Чернобог

— Ты мне тоже.       Стрелой в сердце, без промаха, без колебания, без пощады. Последняя вероятность избежать гибели треснула подмятым колёсами любви перламутром. Взаимность стала приговором, а бегство — постыдным, гадким, невозможным. «Не от неё, — застигнутый Светиным признанием врасплох, уверял себя Борзой. — Не в этой жизни».       В этот миг она была особенно хороша. Тёмное, тяжёлой и дорогой парчи платье, расшитое золотом под старину, оплетёный косицей пучок, неброский, но аккуратный макияж, этнический браслет из кости мамонта на тонком запястье. Лиственно-пёстрые, совершенно летние Светины глазищи мерцали мягкими, счастливыми лучиками, от которых сердцу становилось вольготнее трепетать в рёберной клети, и всё внутреннее пространство её будто заполнилось цветущим разнотравьем. От Светы веяло неведомым, нераскрытым волшебством, недоступным чернобогам, да и эта встреча тоже мнилась Борзому чудом в наивысшем, небесном проявлении. «Славная моя, что же мы делаем? Куда же мы оба летим?» — Правда? — Правда.       Шёпот мягко-рдеющих губ, чуть дрогнувшая полуулыбка, открытый, зовущий взгляд и ожидание, готовность сблизиться во всем облике, во всей душевной чистоте. «Ласточка моя, зачем ты так стремишься ворваться в грозовое облако?» — И... Что же нам теперь делать? — Глупейший вопрос из всех возможных. — Сама не представляю. — Наиболее ожидаемый в сложившейся ситуации ответ. «Неужели ты сейчас будешь оправдываться, дурень? Или выпытывать у неё, что связывает их со вторым? Ты узнал то, что тебе припёрло знать, и какие будут твои дальнейшие действия?» — Свет, я... — Тимур.       Они заговорили одновременно, смутились, потом снова оба открыли рты, и Борзой решил уступить Свете право объясниться. Но та лишь очень тяжко вздохнула и принялась ковырять вилкой пирог. Глянула на Тима, словно решалась на важные слова, но так их и не произнесла. Борзой сцепил пальцы и повесил голову, думая о том, что взаимность, оказывается, не всегда идёт рука об руку со счастьем. Впрочем, о том он знал и прежде. — Тимур... — Можно просто Тим, — болезненно дёрнул плечом Борзой. Рана опять заныла. Света вывернулась из-под пальцев чернобога и сама крепко обвила его натруженную ладонь. — Я — правда... — сбивчиво, еле слышно залепетала девушка. — Это правда. Я клянусь тебе, но я... Я просто... — она осеклась и спрятала глаза, отложила вилку, и потянулась за салфеткой. Тим понял, что Света готова расплакаться, и ему ни в коем случае нельзя этого допустить. — Свет, пожалуйста, прости, — он отыскал её ресницы, всё-таки ставшие влажными. На белую тарелку рядом с пирогом упали две самые чистые и искренние капельки. — Свет. — Он подсел ближе к девушке, приобнял в желании поддержать, и, вместе с тем боясь, как бы не сделать хуже. — Не надо. «Я не стою, поверь, чтоб ты слёзы лила обо мне»¹. Я такой же убийца, только с другого лагеря. Эх! — Борзой загнанно обвёл взглядом кафе. — И зачем я тебя только притащил на свидание. Дурак, чёрствый дурак! — Он постучал себя кулаками по белобрысой макушке. Светка сквозь слёзы прыснула. — Что? — не понял Тим. — Вообще, если ты забыл, это я тебя позвала, — всхлипывая, заметила девушка. — А ведь и верно. А я и рад припереться! — Он поднял её лицо за подбородок. — Ну, слушай. Давай тогда сегодня не будем думать о плохом или о том, что там дальше ждёт? У нас ведь с тобой свидание. Как тебе предложение? — Давай. — Света постаралась прекратить лить слёзы. — Я очень хочу, сделать этот день счастливым для тебя. Пусть сегодня всё остальное катится к чёрту! Да? — Да, — Света благодарно улыбнулась, и Тим понял, что снова совершил спасение. На сей раз — милой и доброй девушки от душевной боли. — Тим. — Она сдвинула бровки. — Нам сегодня ничего не грозит. Обещаю. — Что ж, славно. — Борзой с ободрительной улыбкой закинул ладонь за затылок. — Тогда, может быть, погуляем? — Он глянул в окошко. — Снегопад, вроде, кончился. — Конечно, погуляем.       Света послушно дала себя одеть и в сопровождении Тима вышла на заснеженную улицу. Они побрели вдоль набережной, наслаждаясь видом старинных зданий и дыша свежим, морозным воздухом, пропитанным ароматом печёных каштанов. Толком так и не поевшие, оба скоро начали сглатывать слюнки, а потом Света полезла в сумку за чипсами, и Тим робко предложил: — Не хочешь кашта... — Давай! — тут же пискнула голодная девушка.       Они купили кулёк у уличного торговца, один, на пробу, и дальше шли, лузгая приторные, сытные плоды. Спустя километр кулёк кончился, и пришлось найти другую тележку, чтобы ещё подкрепиться. Тут снова выглянуло почти весеннее солнышко, заиграв золотом в волосах Борзого и озарив самые дальние уголки леса в Светиных глазах, и Тим вспомнил своё давнее обещание. «А ведь я видел это где-то рядом, — определился он. — Кажется, за следующим перекрёстком». — Я кое-что придумал, — Борзой задорно кивнул девушке. — Что же? — та сунула за щеку последний каштан, став похожей на любопытного хомячка. — Сюрприз. — Тим уже приметил искомое: за облетевшими кустиками, обтянутое прозрачным чехлом, с приглашающей надписью: «Play me, I'm yours». — Пианино! — наконец, увидела Света и, озадаченно заморгав, повела руками. — Даже целое пианино! Прямо на улице... Зачем? — Это акция во многих городах Угропы, не только в Люжане, — объяснил Тим. — Чтобы вернуть людям любовь к классической музыке. Но на нём можно играть, что захочешь. Я обещал тебе, помнишь? — П-помню, — тряхнула капюшоном Света и разрумянилась от предвкушения. — Вот. — Борзой размял пальцы, снял с инструмента чехол и выдвинул стульчик. Мысль о том, насколько хорошо у него получится сыграть с раненой рукой, колыхнула разум уже после, когда отступать было поздно. «Ничего, потерплю, — улыбаясь восторгу в глазах возлюбленной, решил Тим. — Не в кисть же, в плечо. И, вроде как, один талантище отыграл концерт со сломанными пальцами. Чем я хуже, чёрт возьми!».       Он откинул крышку и пробежался по клавишам, прислушиваясь к ощущениям. Да, вышло нормально и плечо не сильно беспокоило. — Что тебе сыграть? — он обернулся к Свете. Та стояла рядом, сложив руки на курточке. — А что ты умеешь? — Всё.       Вышло немного хвастливо, но Тим действительно был способен наиграть любую известную мелодию. И он решил начать со старой рок-баллады, которую отождествлял с собой и своим путём. Чтобы Света лучше поняла, с кем связалась. — Всегда одно. Лишь круговерть имён. Каждый день — как будто шаг в никуда. И новый мир, где у лиц оттенок льда. Я ехал всю ночь, чтоб увидеть дом. Но я ковбой. И из стали конь мой скор, я нужен — жив или мёртв. Порой я сплю, порою — мчу без сна. Встречные живые все отводят взгляд. Порой веду счёт дням, тем, что выпито до дна, порой так одинок, только мыслей ад. — Но я ковбой, — старательно попадая в ноты и прищелкивая пальцами, пропела за спиной Борзого Света, чем несказанно удивила его, — и из стали конь мой скор. И я нужен — жив или мёртв. — Я иду с косой, — подпел Тим, переиначивая бёртенский текст песни, — за спиною вместо крыл, и тверда рука, чтобы мир спокоен был. Я был везде, неподкупен, словно рок! Я встретил сотню гадов и подвёл им срок. Я — ковбой. Ночь на плечи прицепив, я нужен — мёртв или жив².       Он закончил песню, краем глаза наблюдая, как помимо Светы к пианино подтягиваются другие слушатели. Раздались аплодисменты и возгласы одобрения на фретцийском. Тим огляделся и, видя, как Света ждёт продолжения концерта, решил сыграть что-нибудь красивое и нежное. Что-то, что для него служило ассоциацией к этой чудесной смелой девушке. Мотив пришёл сразу, и Тим с трепетом в сердце наиграл мелодию: — Ветер ли старое имя развеет? Нет мне дороги в мой брошенный край. Если увидеть пытаешься издали — не разглядишь меня, не разглядишь меня, друг мой, прощай³!       Света широко заулыбалась, запрыгала и захлопала в ладоши. Несомненно, она знала и любила эту песню. — Я уплываю, и время несёт меня с края на край, — вдохновенно запел, дивясь самому себе, Тим. — С берега к берегу, с отмели к отмели, друг мой, прощай. Знаю, когда-нибудь с дальнего берега давнего прошлого ветер весенний ночной принесет тебе вздох от меня. — Ты погляди, — нежно вторила Света, — ты погляди... — Ты погляди, — их голоса слились в унисон, — не осталось ли что-нибудь после меня. В полночь забвения с дальней окраины жизни твоей ты погляди без отчаянья, ты погляди без отчаянья. — Душа Борзого рванула вверх, переполошённой птицей, словно пробудившись от многовекового сна. — Вспыхнет ли, примет ли облик безвестного образа, будто случайного... — ...примет ли облик безвестного образа, будто случайного. — Светины ореховые глаза внезапно заискрились яркими, ведовскими огоньками, словно в её девственном, заповедном лесу послушать игру Тима слетелись светлячки. Борзой едва не сбился от такого чуда, но только громче пропел: — Это не сон, это не сон... — ...это вся правда моя, это истина, — раскинула руки Света, открываясь чувству. — Смерть побеждающий, вечный закон — это любовь моя! — Это любовь моя, — Тим сморгнул счастливые слёзы. — Это любовь моя, — растягивая последние слова, точно привораживая к себе Борзого, допела Света.       На сей раз овации зрителей уподобились снежному вихрю. Борзой раньше не помнил, чтобы на его игру так реагировали, и был очень польщён. Хотя он понимал, что огромную толику успеха ему подарила Света, которая стояла и хлопала громче всех. Тим поднялся и раскланялся собравшимся, по привычке инспектируя обстановку, и тут почувствовал, что по его левому рукаву ползёт густая, гадкая капля. «Рана открылась», — догадался Борзой.       Радостные лица люжанцев вдруг посерели и слились в единое полотно, их хлопки вязли в сознании, подобно иглам, смутное чувство тревоги прокатилось по нервам Борзого. Он встретился глазами со Светой, ещё не понимая, что случилось, но моментально, инстинктивно определив источник надвигающейся беды. Набережная! Нет, река!       Край зрения зацепил подплывающий к мосту катер и отголоском — нацеленный на Борзого острый взгляд. Взгляд лютого врага.       Тим молниеносно скакнул к мосту, пытаясь нащупать за плечом косу и, к своей досаде, не находя её. В то же мгновение его за руку развернули к себе и... «Целуй его немедленно! Живо, мелкая!»       Предупреждение свалилось на Касаткину непойми откуда и разнеслось по мережке ураганом. Светка еле успела доскакать до прянувшего к набережной Тима и ухватить его за руку. Промедление грозило обернуться бедой, и Касаткиной ничего не оставалось, кроме, как впиться в губы чернобога первым в собственной жизни поцелуем. Тим, поначалу напряжённый, порывающийся сбросить Светку, потом поддался ей. Чувственно засопев, качнулся вперёд, накрыл губы Касаткиной своими. Пробежался по нёбу умелым, настойчивым языком, заставляя щёки постыдно рдеть, а низ — таять. Первый в жизни поцелуй оказался пьянящим и воспламеняющим, Тим — слегка колючим, отзывчивым на ласку и здоровенным, как медведь. Светка почти забыла о первоначальной цели отвлечения Борзого, если бы украдкой не скосила глаза на реку. Мимо чинно проплывал белый частный катер, а на корме его в столь же страстном, неразрывном поцелуе сплелись двое: доктор исторических наук Айвазов Илья Каримович с причудливой меховой шапкой на голове и директор группы компаний «ГосПар» Александра Малютична Яхонтова в ярко-фиолетовой подростковой куртке. Светка на краткий миг пересеклась взглядом с карими хитрыми глазами «юлы», та одобрительно и немного печально подмигнула ей, а потом злосчастный катер, хвала Небу, скрылся за поворотом русла.