Чернобог

      Тимофей Берзарин сделал глубокий вдох, проснулся и пожалел об этом. Его подташнивало после наркоза, в ноздри были запихнуты кислородные канюли, тело казалось слабым и не своим, а первая попытка подняться обернулась болью в травмированном плече. Сквозь полумрак роскошной спальни Тим осмотрел повязку и немного — ровный шов под нею. Мраз поработал на славу. По крайней мере, пальцы после вчерашнего шевелились куда лучше. — Это хорошо, — шепнул вслух Тим, откинувшись на мягкую подушку и вяло пялясь в лепнину на потолке. — Я пойду с ней на свидание. — Пойдешь, рил ток. — Дверь к нему в комнату распахнулась от толчка ногой. На пороге появилась Яхонтова с улыбкой пин-ап девицы и большой плоской коробкой на ладони. — Тётя Саша, — зарумянился Борзой и повёл ноздрями. — Пахнет вкусно. — Несу тебе донацию, — игриво прищурилась Яхонтова и развязала тесёмки на коробке. — Пицца, — угадал Тим. — Суперпицца для супербоев. — Саша, не церемонясь, зацепила себе горячий треугольник и вкусила подарок для Тима. — М-м-м, ананасы, моцарелла, орегано. Децл, на твоём месте я бы не обламывалась. — Ох, тёть Саш, — поморщился Тим. — Боюсь, вырвет. — «Никто у тебя не вырвет, все свои», — поддразнила его Саша фразой из анекдота. — Хомячь. — Спасибо, — Тим потянулся за куском и скоро понял, что одним не обойдётся. Пицца и впрямь оказалась что надо. — Тёть Саш, мобильник выдашь? — На столешницу обрати внимание, — не переставая жевать, фыркнула Яхонтова. — Да. Приговор подписан. Но без моего сигнала ухом не веди. Там не всё так гладко. — Гладко, — хихикнул Тим, осматривая плечо. — Твоя невозмутимость впечатляет, тёть Саш. Просто обзавидуешься. — Яхонтовская нервная система. Адамантовые тросы, беби, — похвалилась ведьма. — Мне бы так, — пробормотал Тим. — Вынесешь с моё, заимеешь, — его одарили насмешливым прищуром. — Короче, ты всосал. Без отмашки не дэшить. — Может, назовёшь уже его имя? — пристально глянул на неё Борзой. — По-моему я заслужил. — Да изи, — почти со скукой отозвалась Саша и бросила Тиму в грудь белый конверт подписанного приговора. — Он один Велес не под ним живёт.       Встала и, прихватив ещё кусок пиццы, ушла. Тим остался в комнате один с заветным конвертом в руках. Съеденное лакомство подскакнуло к горлу едким комком, в глазах потемнело. Всего лишь приговор, один из многих, вскрытых и озвученных Борзым за долгий срок службы. Но конкретно в этом заключалась тайна всей его жизни. — Смелее, — сказал себе Тим. — Ты должен его узнать.       Он решительно надорвал конверт и пробежал глазами бумагу, содержавшую вполне достаточное основание для смертной казни. Убийство, убийство, убийство, вторжение, покушение. Послужной список впечатлял. Имя тоже заставило Тима удивиться.       Бабогуров Истислав Всеславович.       Он о таком и не слышал, хотя фамилия, как балясненскому колдуну, была Берзарину знакома. Этот неизвестный Истислав, судя по всему, намекал на принадлежность к роду ворона, колдунам-стрибогам, которых в своё время извёл под ноль Малюта Яхонтов.       Извёл-то извёл... Только вот как извести чернобога?       Род ворона. Жгуче-чёрные, полные фанатичной решимости глаза. Как у того парня с Качурки, по милости которого Тимофей Берзарин о прошлой осени угодил в каменный плен. Челти Айваседа, он же Славик Воронов тоже кричал, до того, как самолично вызвал оползень, что род ворона не может быть подкуплен. Что за вороновыми крыльями простирается вся Свирь, и ему не суждено сгинуть.       Что, если не Челти, то за Борзым придёт его отец. Только вот, какого чёрта на Шабаш опять вломился Челти? Борзой узнал его даже в облике духа. Узнал и двоих других, которым не удалось уйти от его косы во второй раз. Тогей и Атэк. Старые мёртвые друзья.       Предположение, что тётя Саша знает куда больше, чем он, плавно перерастало в уверенность.       Тим сложил конверт. В смятённых чувствах взял со стола мобильник и стал листать новостную ленту. Всё-таки, обрушение крыши ресторана — событие экстраординарное. Многочисленные видео с места катастрофы раскрыли инцидент полностью. Для глаз дичков крыша просто просела и обвалилась. Борзой же видел другое. Как мужик в клетчатом костюме с рассечённой головой и удивительным луком влетел на ужасном духе в стеклянный купол, чтобы скрыться от преследующего его Тима. Спустя несколько мгновений он оттуда так же и удрал, пока Борзой замешкался внизу — восточное лицо с угрожающе-чёрными глазами сияло кровавыми потёками и торжеством.       Маньяк. Маньяк в клетчатом.       Тима затрясло от бешенства. Он моментально вспомнил Эдуарда Геликовича из детства и то, что потом с ним приключилось.       Интересно, все маньяки носят клетчатое? — Я доберусь до тебя, не сомневайся, — шепнул Тим.       Но как, чёрт возьми, там оказалась Света?       Борзой понял из новостей, что в ресторане проходил фуршет по случаю завершения сессии Фонда Всемирного Наследия. А Света писала, что собирается выступить там с докладом. Пазл постепенно выявлял целостную картинку. Тим ткнул ссылку на сессию Фонда. Его девушка с Качурки высветилась на первом же новостном сайте: что-то горячо вещающей у микрофона. У Светы горели глаза, сияли волосы в огнях софитов, и что там говорить, она лучилась, как звезда. Тим на секунду залюбовался Светой, читая дословный текст её речи. Он перепечатывался от сайта к сайту и грозил стать манифестом поколения на ближайшие годы. «В последующем интервью Светлана Касаткина поблагодарила своих наставников и особенно — Илью Айвазова, который вложил много сил в признание качурских мегалитов охраняемым объектом, — говорилось в статье. — Доктор исторических наук Илья Айвазов присутствовал на сессии Фонда Всемирного Наследия, однако предоставил право выступления ученице, чем немало удивил комитет».       От следующих фото Борзой чуть не потерял сознание. Он машинально выдрал из ноздрей мешавшую кислородную канюлю и листнул альбом дальше и дальше. Клетчатый мужик пялится в камеру, установленную на тот самый лук, твою мать! Клетчатый гад обнимает и держит за руку Свету. Клетчатый враг с бородавками на тёмном лице скалится журналистам, а та фигня, из которой он потом соберёт оружие, уже болтается у него на плече.       И он идёт за Тимом. Хладнокровно улыбаясь. «Он один Велес не под своим именем живёт», — подсказала тётя Саша.       Тим затрясся в исступлении, стараясь справиться с собой. — Твою мать, — тихо лаял Борзой. — Ублюдок. Враг. Предатель. Предатель...       Матово-чёрная «Хонда» будто наяву выкатила на перекресток и встала сбоку от мотоцикла. Блестящие дождём заграждения на проспекте. Приспущенное стекло. Розовый манжет рубашки, такая же розовая купюра в смуглых пальцах. Понимающие и мудрые, пронзительно-чёрные глаза. «Эй, парень. Держи». «Ну, упрямец. Видно же, что ты хочешь есть. У всех бывают сложные времена. Бери».       Да, спасибо. Держи стрелу в плечо исподтишка, ублюдок, мать твою.       Желание написать Snow Crow, высказать ему всё, что думалось, бросить вызов на битву прямо сейчас было почти бесконтрольным. Лишь тёти Сашин запрет удерживал Борзого от расправы с тем, вторым. Тим то бросал телефон на одеяло, то хватал его снова, чтобы вновь увидеть макрофотографии Айвазова. Капот его матовой машины с пригревшимся Сидором, ягоды и мхи Качурки, умопомрачительные таёжные и тундровые рассветы. Потом Борзой, как псих, лез в новостную ленту и подолгу смотрел в скуластое смуглое лицо с высоким лбом, во внимательные жгучие глаза, в которых сколько ни искал, не находил ничего злобного или порочного.       Как у проклятого Эдика. — Враг, — роняя слёзы обиды и разочарования, шептал Тим. — Ненавижу. Как ты мог. Враг.       Невольно на память пришли строчки чужих стихов, исполняемых под гитарный риф монотонно и безжалостно, как смертный приговор. «Мне нужен враг, чтоб обрести покой, чтоб все бессмысленное стало объяснимо, чтобы роняло искры за моей спиной пожара ненависть — черное огниво. Мне нужен враг, чтоб можно было жить спокойно, зная, что он где-то рядом. Чтоб день со днем сшивала злобы нить, чтоб ложь гремела взорванным снарядом. Мне нужен враг, чтоб был таким, как я — безжалостный измученный подонок; бутылкам отбивающий края, слабеющий от старости ребёнок...»¹