Чернобог

      Томный августовский день разливался по привольным деревенским просторам. Вот уж верно, такой отрадной колдовскому сердцу волюшки не сыскать боле нигде на свете, кроме как на родимой стороне, в благословенном Грибове! Афанасий зарылся с головой в стог пахучего, испечённого солнышком сена и мечтательно жевал травинку. Сквозь сеть стебельков перед его глазами прорезалось бесконечное небо с кучистыми, пышными облаками и снующими ласточками. В Балясне ведь такие же точно ласточки, как и в Люжане, им разницы нет, где чирикать! — А это вот — зверобой, — слышался невдалеке неторопливый Марфин говор. — Гляди, Нюра, листочки у него дырявые. От него в сердцах и помыслах хорошо становится, а для того ещё девясил можно бы применять, кабы он близ Грибова рос. — Зьверобой, — прощебетала Анна-Луиза, чтобы лучше запомнить слово.       Афанасий потянулся и вдруг всем сердцем понял, как заждался их. Ведьмы поутру утащили заграничную гостью в леса по грибы да ягоды, а его оставили лётать-куролесить в одиночку, объявив, что дела бабьи мужику прознать ненадобно. Анну-Луизу, дабы сохранить тайным пребывание в Грибово, Столетовы обрядили в сарафан с расписной рубахой и широкий крестьянский плат, от чего сивилла пришла в полнейший восторг. Афанасий никак не мог представить подругу юности в национальном облачении, но оно пришлось ей как нельзя к лицу. Яркий платок, скрыв русые волосы, вдруг сделал дочь фретцийского семаргла похожей на улыбающихся Столетовых, и Берзарин вспомнил, что в Анне-Луизе сильна ведовская кровь. В наряде простолюдинки с глиняным горшочком и лапотками она смотрелась не просто милой, нет, очаровательной! Манящей, желанной, ненаглядной... Граф еле сдерживался от того, чтобы по-простому притянуть её, тёплую и родную, к себе, распустить плат, зарыться в шёлк густых волос, а потом — если по обоюдной воле — задрать сарафан и... «Боже-Стрибоже, — подивился снедающему его душу юношескому чувству Афанасий. — Старый ты, седой колдун! Что ж ты творишь опять, о чём думаешь?» — А, вот ви гдье, — Анна-Луиза приметила Афанасия и отбросила с него сено, склонилась, легонько проведя ему ладонью по лбу. Уличённый граф засмеялся, закинул руки за голову и, прищурившись от солнца, сказал: — Зачем вы так надолго оставили меня? Я почти сгорел от тоски. — Я собьирала для вас ягоды, — Анна-Луиза протянула ему горшочек, полный черники вперемешку с малиной. Пальцы сивиллы имели лиловый оттенок, как и кожа губ. Берзарин понял, что гостья не отказала себе в удовольствии угоститься прямо с куста, беря пример с Груньки Столетовой, такой же трогательно-чумазой. — Ерёма! — позвал, хлопнув в ладоши, граф. — Ерёмушка, молочка поднеси! Да парного! Отобедаем, барышни? — Ох и можно бы, — Марфа манерно обмахнулась веткой от мух, — да нам с Грунькой печь надобно топить, а то хлеба на вечор на справим. Аграфена, пойдём. — Матушка, дозволь остаться с Нюрой, — принялась капризничать младшая ведунья. — Страсть как охота же про Люжан вызнать! — Подымайся, свербигузка¹! Всё тебе лясы точить да попрешничать! Им двоим поворковать надо, уразумей ты, — с этим назиданием мать уволокла дочку под руку домой.       Афанасий забавлялся их семейной перепалке, но, когда ведуньи скошенным полем удалились к избам, испытал неловкость. Анна-Луиза тоже притихла и теребила концы платка. По её руке ползла муха, коей фретцийка, кажется, не примечала, и Берзарин, не желая, чтобы милая гостья оказалась покусанной, согнал её лёгким прикосновением. Анна-Луиза вздрогнула и затем, смеясь, уткнулась лбом в грудь графу. — Я не перьестану вас стесньяться, никогда, — повинилась она. — Тимоте, даже не вьерится, что мы здесь, вмьесте, рьядом в стоге сена. Спустья столько лет, на вашей родьине, про которую я так много знаю, благодарья вашим письмам.       Афанасий исполнился желания приголубить её, но тут явился Ермолай с крынкой и залил горшочек с ягодами белым, сладким молоком. — Отведайте, милая, — принялся потечевать Анну-Луизу граф. — Это наше традиционное летнее кушанье.       Она с негромким, спонтанно вырвавшимся «grazie²» приняла угощение и испробовала; засмеялась, когда молоко из горшка пролилось мимо, и замерла, не зная, как исправить неловкое положение. Афанасий же испытал неодолимый соблазн не платком стереть ей с губ следы молока, а собрать своими губами, что немедля и проделал. Анна-Луиза восторженно дохнула, подалась вперёд и страстно ответила на поцелуй, обвив шею Афанасия, как крылами обмахнув. Граф отдался желанию, потянул узелок её платка, распутывая и освобождая косы, притянул сивиллу ближе некуда, и, поколдовав над тесемками вышитой крестьянской рубахи, запустил жилистые ладони к тёплым грудям с набухшими зёрнышками сосков. В паху свело так, что мочи не стало, и побуждение слиться с сивиллой стихийно овладело Афанасием. Слишком долго они знали друг друга, слишком сильно тосковали, и одна короткая встреча могла бы затмить, залечить все эти одинокие годы, проведённые вдали... — Тимоте, Тимоте, — услыхал граф встревоженный шепот у виска и отпустил грудь Анны-Луизы. Поднял глаза. Она, разрумянившаяся и растрёпанная, с травинками в волосах, мягко отстраняла его. — Да? Что? — хрипло пролаял граф, не понимая, почему его останавливают. — Я... невьинна. — Фретцийка виновато прикусила губу. — Совсем? — наперво ляпнул граф, и только опосля устыдился собственной нетактичности. — Прошу прощения, милая... Но как же? — он принялся вновь водить кистями по её открытым плечам. — Я обещьяла льюбить вас вьечно, и я сдержала слово, — последовало очень робкое признание. — Так... Что же! Я же тут! За чем же дело стало! — разволновался Афанасий, но ощутил, как маленькая ручка сивиллы давит ему в грудь, не пуская ближе. — Анна... Нюра! Что же мы? — Я... Не думаю, чьто мечтала лишь об этом, когда думала о вас. Я приехала не только поздравить вас с днём рождьения... Я... — она стыдливо подтянула рубаху на плечи, — хотела объясниться. И увьидеть вживую ваше ко мне отношенийе. — Как? Как? — Афанасий постарался вернуться в ум, чтобы осознать, о чём она говорит. — Ви льюбите меня, — произнесла она за него слова признания, да так проникновенно и обличающе, что граф почувствовал себя пойманным в угол. — И я вас льюблю. С рождьения Грегуара прошло много лет. Ваш патрон Сила мьёртв и не сможет сдьелать нам ничеьго плохого. Мсьтислав на нашей сторонье. Тимоте. Атанаси... Давайте, наконьец, поженимся? Я стану Анна Берзарьина, перевезу Сержа, буду жить с вами и Грегуаром...       Берзарин понял, что его мало загнали в угол, ещё и острогой тычут прямиком в старую сердечную рану! Он мгновенно вспомнил о сыне. Уставился поверх Анны-Луизы, внимая её частому дыханию и боясь поймать на себе пытливый взгляд. «Григорий, Гришенька. С его-то буйным нравом да догадливостью, уж он ли не узнает про собаку? — внутренне содрогнулся Афанасий. — А что потом? Возненавидит отца, знать не захочет, а то и сгубит Анну-Луизу из мести за дурное происхождение! А дальше молва пойдёт, и род Берзариных на века псами сутулыми заклеймят!» — Милая моя, — Берзарин решительно взял фретцийку за запястья. — Милая моя. Оставайтесь. — Она, исполненная самых благих надежд, залучилась. — В Грибово. Под видом крестьянки! Перевозите племянника. Я буду часто навещать вас в деревне! Клянусь! Мы будем очень близко друг от друга, — он лепетал эту околесицу, видя, как личико сивиллы вытягивается. Анну-Луизу явно не устраивал его ответ на предложение руки и сердца. Она всё бледнела, и черты её будто обращались в камень. — Ну что же вы? Милая моя, я не смогу так, как вы велите мне сделать! Мой сын не должен узнать, что он, — Берзарин перешёл на боязливый шепот, — от собаки! Это невозможно! Он также не должен узнать вашего настоящего имени! А будучи со мной, вы обязательно ему раскроетесь, уж поверьте мне, он у меня дюже смышлёный! И тогда, как у нас говорится, полетят клочки по закоулочкам! Не просите меня о том, чего я сделать не могу! Это грозит погибелью и вам, и мне, Вию Балясны, и всему роду Берзаринскому!       Она с поникшим видом дослушала его, высвободила руку и пригладила по седым волосам, спустилась пальчиками по жилету до груди, потом вскинула полные боли и разочарования глаза и поинтересовалась на фретцийском: — Скажите, мой друг, тот шрам на вашей груди ещё заметен? — Да, — Афанасий тоже перешёл на фретцийский. — Да, он никуда не делся, как и моё к вам бесконечное расположение, милая Анна-Луиза. — Я не могу забыть, как вы защищали меня в тот день. Вы были яростны, как лев, а шпага в ваших руках сияла мечом возмездия и справедливости. Я не могу забыть, каким вы были, когда несли меня на корабль в Малин, укрывая телом от пуль. Вы тоже были бесподобны. Таким я полюбила вас, мой ветер. И я не хочу запоминать мышонка в стоге сена, который тайком от сокола пытается урвать себе зёрнышко. Я не хочу запоминать вас таким. — Простите, если заставил вас обознаться, — с горечью сжав кулаки, бросил Афанасий. — Но по правде, в душе — я такой. Я и тогда был такой, вы попросту не ведали, что творилось у меня в душе. — Позвольте вам не поверить, — граф исподлобья видел, как она смахивает скупые слезинки. — Я лучше сохраню тот образ моего месье Ле Вана, которому я была верна всю жизнь. И подожду, когда Атанаси Берзарин вновь захочет им стать. Я улечу в Малин, сегодня же. — Анна-Луиза! — взвился граф, и она, вновь исполнившись надежды на благополучный исход объяснения, обратила на него взор. Но он замялся, понимая, что не готов дать ей то, чего она добивается, и пролепетал: — Я не смогу без вас. — Вы смогли двадцать лет, и сможете ещё, — удостоила она его жестоким ответом. — Вернёмся в деревню. — Как вам будет угодно.       Он поднял её на руки и умчал к Грибову, поднимая над полем вихри. Крестьяне задирали головы, прикрываясь рукавами от летящего во все стороны сена и приговаривали: «Наш-то барин нонче разрезвился! Баб, вон, по ветру мотыляет!»       Анна-Луиза, не желая огорчать Столетовых истинной причиной своего отъезда, соврала что-то про срочные дела в Малине, но Марфа, разом всё поняв, оставила гостью переодеваться с Аграфеной, а сама утащила графа в сени для разговора. — Ну и что ты, колупай божедурный³, учудил? Никак супротив моего предсказания пойти не решился? — А разве так можно? Супротив ведовского завета... — пробормотал Афанасий. — Можно, коли ты силён волей и сердцем храбр. Да не про тебя нынче эта побасенка. Вот и искать тебе её теперь, как я говаривала — на краю света, хоть она и сидит там за дубовой стенкою. Эх ты, Афонька! Видать, горбатого могиле только и исправить. Что нос повесил? Иди к сынку своему, раз ты его выбрал. — Марфа Терентьевна, — тут строго выговорил ведунье Афанасий. — Сама знаешь, род для колдуна превыше прочих дел. И сыновнее благополучие мне дороже любых утех и всякого золота! — Вот на золоте своём и поскользнёшься, — глухо ответила Столетова, и Афанасий вновь, как от каждого её предсказания, ощутил суеверную дрожь. — Да так грохнешься, что по всем углам страны прокатится. — Ну, будет! — отрезал граф, раздражаясь. — Одна моя воля Вия — как решил, так и поступлю. А и ей себя закабалить не дам! Что это она на меня губы дует? Не рада, что я жизнь ей спас? — он принялся указывать на ту самую пресловутую дубовую стенку. — Меня с дюжину баб пытались к ногтю прижать, ан, не вышло, и ей, кем бы она там ни была по старой памяти, не удастся. Вий себе принадлежит. Себе, сыну, Стрибогу! Так-то, ведьма. — Быть по-твоему, касатик, — Марфа вывернулась из-под его руки и ушла в дом.       Афанасий потоптался немного в сенях, решая, идти ему прощаться с Анной-Луизой или не стоит, а потом махнул рукой и с гневным воем умчал к поместью.