Чернобог

      Афанасий Берзарин, так же как в молодые годы, обожал званые вечера и танцы. А особенно когда колдовской народ Балясны собирался у него в имении. Чародеи знали, коли быть шабашу у Вия, обязательно готовь бальный наряд. А тут ещё и повод подошёл торжественный: день рождения главы города и одновременно день обретения им сего высокого статуса. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Афанасий получил из рук умирающего Силы Добрынича пряжку Вия, и по сию пору колдунам не в чем было упрекнуть их верховоду. Вдумчивый и учтивый, участливый и осторожный, благоразумный и милосердный — граф Берзарин многим приходился по душе. А те, кто его недолюбливал, скорее, делали это из зависти или ревности, взять хотя бы Луку Силовича. В отпрыске яхонтовской династии, несмотря на его усердное служение Берзарину, то и дело угадывалась неприязнь к Афанасию, и всем было ясно почему. Передача власти состоялась при нём: Лука лично присутствовал при том, как разбитый внезапным параличом отец передал Вийство рыдающему у его постели Афанасию. Как немощная рука с синим перстнем протянула заветную пряжку фавориту в обход родной крови. А самому Луке досталась лишь родовая мощь и бремя продолжателя династии промышленников. Но оспаривать отцовское решение Лука не рискнул: об Афанасии ходило слишком много жутких слухов, вроде того, что тот накрепко связан с не самыми безобидными сущностями, а уж его воспитанник, смуглый вайкут Бабогуров, и подавно.       Итак, Афанасий поправил бант и край белоснежной жилетки, поймал на себе недружелюбный взгляд исподлобья. Лука Силович крутил на пальце отцов сапфир и молчал в стороне от празднества. Григорий, стоявший вровень с отцом, усмехнулся и шепнул тому на ухо: — Стоило покойному Вию своего сынка Сычом назвать. А что? Сыч Силович ему идёт куда лучше, чем Лука-Лучезарный. — Гришка, — Берзарин позабавился сыновней остроте, но постарался благодушно кивнуть Яхонтову — тот немедля подобрел в лице и отозвался покорным и уважительным поклоном, — не та страшна собака, что лает, а та, что из-за забора тишком караулит, заруби на носу. Яхонтовы коварны, это ведомо всем, и тебе должно не забывать, когда примешь власть. — Всё-то вы, тятенька, о собаках в последнее время молвите, к чему бы? — пристально сощурился на отца Григорий, показал в улыбке острые клыки. — То ли снятся они вам, так не будучи Марфуткой Столетовой скажу — то к предательству. Так что, наказ в осмотрительности себе и припишите. А я с Лукой дружен поболе, чем вы с Багуркой. — По части порчи девок дворовых вы обрели союз, так верно, — не преминул задеть сына Афанасий. — А и ты гляди, кутя, не попади впросак. — Уж не беспокойтесь, тятенька, Лука да я хорошо скрываем свои грешки. От дворовой я наследника вам не принесу, — хмыкнул Григорий. — Не будь она, разве, Грунькой Столетовой. От неё можно бы. — И думать забудь, — скрипнул зубами в приступе бессильного гнева перед сыном Афанасий. — Тем, что вы там скрываете, не бравировал бы ты передо мной. Узнаю, что ещё кого загубил, тела лишил, самого отправлю, знаешь куда? — И куда же? — вызывающе вскинул брови Григорий. — Куда же, тятенька, вы отправите своё ненаглядное дитятко, свою кровиночку? — В Свирь сошлю. С Багуркой, клещей кормить, дабы поумнел ты да пообломал зубья об тайгу! — ткнул захохотавшего сына пальцем в широкий лоб Берзарин. — От тоски по мне сами и сгинете, — последовал самоуверенный ответ, а затем Григорий за руку утянул отца в кадриль, где также очутился в супротивной паре упомянутый Мстислав Бабогуров.       Вряд ли вайкут слышал перепалку между Берзариными, но встретил их слишком уж понимающей миной — будто стоял накануне рядышком и уши грел. Юная дама из пары Мстислава, выше его на голову, если не более, выглядела польщённой и радостной. Негласно Бабогуров считался лучшим танцором столицы, и оказаться с ним в паре считали за удачу многие барышни. Потому вайкут, вопреки не самой приглядной внешности, не знал отказа в партнёршах. Вот танцующие обменялись партнёрами, и, уводя Митину даму под ручку, Афанасий услышал, как ему бросили: — Я приготовил тебе подарок.       Расход, кружение по залу, перестроение и сближение. — Какой же, брат-колдун? — Имей терпение. Ждать недолго.       Афанасий догнал сына и взялся с ним за руки, не переставая отбивать танец. — Кутенька, Митя сюрприз обещал! — Ха-ха! — в своей обычной манере съязвил Григорий, — уж не Коня ли Трунянского он тебе из кургана приволок? — Ай, зачем ты! — мотнул головой отец и разошёлся со своей дамой, найдя руку Гришкиной.       Кадриль завершилась всеобщими апплодисментами, после чего Мстислав Богуславович поднял полную рюмку и попросил слова. — Я хочу выпить с вами за Вия, — начал тост Митя, и Афанасий расплылся от умиления, — за его здоровье и долголетие. Ты очень много значишь для меня, Афоня-ойун, я думаю, это тебе известно. И я очень благодарен тебе за то, что ты помог мне прижиться в Балясне, стать учёным. Каждый год я приезжаю из экспедиции, чтобы поздравить тебя и поблагодарить за участие в моей судьбе. Сегодня мой подарок будет не вещественным, но, смею надеяться, он всем колдунам придётся по вкусу. Как известно, колдуны не могут знать своего будущего. Но я пригласил на шабаш известную веталийскую сивиллу, и она готова погадать всем желающим на Таро. Сеньорита Лючана Ронделли, прошу любить и жаловать!       Колдуны одобрительно загудели, подняли кубки и бокалы — кто из чего пил, а Афанасий ощутил, как по его спине будто пробежала молния. Он застыл столбом, уставившись на парадные двери залы, едва успевая чокаться выпивкой со всеми желающими это сделать. Занавеси разошлись в стороны, равно, как и колдуны, пропуская почетную гостью в тёмном атласном платье. На её лице, скрытом под плотной вуалью, едва заметно поблескивало пенсне. И больше ничего нельзя было различить! Даже изящные руки по правилам бала скрывали перчатки, правда, не белые, а такие же тёмно-серые, как само платье и длинные — аккурат, чтобы ни полоски кожи нельзя было приметить под нарядом. Шлейф от изысканного платья струился за нею по натёртому мастикой паркету, а аромат духов заставил голову Вия поплыть: да, он оказался тем самым, который Афанасий подарил одной фретцийской ласточке в день её первого вылета в свет. — Тятенька, — потянул за руку отца Григорий. — Что с вами, вы бледны и холодны, как покойник! Не говорите, что смерть свою видите! — Вздор, — буркнул на сына граф и чудом взял себя в руки. — Я впечатлён. Видная дама! Что она нам напророчит, любопытно знать!       Лючана Ронделли попросила создать для неё нечто вроде шатра: духи-лакеи сивиллы незамедлительно соорудили над нею драпировку из плотных тканей, скрыв ото всех. Колдуны и колдуньи начали выстраиваться в очередь за новой забавой, Афанасий мельком видел, как Мстислав в стороне от общества уплетает за обе щеки пирожные и хитро косится на него. Граф сделал знак глазами вайкуту, мол, что ты такое сотворил, Митюша? Но Бабогуров лишь обтёр тёмные губы салфеткой и растянул в улыбке, посмеиваясь и ободрительно подмигивая покровителю, дескать, не робей, Афоня-ойун, ты же рад, признай это.       Григорий уже встрял в ряд и потирал руки, видно было, как ему не терпится узнать свою судьбу. Афанасий подумал о том, что бы устроил сын, узнай он, кто скрывается под вуалью, и мигом покрылся ледяной испариной. Наконец, пришла их очередь, Берзарин-сын юркнул за драпировку, и Афанасий понял, что ткань, привезённая сивиллой, обладает волшебными свойствами — даже стоя вблизи разобрать, о чём толкуют внутри шатра, было невозможно. Граф слышал похожий на лай голос сына и тихий, но сильный, как журчание бегущего в камнях ручейка, говор сивиллы. В конце концов Григорий что-то резко сказал и откинул драпировку — он вылетел от предсказательницы мрачнее ненастной ночи. Афанасий же, вместо того, чтобы ринуться утешать сына, замер, труся, у входа в шатёр. Потом сообразил, что выглядит в глазах шабаша неподобающе, и ценой неимоверного усилия заставил себя войти к сивилле.       Она сидела там, освещённая тусклым пламенем двух свечек, а перед ней на столике были разложены гадальные карты, веером, рубашками наверх. Золочёное пенсне снова блеснуло под вуалью, маленькая рука, обтянутая бархатом, театрально указала на ряд карт. Мягкий голосок с приятным акцентом повелел: — Выбьирайте вашу судьбу, сеньор. «И не более? — метнулись мысли. — Почему она не скажет, что рада встрече? И она ли это? Она ведь, она! Ясно, что она! Что же она не поднимет вуаль? Что же не взглянет на меня без заслонки?» — Что ж, — откашлялся Афанасий. — Сколько карт мне нужно вытянуть? — Одиннадцать. — Хорошо.       Афанасий прислушался к бою своего обезумевшего сердца и, уговаривая его успокоиться, подвинул сивилле поочерёдно карты из ряда. На краткий миг ему удалось тронуть мизинец собеседницы, и та, деликатно убрав руку, потупилась — это стало заметно даже в полумраке. Афанасий глядел на неё во все глаза и старался подметить каждое изменение в облике или позе. — Посьмотрим, чьто скажут нам карты, — кажется, голос сивиллы чуть дрогнул? — Посмотрим, — дохнул граф и по-дурацки заулыбался.       Она ловко перевернула то, что выбрал Вий, и стали видны картинки. — Вашим планам не суждьено сбыться, — опечаленно поведала сивилла. — Об этом говорит пьеревернутый Импьератор, вьидите? — она указала на карту. — Вам суждьено было в прошлом прьинять спонтанное правьильное рэшение, — она указала на рыцаря мечей и лежащего с ним рядом пажа кубков, — и как рьезультат вы получили явно важное длья себья хорошее извьестие. Афанасий отчего-то сразу подумал о рождении Григория. — Ви прьеодолели все прьепьятствия и вишли на ньекий новый уровьень, на чьто указывает Кольесница. Это... — сивилла запнулась и вздохнула, — тьяжко вам далос. — Да, очень тяжко, — согласился Афанасий. Она подняла на него лицо, и он сумел даже разглядеть под вуалью и пенсне, как дрогнули её длинные ресницы. Острое желание взять и скинуть эту проклятую штору с её головы чуть не овладело графом, но он одумался и заставил себя слушать дальше. — Сейчьяс вас чьто-то печьялит, — она пригладила двойку жезлов и сказала твёрже и с надеждой: — но у вас достаточно сил измьенить сьитуацию к лучшему. Вот, смотрьите, туз жьезлов. — Вот как, — пробормотал Афанасий, вздыхая, и потянулся к её руке. — Всё в наших силах, верно? — Всьё, чьто мы сами захотим измьенить, — качнулась вуаль. — В ближайшее же врьемя вас ждут суета и душевные качьели, и дабы разрьешить сложьившуюся сьитуацию, понадобьится уравновьесить силы, на чьто указывает карта Умьеренность. Дьесять кубков тут говорят об измьенениях в жизни, свьязанных с бльизкими льюдьми. А последняя карта, — сивилла показала Афанасию семёрку пентаклей вверх ногами, — означьяет ньеудачу, возможно опалу, огорчьение и крах.       Лючана Ронделли, замолчав, начала складывать карты в колоду, Афанасий догадался, что она больше ничего не намерена сообщить ему. Надо было срочно что-то предпринять, как-то развить беседу, которая не могла, попросту не могла окончиться за пять жалких минут! — Что же мне делать? — выпалил, едва соображая, Вий. — Что делать, чтобы избежать краха?       Она перетасовала колоду и протянула ему. — Снимьите карту, сеньор.       Вий подвинул часть стопки левой рукой. — Звьезда, — назвала картинку сивилла. — Вам... — она снова осеклась и лишь затем продолжила, — стоит позаботиться об исполньении собственных желаний и не оставльять их в угоду желаниям других льюдей, пусть даже самых бльизких.       Афанасий и без неё знал это. Часто Марфутка Столетова выговаривала ему: «Для всех ты, Афонька, сколь ни старайся, а не будешь сладок. Кому-то и солоно выйдет, дай Мать-Земля, чтоб не тебе». — Эх, — решился Афанасий. — А всё же, я ни о чём не жалею! О том, что было тоже не жалею. И судьбы своей не боюсь. Будь, что будет.       Он, силясь унять дрожь в пальцах, осторожно откинул вуаль с лица сивиллы и встретился с тёплым блеском её приветливых серо-зелёных глаз. Она улыбалась, губы её дрожали, пальцы в перчатках теребили колоду. На некогда бархатных щёчках проступили возрастные морщинки, но в русых волосах, заплетённых высокой причёской, не было заметно седины. Анна-Луиза Ирондель выглядела моложаво и свежо, чего Афанасий, увы, не мог сказать о себе. — Ну а теперь, — трепетно шепнул он, — расскажите мне, как вы живёте, дорогая. — Чьто же рассказать? — она отвела взгляд, и пенсне снова бликнуло свечными огоньками. — Жива-зьдорова, как у вас говорьится. Ви всё обо мне знайете из писем. — Вы прекрасно овладели моим родным языком, — сделал комплимент Афанасий и стыдливо вытер слёзы. — И моим сердцем. Я так рад. Я... Несказанно рад вам... Анна-Луиза. — Ваш сын так не сказал бы, — она стянула с руки перчатку и коснулась его запястья, что отозвалось сладкой, хоть и почти нестерпимой болью в груди Берзарина. Он поджал губы, но обвил руку Анны-Луизы крепче, чтобы удостовериться, что это не дивный сон, что это действительно та, чьё имя так долго грело его тёмными зимними метелями. — Григорий вас не знает. — Полагайю, ему не стоит мьеня знать. — К огромному сожалению, — с чувством посетовал Афанасий. — Ви хотьели стать Вием Бальясны, и ви стали им, не так ли? — в её глазах затеплилась грустная ирония. — Я хотел спасти вас, — ответил честно Афанасий. — Вы надолго приехали погостить? — Увы, ньет, — покачала головой Анна-Луиза. — Льишь повидаться с вами и вашим сыном. У мьеня тоже есть насльедник. — Да что вы говорите? — удивился Афанасий. — Вы не писали о нём! Вы ведь... Так и не вышли замуж... — Сын моей сестры, Сесиль, — Анна-Луиза выудила из складок платья крохотный медальон и, раскрыв его, показала графу портрет кудрявого мальчика. — Серж. Я опьекаю его. — Значит, Ирондели живы, какое счастье! — искренне возрадовался Афанасий. — Это тайна, — возразила Анна-Луиза. — Я не рассказываю ему о колдунах. Не думаю, чьто хотьела бы, чьтоб он повторил судьбу отца или Патриса. — Возможно, вы и правы, милая моя, — согласился Вий. — Доля колдуна тяжела, будь он хоть семарглом. — Мне хватает того, что он просто ньепоседа. И очьень по мне скучает. Но я не могла не принять приглашеньие Мсьтислава, и не приехать к вам. С дньём рождьения, льюбовь моя. — Спасибо, — поблагодарил Афанасий, поглаживая её ладонь. — Но я смею надеяться, что вы останетесь хотя бы на пару дней? — он вспомнил о Григории и не отважился предложить Анне-Луизе флигель у себя в особняке. — Я отведу вам отличный сельский дом, как раз в Грибово! Там живут мои подруги-ведьмы! Вы же хотели... Собирать ягоды в лесу, посмотреть на покосы... Как? Вы согласны? — Посьмотрим, чьто скажут карты? — игриво предложила Анна-Луиза. Афанасий никак не ожидавший от неё такого, напряжённо сжал кулаки. Она, тихонько смеясь, перетасовала колоду и, вытянув, показала ему Влюблённых. — Я согласна. — Как славно! Я пришлю за вами духов! Я... Нет! Я снесу вас сам! После шабаша! Дорогая, — он поднялся, понимая, что и без того сильно задержал сивиллу и других колдунов, — дорогая моя! Я... Я... — Идитье, Тимоте, — она, лукаво блеснув на него пёстрыми глазами, натянула перчатку и накрылась вуалью. — И au revoir mon ami!¹ — До самой долгожданной скорой встречи, — добавил Афанасий и, сияя, как праздничный фейерверк, во время которого и решил похитить Анну-Луизу, вышел вон. Прошмыгнул мимо ухмыляющегося Мстислава, сделав себе пометку и того присовокупить к делу, напоролся в кулуарах на всё такого же мрачного Гришку. — Тятенька, ну о чём вы столь продолжительно судачили с этой лживой идиоткой?       Ещё никогда Берзарину так сильно не хотелось отпустить сыну затрещину, но он и на сей раз удержался от жестокости. — Выбирай слова, щенок! — огрызнулся граф. Григорий опешил и непонимающе заморгал на отца. — Пардон муа?² — возмущённо вопросил он. — Тятенька, вашего наследника обижает какая-то гастролёрка, а вы её защищать изволите? И отчего вы в слезах, позвольте полюбопытствовать? — Дымно, — потупился Вий, коря себя за несдержанность перед сыном. — Глаза дым поел, дымно у неё там, — поспешил он оправдаться, промокнув щёки платком. — А тебе что, она дурное наворожила? — Ах, пустяк! — отмахнулся Григорий. — Всё, как юродивая Марфутка ваша. Кривая дорожка, тёмные дела, желание власти, роковой случай, ранняя погибель, — принялся он пугать отца, потешаясь над тем, как Вий бледнеет с каждым словом, — ничего нового, и всё так скучно, и всё ложь. Ложь, тятенька! Не так ли? — Ложь, разумеется, ложь, — Афанасий разом забыл гнев на сына. — Долго тебе жить и счастливо, Гришенька. А гадания эти — пустые забавы. Ты отцовскому слову верь, всё у тебя счастливо сложится, а уж я тому поспособствую. — То-то же, — Гришка сверкнул озорной улыбкой и отправился курить на балкон.