Чернобог

1830 год, июль, пригород Люжана, Фретция.       Анна-Луиза вышла к Берзарину собранная и величественная, как королева, следующая на эшафот. Куда делись все её детскость и порывистость, лёгкость и восторженность? Пред зачарованным взглядом Афанасия предстала статная и горделивая дама, одетая в малахитово-тёмное атласное платье, купленное графом по случаю помолвки, и такой же однотонный, почти что траурный чепец. Всем ведь известно, что графья Берзарины предпочитают мрачные и лаконичные наряды! Отец с торжествующим видом вёл под руку дочь, вёл на погибель, в чём он не имел сомнений, и не переставал при этом довольно улыбаться. Дела Симона с помощью брачного договора отныне пойдут в гору, а на жизнь Анны-Луизы ему было плевать. Видя эдакую мерзость, граф невольно сжал руку в перчатке: дать старику Симону в зубы, вопреки воспитанию, хотелось страстно. Но спокойная и тихая радость в глазах Анны-Луизы возвращала Берзарину холодность рассудка: ещё немного, и его ласточка будет спасена. Вырвется на свободу, упорхнёт в синее небушко и — поминай, как звали. А дальше... — Вот месье, поздравляю с удачным приобретением, — угодливо раскланялся Симон, протянул Берзарину дрожащую руку дочери и поводок от её гончей. — Кобылу перегонят духи, за сохранность покупки можете не переживать. Ну что же, дочка, — он потянулся и поцеловал Анну-Луизу в лоб, — прощай. Мы тебя вырастили, а ты избавила нас от нищеты. Стало быть, мы квиты. Будь умницей.       Анна-Луиза глянула на Афанасия, и на секунду в её серо-зелёных глазах мелькнул боязливый вопрос, но граф двинул одними веками, показывая избраннице, что ему можно довериться. Зарычала Сигна, подталкиваемая в карету, хлопнула дверца, кучер хлестнул лошадей, и позади в клубу дорожной пыли остался лишь машущий рукой на прощание Ирондель. Берзарин скрипнул зубами и откинулся на сиденье, пытаясь подавить негодование, Анна-Луиза мягко пригладила его по плечу. — Успокойтесь, судьба моя, — шепнула она. — Я ни в чём вас не виню. Я очень счастлива. — Я сделаю вас втройне счастливой, милое сердце, — Берзарин пылко расцеловал руки девушке, — я подарю вам волю и возможность выбора. Ваша судьба отныне и навеки принадлежит только вам. — О чём вы говорите, Атанаси? — замотала головой Анна-Луиза. — Я снова вас не понимаю. — Завтра вас ждёт в порту корабль в Веталию. Я обо всём договорился, — возбуждённо рассказал Афанасий. — Демьян сопроводит вас в пути через море. — А вы?... — Глаза Анны-Луизы округлились, Афанасий хотел бы думать, что от радости, но в них читалось беспокойство. — А обо мне не тревожьтесь, — ободрительно улыбнулся граф. — Я обещал вам спасение и рад сдержать слово. — Погодите, я так не могу, — она ухватила его за рукав и сдвинула бровки. — Вы нашли кого-то ещё? Какая-то несчастная девушка должна умереть вместо меня? — Нет, уверяю вас, милая Анна-Луиза, — поспешил возразить Афанасий, тогда как старая собака Иронделя снова угрожающе заворчала. Берзарин поправил бант на шее, косясь на зверюгу. — Никто не погибнет. — А как же вы обойдётесь? — удивилась девушка. — Прошу вас, — собрав всю твёрдость, заявил ей Берзарин. — Я опытный колдун. Я сумею выкрутиться. Лучше вам не знать как, но всё получится, Анна-Луиза. — О, — она опустила глаза и обмахнулась веером. — Простите, я, должно быть, лезу не в своё дело. Но Тимоте, Атанаси, как же мне жить в Веталии? Я буду совсем одна, на чужбине... — Мы станем переписываться, — тут же уверил её граф. — Я буду часто-часто вам писать. И помогать, разумеется, тоже. — А видеться мы тоже будем часто? — Анна-Луиза с пытливой надеждой заглянула ему в глаза.       Афанасий не смог ей соврать и, поджав губы, отрицательно покачал головой. Она замерла, но не произнесла ни слова, глаза её потемнели, подбородок дрогнул. Пальцы начали перебирать веер. — Быть может изредка, — не выдержал граф. — Ваша новая жизнь должна стать тайной для всех, понимаете? — Чтобы не скомпрометировать вас, — тихо сказала она. — Хорошо, мой милый. Я сменю имя и стану жить неприметной затворницей. — Но обещайте, что обязательно будете счастливой, — он крепко сжал её руку. — Обещаете мне? — Разве это получится сделать... — Афанасий услышал, как дрогнул её голос, — без вас...       Она достала из сумочки платок и стыдливо вытерла щёки, пряча слёзы. Граф сам еле сдержался от стенаний, и потому строго, даже можно сказать, жёстко, сказал девушке: — Это пройдёт. Вы юны, Анна-Луиза, слишком юны для горестей. У вас впереди целая жизнь, в которой ещё будут судьбоносные встречи и крепкие, искренние чувства. Я же почти старик, и моё счастье может составить лишь наследник рода. Затем я и приехал во Фретцию, не стоит забывать о долге перед предками. Мой отец-колдун воспитал меня в одиночку, что же, придётся и мне пройти его путём. Видно, такова наша доля. Есть обязательства, и они важнее личных устремлений. Вы не находите? — Да, вы правы, — пролепетала Анна-Луиза. — Вот и славно, что мы так хорошо понимаем друг друга, — выкорчёвывая из сердца корень за корнем тёплую и бессмысленную привязанность к девушке, поведал граф, пока они ехали в Люжан. Колдуны замолчали, глядя каждый в своё оконце, прислушиваясь к стуку копыт и скрипу рессор. Потом Анна-Луиза позвала: — Тимоте. — Да, моя дорогая, — отозвался граф. — Я бы хотела... Вы столько сделали для меня, что неловко просить вас ещё об одном одолжении... — Что же это? Говорите, я охотно выполню для вас что угодно, и, прошу, ни слова об одолжении! — спохватился Афанасий. — Покатайте меня ветром, — тепло и немного виновато улыбнулась Анна-Луиза. — Я бескрылая, но всё же ласточка.       Афанасий от её трепетного и долгого взгляда пропустил вдох, но потом собрался и ответил учтиво: — С превеликим удовольствием.       Тем вечером она была свободной. Она снова заливисто, звеняще смеялась, а он упоённо играл её светло-русыми косицами и ленточками на шляпке, и никто не мог их разлучить или отвлечь друг от друга хотя бы на краткий миг полёта. Она цеплялась за его потоки, боясь, что упадёт, но он держал крепко, стараясь не слишком сильно поддувать в платье, чтобы не смущать её. Она выглядела румяной и растрёпанной, какой он впервые встретил её скачущей без седла в полях, и была такой далёкой и такой желанной. И потому он всеми своими потоками, всеми оголёнными чувствами, присущими вольным ветрам, старался запечатлеть её в памяти: хрупкость тела, тепло рук, тембр щебетливого голоска и лучистую пестроту зелени в тени лесных болотец — те бесценные сокровища, ради которых он готов был сложить и голову, и честь, если уж признаться начистоту. И с которыми готовился распрощаться навечно. «Я никогда не забуду тебя, — воем вихрей настойчиво пел Анне-Луизе пока нёс её на своих могучих плечах Афанасий. — Никогда, никогда, никогда», — как заклятье на самого себя, как будто бы повторение слова «никогда» могло что-то там упрочить.