Чернобог

1856 год, август, Балясна. «Мой бесконечно любимый друг. Пишу Вам из тенистой апельсиновой рощи, отведав с чаем земляничного «варенья», что вы намедни прислали. Духи донесли его в целости, и спешу признать: новый сбор этого лета — воистину пища богов. В каждой ложечке чувствуется не только тепло родившей его далёкой земли, но и вашего близкого мне сердца, милый друг. Я порой мечтаю, как было бы хорошо оказаться у вас и собирать вместе с селянами спелые ягоды для заготовок. И, дабы пробудить в вас не менее приятные грёзы, высылаю в ответ другой сорт мармалада — апельсиновый. Искренне надеюсь, что вы оцените его вкус и ощутите ту бесконечную привязанность к вам, коей полнится моё верное сердце. Ах, Тимоте! Право, мне в иные дни до постыдного неодолимо хочется сорваться с места, расправить крылья и в стае ласточек лететь к вам в вашу северную и суровую страну, где только и возможно было бы мне найти приют на вашей груди. И отчего дань благоразумию столь высока в современном мире? Не чересчур ли мы благоразумны, и за ворохом приличий и пристойностей не упускаем ли мы истинно важного? Я не могу не размышлять в вольное от предсказаний время о том, что любовь человеческая своей неумолимостью подобна смерти. Но если уж нам дано любить тех, кого нельзя, то не верно ли, что их одних и нужно? Их одних только и стоит. Моя любовь к вам подобна птице в силках. Она жива и дышит, и стремится на волю, и только обязательства перед вами же не дают ей вызволиться из силков благоразумия. И обязательства эти — плод той же моей необъёмной любви. Но я ни в коем случае не виню вас в её столь долгом сроке. Отнюдь, я благословляю вас и то правдивое, верное чувство, что держит меня живой и сочувствующей всем и вся. Это исключительно ваша заслуга, Тимоте. Я не устану благодарить вас и Небо за бесценный дар первой любви, принесённой мною через всю жизнь. С такой благодарностью и крепким поцелуем передаю вам горшочек оранжевого «варенья». Ешьте «на здоровье», любовь моя, и не откажите в милости вспоминать обо мне почаще. Жду вестей. Ваша и только ваша, Анна-Луиза Берзарин».       Афанасий Фёдорович, не в силах перестать улыбаться, прижал влажное от слёз письмо к груди и тут же предусмотрительно огляделся. Дверь кабинета Вия Балясны была надёжно заперта, и никто бы не застал его таким очарованным дураком, каким он сейчас себе виделся. Да и пускай! Можно же в скупые минуты уединения позволить себе отдаться чувствам, которые, вопреки ожиданиям, пережили столькие годы разлуки. Аристократически-изящные пальцы графа с длинными, аккуратно подпиленными ногтями бережно убрали послание в резную шкатулку к нескольким дюжинам таких же голубков любви и перевязали красной ленточкой. Задвинули ящик обратно, открыли горшочек с вареньем. По строгой, но изысканно обставленной комнате разлился соблазнительный аромат цитрусов. — Попьём с чайком и сдобой. — Берзарин счастливо вздохнул и присмотрелся к глиняным бокам горшочка. На одном виднелся отпечаток женских губ, проделанный помадой. — Ах, затейница, — трепетно проворковал граф и коснулся того места своими губами, будто целуя далекую подругу. — Тятенька! — противно пискнуло под половицей. Афанасий вздрогнул и одним мигом спрятал подарок за пазуху. — Тятенька, что это вы за черепки лобызать изволите?       Перед Берзариным, хитро посмеиваясь, возник сын. Кудрявая голова с горящими озорством светло-серыми глазами таращилась на отца из-под тьмирьского паласа. Афанасий раздул ноздри, догадавшись, что Гришка снова обернулся мышью, чтобы застать его врасплох. — Да будет тебе известно, кутенька, что подглядывать за старшими — гнусное дело, — отчитал сына граф. — А уж приличному колдуну через раз становиться мышом ради таких бессовестных затей — и подавно! — Полноте, тятя. — Григорий в охотничьем платье и высоких сапогах вывернулся из-под паласа и, покачиваясь в воздухе, примостился в кресло напротив отцовского стола. — Я не из дурных побуждений. Скука донимает, — Берзарин-младший широко, вальяжно зевнул, демонстрируя белые, острые зубы и закинул ногу на ногу. — Не научить мне тебя приличиям, басалай, — отец, как всегда, в шутку проворчал на сына, а сам залюбовался им и его норовистым, дурным характером. — Что охота? — Травили зайцев, — повёл собольими бровями Григорий. — Одного Алдан прижал, двух подбил Архипка, а самого крупного я задавил. — Он чуть оттянул ворот сорочки и перепугал отца свежими царапинами от заячьих когтей на шее. — Боже-Стрибоже! — тот потянулся к сыну с платком. — Ты опять за своё! На что тебе свора? Ты дворянин, Григорий, а не дикий зверь! — Ох, потеха от вас, тятенька! — Гришка отвёл отцовскую руку. — Я и сам не знаю, что меня побуждает к тому, но, когда дичь сбегает, я как с цепи срываюсь. Жажда крови, не иначе. — Юный граф мечтательно уставился на гобелены со сценами псовой охоты, украшающие стены кабинета. Афанасий нахмурился и сын, видя это, прикрикнул: — Ну что вы надулись, как мышь на крупу, тятенька! Это пустяк, колдуны и большие мерзости себе позволяют, сами знаете. — Григорий поднялся и потянулся. — Если хотите, можете считать, что я принёс вам добычу. Это ведь неплохо, как мне кажется?       Не обращая внимания на осуждающий взгляд отца, Григорий прочесал смоляные кудри пятерней. — Устал я, тятенька. И скучно всё, и устал, не возьму в толк, как так случается. Нет ли занимательных новостей? — Нет, кутенька, — Афанасий перебрал в уме всё, что знал. — Разве что Багурка возвращается из Свири, на днях будет в столице. — Вот уж новость, так новость, — съехидничал Григорий. — Хоть бы его, образину грязную, носило ещё сто лет по глухомани, экая важность! — Что ж ты так о крёстном, сынок? — возмутился Афанасий и даже привстал из-за стола. — Ха-ха, крёстном? — вполоборота бросил юный граф. — Тятенька, не стоит мне о том всякий день напоминать. — И чем тебе Мстислав не угодил, Гришка? — в очередной раз из многих вопросил Берзарин. — Да ну его, желтомордого. Тоже мне, князь! — услышал он уже с той стороны двери. — И не поймёшь, все ли у него в роду людьми были. То ли на пса похож, то ли на твою ручную мартышку. — Григорий! — разнеслось по особняку Вия гневное. — Что — Григорий? — в ответ долетело до отца с чародейским сквознячком. — Странно, что мы, колдуны благородных кровей и безупречной родословной, якшаемся с дикарями из лесной чащобы.       Афанасий застонал и утомлённо прикрыл глаза рукой. Бывали дни, когда сын становился невыносимым, и от чего зависел его настрой, никто не мог предугадать.       Как только исчез сын, перед графом явился, кланяясь, Ермолай. — Что, дружок, какие дела? — насторожился граф. — Старая кобыла опять дохает-с, барин, — пожаловался Ерёма. — Всю ночь мучалась, болезная. Зной донимает-с. Молодой барчук велел её кончить, а у меня рука не поднимается, — синий дух потупился. — Я к вам. — Ох, Гришка, — граф, сокрушаясь, прижал пальцы к переносице. — Так что Ночка-то, барин? Чего велеть? — Кликни Марфу, — кивнул Афанасий. — Ай, будет, сам кликну! — переменил он решение мгновенно и слетел в окно в облике скорого ветра.       До Грибова было рукой подать, но вот где носило Столетову, колдун не знал. Во дворе ведьмы не отыскалось, только её дочь, Аграфена, прелестная, как незабудка, разрумянилась и прикрылась рукавом от пыли, когда перед ней развихрился барин. Девица намывала морковь в бадейке. — Груняша, матушка дома? — осведомился граф. — В соседнее село отлучилась, Афанасий Фёдорович, — с поклоном ответила крестьянка. — У Авдошки Лыковой ногу раздуло от гадючьего укуса. — Эх, досада! — воскликнул Афанасий. — А что стряслось? Может, я пособлю? — Да... Кобыле моей старой худо стало, — поведал граф. — Той, фретцийской? — Аграфена прищурила голубые глаза. — Ей самой. Хрипит, бедная. — Будь я такой старой лошадью, я бы тоже хрипела, — Столетова-младшая убрала под платок выбившуюся пшенично-золотую прядь. Граф невольно улыбнулся и потупился, смущенный её красотой. — Коли хотите, я с вами слётаю, — она вытерла руки о передник. — Уж не ведаю, как справлюсь, а помочь скотине надоть. — А и полетели! — обрадовался Афанасий. — Не поможешь, так поучишься. Матушка тобой довольна будет.       Аграфена коротко кивнула и убежала в избу за травками. Вернулась с котомкой, потянула ручонки к графу. — Боюсь я полётов, но так скорее выйдет. Времени терять нам негоже.       Берзарин засмеялся, подхватил юную ведунью, как былинку, и умчал к поместью.       Ноктюрналия доживала свой век в сытости и любви, но вот в последние годы одышка, особенно по жаре, стала всё чаще донимать старую лошадь. К тому времени, как стрибог доставил дочку ведьмы к конюшне, Ночка обливалась потом и пыхтела, что твои кузнечные меха. Аграфена, не церемонясь, заняла кухню и принялась стряпать терпкий отвар из солодки с анисом и плющом, а Берзарин велел разжечь самовар и накрыть на стол для чаепития с дорогой гостьей. Горшочек апельсинового мармалада занял почётное место среди чашек и подносов с лакомствами. Когда лечебный отвар поспел и остыл, Аграфена слила его в крынку и поспешила обратно на конюшню, поить страдалицу. Граф увязался за ней и с интересом наблюдал, как ведунья уговаривает бедную лошадь выпить пахучую жидкость. — Ночка, тебе полегчает, — Аграфена упрямо ходила за кобылой с крынкой, пока та недовольно отворачивала морду и фыркала. — Тебе надобно это выпить, а то околеешь, трупёрда ты дуболомая!       Видимо, юной ведьме не хватало ещё материнской силы на дар убеждения. Но в конце концов настырная деваха зажала кобылу в углу денника и вынудила выпить снадобье. Афанасий, облокотясь на дверь денника, почувствовал толчок в плечо — рядом встрял, растянув паскудную гримасу от уха до уха, Григорий. — А она недурна собой, эта чернавка, — услышал отец тихое замечание сына. — Сама крепкая, как лошадка, и щёчки — кровь с молоком. А, тятенька? Хороша Марфуткина дочка? — Хороша, да не про твою честь! Окстись, Григорий! — возмутился Афанасий. — Ведьма она! Да и... Ни к чему быть душегубом. — Как ни крути, а наследника роду из кого-то вынуть придётся, — сын не сводил бесстыжих глаз с широкого гузна Столетовой. — Придётся, тятенька. Ты же загубил ту Ирондель, с коей тебе и лошадь до кучи втюхали. — Ну и что с того, — поджал губы граф. — А и ничего, и живёшь, не тужишь. — Гришка возник перед Аграфеной в миг, когда она выходила с пустой крынкой из денника. Навис, вытаращил избела-серые глаза, зажал в дверях до испуганного писка. Потом рассмеялся в лицо, выпустил, проводил бегство долгим, хищным взглядом. Девица, застыдившись, шмыгнула вон из конюшни и потрусила к поместью. — Гриша, что за наглость! — бросил потешающемуся сыну Берзарин и устремился за ведьмой. К воротам уже подходила сама Марфа. Завидев мать, Аграфена встала столбом и приветственно улыбнулась. — Здравствуй, матушка. — Вижу, справилась ты, дитятко, — прозорливо молвила старшая ведьма. — Кобылу спасла, одобрение моё заслужила. А ты что, Афонька, грозный выскочил? Али не рад мне? — Рад, Марфутка, любезная, что ты, — сменил гнев на милость Афанасий. Покосился на Григория — тот опёрся плечом об угол конюшни и всё так же нагло скалился на ведьм. — А идёмте чаёвничать? — предложил граф. — Когда ещё заглянете. — Через три дни заглянем, — сказала Марфа. — Когда кобыле опять худо станет. А опосля только в зиму жди. Ну тут уж ей срок придёт. — Вон как, — опечалился граф, всё косясь на сына. — Не обессудь, касатик мой, не обессудь, — определила Марфа и приобняла дочку, украдкой, с интересом глядевшую на шального молодого барина. — Коли родиться изволил, то обязательно когда-нибудь помрёшь.