Чернобог

1856 год, август, Балясна. — Барин, Мстислав Богуславович прибыли, в кабинете ожидают-с! — Багурка! — Вий Балясны возрадовался и поспешил встретить дорогого гостя. — Гришка, Митюша приехал!       Развалившийся с книгой на тахте сын удостоил сие известие вздёрнутой бровью и не более.       Афанасий не видел, как добрался до его имения Мстислав, но знал наверняка — на духах. Митина способность договариваться с духами всегда поражала Берзарина так же сильно, как и его полное неумение летать и колдовать как-то иначе. Впрочем, глава рода Бабогуровых не расстраивался из-за своих невеликих талантов. К дате их с Афанасием двадцатилетнего знакомства он объездил с учёными изысканиями практически всю Свирь, пожалуй, уж кроме совсем северных её углов, где жили дикари совершеннейшие. Афанасий гордился воспитанником и его тягой к наукам. В нём он видел кровь и дух покойного Богуслава и радовался, что Митя продолжил семейное дело прославления отечественной археологии.       Итак, граф Берзарин застал князя Бабогурова у себя в кабинете рассматривающим холодное оружие — отчасти привезённое им же из разных странствий, отчасти — собранное Вием и его предками. На смуглой ладони Мстислава Богуславовича поблёскивал фамильный адамантовый меч Берзариных, с коим сто лет назад Яков Викентиевич умудрился одержать победу и отстоять Вийство в Битве Ветров. Заслышав Афанасия, Мстислав сузил глаза в щёлки и заулыбался. Граф с довольством отметил, что известный путешественник ради встречи с ним удосужился переодеться в приличное платье. Колдуны со смехом обнялись. — Митюша, брат! — Рад тебе, Афоня-ойун.       Мстислав выглядел обласканным солнцем и свирскими буйными ветрами, от его вороных волос несло дымом костров и хвойной смолой, а во взгляде читалось присущее всем жителям таёжной глуши хладнокровное благодушие, благодушие, впрочем, весьма и весьма обманчивое. — Ну как? — Берзарин потряс вайкута за крепкие плечи. — Как съездил, Митя? — Я всё тебе привез, — не откладывая дело в долгий ящик, сообщил Бабогуров и указал взглядом на саквояж у письменного стола. — Ой ли! — ахнул Афанасий. — Ну, Митюша, удружил! Трудно пришлось?       Мстислав, не желая отчитываться, многозначительно двинул головой и, раскрыв сумку, протянул Вию выделанные кожи с письменами да пару странного вида амулетов из кости. — И что же? Правду говорят, что колдунам можно не только силу запечатывать в ценностях, но и... Любовь свою ли, кручину, или чужую смерть? Митя слегка улыбнулся и кивнул. — В одном — храбрость, в другом — удача, а как содеять своё — прочтёшь на кожах, Афоня-ойун. — Великолепно, Митя! — похвалил Афанасий. — Будет чем занять Памятова. Пущай переводит. — Только не увлекайся. — Мстислав свёл глаза к играющим зайчиками хрустальным светильникам. — А то подобные чары от частого применения гневают богов. — Когда бы я хоть чем увлекался! — возразил Афанасий, горящим взором проходясь по закорючкам письмён на мёздрах. — Тебе виднее.       Граф, было, усмехнулся, потом призадумался и спросил: — А что сталось с теми, кому принадлежали эти храбрость и удача? — Они теперь твои, — ровным тоном отвечал Мстислав. — Одно скажу: по-доброму их отдавать не пожелали.       Афанасий замер на месте, коротко вздохнул и заметил: — Хвала Небу, ты не враг мне, Мстислав Богуславович. — Хвала Небу, и ты мне не враг, — блеснул узкими глазами вайкут. — Именинному балу быть до моего отлёта? — Обижаешь! — укорил воспитанника Афанасий. — Я как раз рассылаю приглашения! И уж поверь, на сей раз я тебя перетанцую, мил друг! — Это утверждение и не более, — с вызовом заявил вайкут. — Не думай, что я настолько одичал, чтоб позабыть фигуры кадрили. А уж в стойкости моей не тебе и сомневаться.       То была чистая правда, хоть Афанасий и презрительно скривился на столь громкое заявление. Мстислав единственный из колдовской братии мог бодрствовать ночь напролёт, не пропуская ни одного танца и тоста. Берзарины, отец и сын, всегда норовили посоперничать с ним в умении держать себя, но так и не смогли доселе перетанцевать Мстислава и перепить его, что неизменно вызывало в Григории приступы жгучей зависти. Афанасий, думая о предстоящем бале, вспоминал бедного Дёмушку, что отлетел к Стрибогу той зимою. Вот бы Тиронов явился из Невгорода и опять принялся задираться или спаивать колдовской народ! Но к несчастью и немалому сожалению для всех, тот был убит на дуэли. Причём — с сыном приснопамятного барона де Труа!       Кто мог знать, что юнец-семаргл вырастет мастером фехтования и явится за океан лишь ради единственного поединка с убийцей своего отца? И кто мог знать, что он отважится осуществить задуманное, скрестив шпаги с одним из лучших бойцов своего времени? Не знал этого Демьян Максимович, не знал и Афанасий. Берзарину рассказал о гибели отца Борис, и также поклялся отомстить де Труа.       А Марфа Столетова на те перипетии махнула рукой и сказала, что кровь тянет за собою кровь, а ненависть порождает ненависть. И конца тому может вовек не статься, если кто-то один не одумается.       Но где уж Борьке было слушаться какую-то там юродивую крепостную, коли у колдунов ни зло, ни добро не на вере?       А на вере только одна лишь сила.