Чернобог

1830 год, сентябрь, Балясна. — Чёрный ворон, что ты вьёшься, над моею головой? Ты добычи не дoбьёшься, чёрный ворон, я — не твой... Что ты когти распускаешь? Что ты песнь свою поёшь? Коль добычу себе чаешь, за то весточку снесёшь...¹       Спелая рожь колыхалась морем тёмного золота по обе стороны от тропинки, природный Отец-Стрибог гнал ветряных коней по раздольным подбалясненским просторам, пока его потомок объезжал в родовых владениях гнедую кобылицу да привычно кручинился о своей доле. Всё свершилось, по первому впечатлению, наилучшим образом, ровно как хотел Афанасий. И девица осталась жива, и Сила Добрынич встретил уветливо, и род Берзариных готовился обзавестись долгожданным наследником. — А отцу скажи отдельно, что я род не посрамил и пред ворогом смертельным назад шагу не ступил... Эх ты! «Как-то там ворон-Митюша, оставшийся в Люжане до рождения младенца?»       С расставания Мстислав не прислал ни весточки, а его отец, Бабогуров-старший, едва осчастливив столичный шабаш ярким визитом, умчал обратно в глухую Свирь. Афанасий не решился в тот приезд потревожить Богуслава расспросами о его воронёнке, решил, что ещё будет время вызнать о Митюше всё интересующее. С тем, чтобы забрать мальчонку, тьфу ты, Небо, мужчину эдакого под берзаринское крылышко. Афанасий чувствовал себя по гроб жизни обязанным вайкуту и хотел отплатить сторицей.       Уверенно держась на гарцующей Ночке, граф мельком кинул понурый взгляд в небо. Собирался дождь, и ласточки теперь почти косили поле, держась низко к земле.       Дёмушка писал на днях, что ему удалось пристроить Анну-Луизу к одной из своих старых любовниц в Малине. Та держала салон, и ей нужны были бойкие руки на подхвате. Флавия Либертини, сама дочка даждя, обещала оказать Анне-Луизе протекцию, и это обстоятельство весьма успокоило Афанасия. Вот только глубокую печаль от разлуки с «ласточкой» это ничуть не умалило. У графа будто образовалась у самого сердца, аккурат под шрамом, оставленным разбойниками, незаживающая нетелесная рана, которая тихо, непрерывно ныла — по Анне-Луизе Ирондель. Вспомнишь её щебеток или топот ножек — и вновь кольнёт, пробудится тоска, и мучает до утренней зорьки, пока, разбивая лунный луч, бродишь по пустому дому, меряешь углы да чураешься теней. Или колыхнёт ветер дубраву на солнышке — и заискрится, замерцает зелень, точно как её лучистые глаза. — Как теперь живать-бывать тебе, сокол? — пробормотал Афанасий, спрыгивая с Ночки и вышагивая кобылу в поводу. — Что же ты за чародей такой? Будто сам собою заморочен. «Живи по совести, Афонька, — вдруг разлился по сознанию знакомый голос. — А там уж — как твой бог тебя направит».       Берзарин вскинул голову, огляделся и приметил недалеко в поле некрупную женскую фигурку с клюкой. Нет, обладательница палки не была ни старицей, ни калекой, отнюдь. Она имела способности куда превыше человечьих да и колдовских, что уж там. Ситцевая косынка трепетала на ветру флажком, пока крестьянка пробиралась к графу через рожь, отмеряя шаги посохом с резным Велесом в навершии. — Марфутка! Марфа Терентьевна! — обрадовался спутнице Афанасий и поспешил к ней с поясным поклоном, столь неприсущим дворянам в отношении собственных крепостных. — Ведунья грибовская! Куда путь держишь, краса моей души? — Из Петрова села в Грибово иду, светик. У Авдотьиных была, роды принимала. — И как же Авдотьины? — искренне заинтересовался Афанасий. — В довольстве. Мальчонка у них. Ладный такой, голосистый, — поделилась Марфа, заправляя в косынку светлую прядь и оглядывая хозяина с ног до головы сметливыми васильковыми глазами. — Твой таким же выйдет. — Вон как, — Берзарин омрачился. — Марфутка, а изволь я тебя, любезная, домчу до имения — на чаи зазову? А оттуда и до Грибова за одно дуновение. — Окстись, басалай! Где это видано, чтоб колдуны ведьм катали? — ершисто хмыкнула Столетова. — Сама землицей дойду, не поломаюсь. А ты пока вели духам самовар растопить на можжевелках да поджидай меня. — Исполним! — Берзарин вскочил на Ноктюрналию, собираясь в путь. — Постой, — окликнула его Марфа. — Доедешь, вели Архипке, чтоб кобыле зубы подпилил справа. Она у тебя не оттого плохо ест, что по дому кручинится, ей кромка щёку режет. — Благодарствую, вещая, — коротко поклонился Берзарин. — И жду в гости, чаёвничать!       Марфа явилась в особняк той же с виду неспешной, но твёрдой поступью, обивая о мраморную лестницу запылившиеся лапотки. — От трудов праведных не построишь палат каменных, — Афанасий из комнат услыхал обычное сетование ведуньи и, отложив рукописи, помчался её встречать. — От кого прячешься, Афанасий, все хотела у тебя вызнать? Видать, есть от кого, иначе жил бы в избушке лубяной на пригорке, поближе и к Небу, и к Земле. — Да я бы с радостью, — скромно заулыбался граф. — А что же не поселишься по-людски? Чай, титул давит?       Марфа Столетова без опаски протянула лакею посох, как иные дамы отдают на хранение зонтики: она бывала частым и желанным гостем в доме Берзариных. Залезла в лукошко, протянула Афанасию вместо приветственной руки пучок духмяных трав. — Гляди, прикрыш у нас растёт. Не ведал, Афонька? — Поди ж ты! — почесал висок пальцем граф. — И где такое чудо? У соловьиного лога или у кривой берёзки? — Всё тебе скажи да покажи, — подбоченилась Марфа под смех Афанасия. — Разве так гостей дорогих встречают, баламошка? Веди в хоромы да чаем потчуй, как обещался! — А и веду, и потчую, проходи, — Афанасий подхватил миниатюрную ведьму под локоток, — гостьюшка любая! Самовар готов, варенье с плюшками, как и было условлено. — Ох и угодник!       И пока стыл по расписным блюдцам пряный чай, пыхтел самовар, да потрескивали в камине дровишки, Берзарин выспрашивал вещую Марфу о своих тревогах. Какая кручина укроется от ведьмы? А уж от ведьмы-подруженьки и подавно. Граф выложил Марфе всё как на духу, как было да как сталось, чему он сам пришёлся личным участником да что без него сладилось. Марфа слушала, не перебивая, лишь притопывала лапотком по паласу, кивала изредка. Прозорливые же небесно-синие глаза вещей от исповеди колдуна то наполнялись теплом вешнего солнышка, то кололись ледяной вьюгой. Афанасий кончил сказ и замолк, повесив нос, только дымок от его трубки вился змейкой к хрустальным люстрам. Марфа тоже помолчала, вглядываясь в крепкую фигуру барина, потом прищурилась по-ведовски и прозвенела на всю гостиную: — Ну и заварил ты кашу, пёс смердячий.       Афанасий аж вскинулся, взметнул вихри, только вовремя опомнился, дохнул дымом из ноздрей, заморгал и выцедил: — Что? Неладно я сделал? — Да как понять, — Марфа куснула плюшку, отпила с прихлебом чай. — И ладно, и неладно. С одного угла зайди — ведьму спас. С другого — перед родом чем ответ держать станешь за пёсью кровь? Темны дела вышли, Афонька. — Колдунью, ты хотела сказать? — граф подался вперёд, часто заморгав. — Она семаргл, колдунья... — Ты за меня речи не веди, — приструнила его Столетова. — Когда хочу сказать одно, другого на уме не держу. Ведьма она. По роду ведьма. Вижу я её силу непроявленную. Смешенка твоя зазноба. С теми нашими сёстрами, коих сгубили в великий гнёт. Смекаешь? — Анна-Луиза говорила... Что в ней кровь ведьм, Марфа, — переполошился Афанасий. — Но совсем в отдалённом колене. Это в инквизицию было. — А тут и не в коленах дело, — возразила Марфа, — дело в том, кого Землица-Матушка избирает. Твои-то Рондели тоже, видать, девок чужих губить не желали, вот и сохранились сами в себе. Оттого и здоровьем некрепки, и слепошарые. — Кровосмесительные браки, стало быть? — догадался Афанасий. — Многого ты о них не прознал, да и незачем тебе теперь. — Ведунья грибовская махнула рукой. — В их роду мужиков не осталось. Старик доживает свой век, сын в землицу ушёл. За старшую теперь она, Анна. С неё и спрос. Со всех вас спрос будет, светик мой. — За что же спрос? Марфутка! Скажи, не таи!       Столетова тяжко вздохнула, пугая Берзарина, и промолвила ему: — Ты где видывал в природе, чтобы куря на мельничный жёрнов натянуть пытались? — Что? Ты о чём, ведьма? — не понял граф. — О ваших проделках насчет отпрыска берзаринского. Родить наследника от собаки всё равно, что куря на мельничный жёрнов натянуть. — Ну и что же, — потупился Афанасий. — Я сам таков. И дед мой, Яков, тоже псородный. — То-то и оно, Афонька, — кивнула Марфа. — Раз сойдёт, вдругорядь обойдёт, а на третий — аукнется. Не с тем богом вы шутки шутите. Для нас, колдунов да ведьм, что важнее всего? Почему я до сих пор бездетная хожу? — она ткнула в графа пальцем. — Ищу пригодного отца для моей наследницы! Чтобы всем она ладна вышла! А ты... От собаки. Цельным родом, считай, пожертвовал ради девки. Как к такому отнесётся тот, кто в жизнь пускает всех нас, земных тварей? И темно мне, Афоня, на мережке темно по твою участь. Боязно. За вас, басалаев, за Грибово, за нас, Столетовых. Всем причастным это аукнется, поверь слову моему.       Афанасий растерянно почесал краешком мундштука бакенбард. — То есть, по-твоему, лучше было сгубить её? Как ты говоришь — ведьму, сестру твою? Так, что ли?! — А вот так. Видится мне, светик, могло быть по-иному. Не скажу как, не ведаю — Земля-Матушка не подсказывает. О браках между ведьмами и колдунами, — при этих словах Берзарин поёжился, — ты сам всё знаешь. Темно всё это, ох, темно и запретно, граф, — Марфа оперлась щекой на руку. — Издавна запретно. Не тобой и мной, а самими праотцами, явившимися из Священной Земли. — Потом, увидев глубокую кручину на лице у колдуна, хмыкнула: — А всё ж, не падай духом. Хорошо у тебя выйдет. Много тебе испытаний дано понести, а найдёшь ты счастье, Афоня. На краю мира обретёшь его. Через смерть дойдёшь к нему и через бессмертие, через вероломство переступишь, через гордыню и чужую алчность, через раздор — к единению, через морок — к свету. Только умей ждать, потому как нескоро это станется. — Чудны слова твои, вещая, — пробормотал Афанасий. — Говорю, как есть, — повела плечом Столетова и макнула плюшку в варенье.       Эти посиделки добавили Афанасию переживаний, которые он упорно старался таить в себе. И особенно в присутствии Вия. Сила Яхонтов, казалось, искренне сочувствовал брату-стрибогу и всячески его обхаживал. Афанасий же ради довольства Вия улыбался и любезничал. Но от острого взгляда Силы невозможно было что-либо утаить, хоть тот и не был богат на ведовскую кровь — попросту многое повидал за жизнь. — Такова доля наша, Фошенька, — и в эту уединённую встречу принялся утешать Афанасия Яхонтов, разумеется, без одежды и малейшей пристойности. — Нет мочи смотреть, как ты печалишься. Ну же, душенька, погляди на старика Силу. Разве я хуже той девицы, что всего тебя у меня украла? Разве я непылок, неласков с тобой? Разве у тебя есть повод усомниться в моём расположении? Фоша, — Сила, как прежде, властно и требовательно притянул к себе Афанасия и отвесил ему пару горячих поцелуев. Оторвался от губ, всмотрелся в лицо. Афанасий отвёл глаза к одеялу, не в силах лгать старому другу. — Боль пройдёт, как только ты сына увидишь. Поверь мне, матёрому, для колдуна наследник — единая любовь, да такая, что душу готов вынуть ради него. И забываешь всё дурное, только стоит ему улыбнуться. Сразу чувство, что ты больше не один по миру этому проклятому ходишь, маешься. Что есть тебе ради кого жить, и что каждый вдох твой отныне — ради сына. Вот что это за чувство отцовское, Фоша.       От слов Вия Афанасию только хуже стало. Теперь вместе с пророчествами Марфы он уверился в том, что совершил непоправимое и страшное. И род ему этого не простит. — Что же ты горюнишься, душенька? — Вий перехватил его взор. — Или тебе есть, что скрыть от Силы Добрынича? С каких-то пор такое? Уж не влюбился ли ты часом в дочку Иронделя? — Яхонтов обличительно сверкнул карими глазами. — Вздор! — тут же бросил Афанасий. — К чему эти глупости? Скоро родится сын.       Он больше не нашёл слов и подтянул под себя одеяло. — И что же? — Сила не любил недомолвок. — И я буду с ним, — докончил Берзарин, краснея от волнения.       Сила откинулся на подушку, почесал лениво седовласую грудь, пригладил бороду и заулыбался: то ли с хитрецой, то ли с ревностью. Афанасий под этим хищным взглядом постарался выглядеть беззаботным и мягко улыбнулся в ответ. — Что ты, Силушка? — Да вот думаю, спросить тебя, что на самом деле было, или уж оставить на вашей с Митькой совести.       По спине графа прокатился холодок. Он, должно быть, потеряв самообладание, вытаращился во все глаза на Вия, тогда как тот победно расхохотался, запрокинув голову. — Хитёр ты, Фоша, но я хитрее, — припечатал его Сила. — Ай, будет, — он притянул к себе Афанасия и принялся его тютюшкать. — Всё-то ты, душенька, себя умнее прочих норовишь выставить! Но то и хорошо, добрый Вий из тебя получится. Изворотливый, сметливый. Такого непросто с места сдуть. Я тобой доволен, как бы ни вышло. А девка — какая мне до неё забота? Предъявить ты её колдовскому люду всё равно не сможешь. Огласка дело такое, на репутацию плохо ляжет, Фошенька. А я у тебя всегда есть. Да, кстати, — Сила как ни в чём не бывало потянулся к столику и взял двумя пальцами увесистый конверт, — тебе известно, что Багурка давеча погиб? — Как так?! — подскочил с кровати Афанасий в который раз дивясь яхонтовской выдержке.       Ведь не сразу Вий сообщил ему трагическую новость, а ровно тогда, когда сам решил! — А вот так, — неспешно продолжил Яхонтов. — Пожар в тайге случился, как раз там, где он лагерем стоял. Багурка мог один улететь, да не стал. Решил попытаться группу вывести. Там их целиком и накрыло. — Ох, Богуславушка... — Афанасий стиснул в пальцах одеяло. — Охти Господи, славный был колдун. И человек золотой. Прими его Стрибог. — Что там с Митькой? Готов ли он возглавить род отцов, как думаешь? — Вий перешёл к делу. — Мне духи Багуркин перстень принесли. — Я... Отдам ему, когда поеду за сыном. — Берзарин протянул руку, и белый агат, зажатый в клюве мёртвого ворона, упал ему в ладонь. — Бедный парень. — Побогаче многих нас будет, — кивнул Сила, устремив взгляд в огонь. — Ты осторожно с ним. Кто он и откуда теперь уже никто не скажет. — Я... Я ему заместо отца стану, — Афанасий решительно сжал перстень Бабогуровых. — Как ты мне, осиротевшему стал, помнишь?       Сила резко обернулся к любовнику, колко прищурился и скрипнул зубами: — Смотри у меня. Застану вместе — по ветру пущу, Фоша. И с девкой тоже не изволь путаться так, чтоб я знал. Вием заделаешься — твори, что хочешь. А пока я жив, у моего плеча будь. Вот и весь тебе мой наказ.