Чернобог

1831 год, февраль. Люжан, Фретция.       Присланные намедни Мстиславом духи сообщили Берзарину: всё свершилось, как и задумывалось, только вот — рано. Слишком рано для человечьего младенца. Спустя всего семь месяцев супротив девяти положенных. И это заставляло Афанасия стучать зубами от боязни за содеянное, за результат их с Митей тёмного чародейства. «Сам таким же родился у отца, недоноском, — подсказывал ум, пока ветрогон, сломя голову, мчал во Фретцию. — И ничего. Вырос рассудительным колдуном. И сын вырастет. Обязательно вырастет, уж постараемся на сей раз род не осрамить».       На душе с каждой проделанной верстой становилось всё более неспокойно. Тревожно и пасмурно, как в штормовом море, над которым нёс Афанасия верный Джермаль. Граф почти не замечал на лице брызг солёной взвеси, погружённый в тяжкие раздумья. «А вдруг на пса похож? Если с хвостом да в шерсти весь, уродец, как его предъявить Силушке? Нет. Коли не вышел хоть в чём Берзариным, велю утопить его, кутёнка неугодного, чтоб не мучился сам и мои седины не позорил».       Тут же рассудок ковырнула совесть: «А чем твой сын провинился, что ты по легкомыслию не от матери человеческой, а от сучки его зачал? Ещё одну безвинную душу готовишься загубить во спасение, якобы, чести — мерзавец ты, Афанасий, мерзавец и подлец, и больше тут сказать нечего!»       За пазухой была надежно укрыта передачка Мстиславу: родовой перстень Бабогуровых. Афанасий прикидывал, как сообщить мальчику страшную весть о его круглом сиротстве, но надеялся, что и слова отыщутся, и вайкут сможет пережить потерю.       Дабы не затягивать пребывание в едва утихшем после краткой, но бурной революции Люжане, колдуны встретились там же, где простились — у катакомб. Афанасий обещал себе держаться стойко, но, завидев коренастую Митину фигурку с кульком в руках, чуть не осел с подкосившихся ног на булыжники грязной мостовой. Митя был без шапки и коротко острижен. Он подошёл к графу и с хмурым, торжественным видом протянул ему куль. — Я попросил духов напоить твоего сына парным молоком. Он спит, — отчитался Мстислав.       Афанасий, внутренне дрожа, как осинка, принял теплое тельце, завёрнутое в шаль. От движения ребёнок закряхтел и зашевелился, Берзарин со страху чуть не обронил его, но спохватился и крепче прижал к груди. Из шали донёсся недовольный, но вполне человечий писк, перешедший в пронзительный, громогласный плач. «А он крепок, — определил Афанасий, сжимая сына. — Стрибог, дай мне сил взглянуть на него! В конце концов, это просто младенец. Просто ещё одна живая душа».       С такой мольбой Берзарин выпутал личико ребёнка из шали, заставил себя хоть вполглаза глянуть на него и обмер. Черноволосый, чернобровый, с чёрными пушистыми ресницами, сын оказался крохотной копией Афанасия и его предков. «Берзарин! Как есть, Берзарин!»       Мальчик уставился на отца невозможно светлыми, точь-в-точь как у фретцийской гончей, очами, и перестал плакать. Афанасий на секунду забыл, как дышать, сражённый и редкой красотой младенца, и тем неизъяснимым, благостным ликованием, которое принёс ему один только сыновний, не до конца осмысленный взгляд. «Она хотела назвать сына Грегуар», — припомнил Берзарин, любуясь дитём. — Григорий, — робко позвал граф. — Гришка. Гришенька.       Ребёнок, глядевший всё так же пристально и настороженно, вдруг на секунду насупился, а потом заулыбался беззубым ртом — тоже как-то лихо, точно проказливый щен, и Афанасий не смог не ответить ему тем же. «Красавец мой, — заполошно запрыгало сердце, — какой же красавец».       Воображение охотно нарисовало графу их совместные полёты, как только сын окрепнет, их галоп наперегонки в полях, первый бал, на котором Афанасий покажется с Григорием, первый шабаш. «Подниму, вскормлю, пусть хоть даже кровью, всю душу вложу, всё умение передам, — метался разум. — Гришенька, сынок. Кутенька мой. Род мой, кровь моя».       Афанасий, смущаясь предугаданной Вием, но столь внезапно нахлынувшей отеческой любви, легонько приложился губами ко лбу сына и устроил его на руке, счастливо глянул на Митю, сморгнул слёзы умиления. Потом вспомнил о Богуславе и, омрачившись, тяжко вздохнул: — Митя, твой отец... — Я знаю, — сдвинул брови вайкут. — Духи сказали и... Улу Тойон просил плату за него. — Бабогуров мотнул стриженной головой на младенца. — Забрал бубен. Волосы. И запретил мне призывать его в этой жизни. Он гневался на нас, но я сумел его упросить, Афоня-ойун. — Боже-Стрибоже! — возопил Афанасий, будто ледяной водой облитый. Григорий на его руках, чуя волнение отца, расплакался. — Тише, ч-ч-ч... Да как же, Митя? Зачем ты пошёл на это? — Слово, данное шаманом, священно, — отрезал вайкут. — Я обещал тебе помочь, и вот цена моего обещания. Отдай перстень. — Он протянул руку, и Афанасию ничего не оставалось кроме, как передать реликвию рода воронова. — И... — Митя осёкся. — Это не всё. Улу Тойон не стал говорить всего. Он говорит только то, что хочет и таит многое. Но я понял — нам ещё придётся откупаться за обряд.       Афанасий, полуживой от страха, во все уши слушал Митину жуть. Вайкут зажмурился, сжал кулаки, собираясь с духом, и дрогнувшим голосом попросил: — Помоги мне прижиться у вас, в Балясне. Я один на свете остался, Афоня-ойун. Один-одинёшенек.       Он исподлобья, неуверенно глянул на Берзарина, и граф, держа одной рукой родного сына, другой притянул к себе и крепко обнял Митю. — Что же мы натворили с тобой, Митюша, — прошептал в вороную макушку старший из колдунов. — Что же теперь будет? — Выберемся, Афоня-ойун, — бормотнул Мстислав. — Как-нибудь да выберемся.