сделать. В последнее время новости Балясны то и дело пестрели заголовками об изнасилованных и задушенных в области подростках, но на след убийц ментам до сих пор не удалось напасть. И вот Тим Берзарин, к несчастью своему, узнал их имена.       Он попытался оттолкнуть от себя маньяков, но Эдик удержал его за руки, а Карен набросил петлю на шею. Тим не успел даже закричать, стянутое удавкой горло издало только хрип. Его опрокинули в жухлую хвою на колени, над ним навис Эдик. Тим тщетно пытался сбросить с шеи петлю, скользя неловкими пальцами по проволоке и багровея от удушья. А потом... Тим не помнил, что произошло потом. Он просто очнулся в лесу, кашляя и катаясь по земле. Зацепился руками за дерево, поднялся на колени. Прохладный воздух, беспрепятственно проникший в грудь, показался дороже золота. Автомобиль «Фольксваген» с распахнутыми дверьми темнел рядом под сенью сосен. Эдик лежал головой рядом с передним колесом и, казалось, спал. Карен поперек ноги своего товарища застыл в судороге, сжимая в кулаке проволоку. Его глаза навыкате смотрели вверх.       Тим откашлялся, пощупал горло и понял, что цел. Конечно же, цел. Подняться на ноги не получалось, от пережитого страха тело было, как ватное. Тим подполз к машине и, ухватившись за дверь, сумел встать. То, что случилось, не укладывалось в голове. Тиму не надо было даже трогать своих мучителей, чтобы понять, что оба они мертвы. О причине смерти также догадаться было несложно — чернобог прекрасно чуял свои свежие жертвы. Тим присел рядом с трупом Эдуарда Геликовича, перевернул его, как большую куклу. Зелёные глаза застыли с выражением безотчетного страха, которое Тим не смог бы изобразить на бумаге. Страха, который накрывает любое живое существо при встрече с неминуемой смертью. На сердце стало тошно и гадко. Тим понимал, что должен ненавидеть мерзавцев, но вместо этого он испытывал вину перед ними. Он убил их обоих. Двоих здоровых, молодых людей.       Если бы Тим был стрибогом, то мог бы просто улететь. Просто улететь, и все остались бы живы.       В состоянии глубочайшего потряснения Тимофей Берзарин выбрался из леса, пошарил по карманам и, не обнаружив мобильника, вернулся к машине. Забрал свои вещи, стараясь не смотреть на распростёртые тела, поспешил на трассу и двинулся в сторону города. Проезжавшие мимо машины сигналили ему, предлагая подвезти, но Тим только отмахивался. Он ни от кого не хотел помощи. Он боялся за этих людей, потому, что мог убить и их тоже. Но усталость, спустя километров пятнадцать, взяла своё и заставила вернуться в разум. Тим достал мобильник, увидел череду пропущенных звонков от родителей и брата. Время было позднее, и его потеряли. Тим разблокировал телефон и... Отчего-то набрал тёте Саше. Ему казалось, что той будет проще объяснить, что случилось. Может даже избежать лишних вопросов. — Тёть Саш, это Тим Берзарин. Я тут в области. Мне бы домой. — Мелкий, ты в курсе, что тебя олды похерили? — у тёти Саши журчала вода, и она что-то жевала, видимо, ириски. — Да. Знаю, — Тим приготовился искать оправдания, но тётя Саша, не требуя их, спросила: — Где тебя зацепить?       Тим осмотрелся. Фонари, трасса, пролетающие мимо легковушки и фуры. Чёрная дыра в душе. Он примерно указал направление. — Держись, децл. Ирвин в пути. Всё в порядке? — Да. Спасибо большое, — Тим вытер слезу, чувствуя, что ему становится чуть легче. Оглядел себя: одежда лишь слегка испачкалась. Можно соврать, что решил в одиночку смотаться на водохранилище, всё равно судьба чернобога ни одной ведьме не видна.       Спустя пять минут рядом с Тимом остановился чёрный «Роллз Ройс» и увёз его домой. Тела Эдика и Карена на следующий день обнаружили менты, но состава преступления в их гибели не углядели. Оба скончались от сердечного приступа, а больше ученикам ничего не сообщили. В школу пригласили новую учительницу рисования. Убийства подростков в области странным образом прекратились.       Отстранённо и горестно наблюдая это и скрывая свою тайну ото всех, Тим очень хорошо понял, что прошлое ничего не значит, если о нём молчать. Оно мертво, как и все, кого он увёл к Хозяину Смерти. Как Эдик, Карен и все их жертвы.       А ещё Тимур Борзой навсегда возненавидел клетчатую одежду и запах цитрусов.