Чернобог

1857 год, май, Балясна. — Ох, как ты меня, сударушка, высушила, без морозу, без огня да сердце вызнобила. Без морозу, без огня да сердце вызнобила, ой, пустила сухоту да по моём животу¹.       Афанасий, только что возвратившийся из отлёта по делам в Невгород, притулился за раскидистым дубом в парке и внимал пьяной, лихо исполняемой песне. Источник её полулежал в беседке и заворожённо таращился на круглое око луны, столь же светлое, как и его собственные. Из одёжи на Григории болталась лишь сорочка да какие-никакие портки, босые ноги торчали палками из штанин, изгиб длинной шеи и угловатые плечи делали его похожим на ощипанного куря. «Отощал опять за моё отсутствие, — жалостливо подумал отец про сына. — Неужто весь срок пил да куролесил?» — ...Ой, пустила сухоту да по моем животу, ой, рассыпала печаль по моим ясным очам, — что было мочи горланил младший Берзарин. — Присушила чёрны кудри ко больной голове, да заставила шатать по чужой стороне! — Гришенька, кутенька, — Афанасий со всей осторожностью приблизился к сыну. Тот вяло обратил взор на отца. — Зябко ведь. Простынешь. Идём домой. — Ох, тятенька, тятенька... — Григорий испустил тягостный вздох. — Скажите мне вы, неужто ведьмы и вправду неспособны морок наводить на разум? — От века за ними такого не водилось. За скоморохами подряд, а за этими нет. — Афанасий непонимающе захлопал глазами. — А что такое? — А чувство, тятя, что приворожила меня проклятая Грунька. Такое по ней томление, что сказать страшно. И жить, и дышать невмоготу. Шатаюсь у их овина, что собака бешеная. — Григорий достал запылённую бутыль старого вина (явно из графских погребов) и сделал несколько жадных глотков прямиком из горлышка. — Гришенька! — Отец подсел рядом, набросил пальто на совсем ледяную спину наследника. — Сам знаешь, грешно нам, колдунам, с ведьмами любиться. Отринь ты мысли об Аграфене. Отринь, сынок. Не серди Столетову. — А то что? — Григорий вытер рот ладонью. — А то, чего доброго, проклятьем закончится. — Плевал я на проклятья! — Гришка взвился на ноги, покачнулся и замер, пошатываясь. — Плевал я на всё! Моей она будет безраздельно, без оговорки! Так и знай! — Он топнул ногой по мрамору. — Люблю её, тятенька, и она меня любит. — Почем ты взял, басалай? — начал сердиться Афанасий. — А пошла бы она ко мне в поля, кабы не любила? Ещё и опосля того, как я из её хахаля в тех же полях дух выкрутил? — Что ты говоришь?! — вознегодовал старый граф, сам вскочил вослед за сыном, затряс кулаками. — Гришка! Человека? Человека убил?! — Был бы человек, — Григорий затушевался. — Так, мужичонка. И то, тятенька, сам за мной на коне вскачь погнался. Грозил душу вытрясти, — он криво усмехнулся. — Ну я и принял вызов на битву, как честный колдун. Что ж тут, тятенька, преступного?       Афанасий аж оторопел. Всякое водилось за Григорием — и обращение девок в мавок, и наведение порчи по заказу, и привороты ради плотских утех, но чтобы вот так без всякой совести извести жениха Столетовой — это было вопиюще. Старый граф представил, как обижена на их род Марфа Терентьевна. — Выпороть бы тебя, Григорий, — в сердцах заявил Афанасий сыну. — Или в Свирь сослать с Багуркой, как он туда соберётся. Авось бы поумнел! — А Багурка на моей стороне, тятенька, — невозмутимо поделился Гришка. — Пили мы с ним намедни, я всё выложил начистоту. Мстислав Богуславович сказал, что я поступил, как воин, и чтобы я не противился собственному сердцу, так как это самому богу угодно. — Что за чушь!!! — Афанасий затопал ногами. — Что он возомнил! Что здесь без меня делается! Ерёма! Ермолай! — Слушаюсь, барин! — рявкнул, стяновясь рядом, синий. — Лети, приведи этого... — Вий махнул рукой. — Сообщи ему, пущай явится пред мои очи, немедля! Ерёма, поторопись! — Синий поклонился и, ревя, умчал. — А ты! А тебя я... — Тятенька, — Григорий упреждающе сверкнул глазами. — Не вздумайте! — Мутабор! — отец взметнул руки, и вместо провинившегося Гришки перед ним возник, возмущённо тявкая, чёрный, косматый пёс с сорочьими глазами. — Поживёшь денька два-три на костях говяжьих, присмиреешь.       Велев посадить сына на цепь, Вий устало опустился в кресло своего кабинета. Тикали большие часы, усталость с дороги была забыта, Берзарина разрывали смежные чувства: и стыд за сына, и вина перед ним за всё прошедшее. А ещё внезапно остро нахлынувшая тоска. С августа Анна-Луиза не писала Афанасию, и тот поначалу даже радовался сему. Но постепенно осознание правильности его тогдашних слов затёрлось, а думы о том, что могло ведь и по-другому выйти, будь он чуть смелее, заполонили ум. — Милая моя ласточка. Звёздочка моя ясная. Как ты от меня далека², — причитал, потирая переносицу, граф. — Как же я хочу рядом быть. Дурень ты, дурень, Афанасий, счастье своё промотал, проворонил. Не вернуть его теперь, не кликнуть обратно. А и пусть, пусть. Так тебе и надо.       Чуть погодя явился Ерёма, а за ним — заспанный, но опрятный, по обыкновению, Мстислав. Вид у него был настороженный, он явно догадывался, зачем его позвали. Вошёл, сдернул шапку с головы, угрюмо покосился на Вия. — Ты что за ересь моему сыну внушаешь, Митюша? — начал Афанасий, не удосужившись даже поздороваться. — Где это видано, чтобы смертоубийство в почёте было? — Парни мерялись силами из-за девки, — объяснился Мстислав. — Один одолел второго. Что тут постыдного? Ты и сам тех разбойников шпагой заколол, нет? — Я спасал девушку! — нашёлся Афанасий. — А это что? Он жениха её сгубил! — Чтобы забрать себе. Всё честно. — Дико! — выпалил граф. — Дико и бесчеловечно! Он сильнее! — В поединке всегда один воин сильнее, — сузил чёрные глаза Мстислав. — Редко когда соперники равны. На то и поединок. — Это хорошо для твоих туземных обычаев, Митя, — потыкал Афанасий трубкой в вайкута, — как и допущение браков с ведьмами. На что я, заметь, милостиво закрываю глаза. Но уж что касаемо моего рода, тут изволь, мил друг! Не течь крови ведовской по берзаринским жилам! Вовек сего не допущу! Уж не хватало ещё пакость заделать, какую, сам разумеешь. — Пакость, значит, — с неожиданной горечью произнёс Мстислав и отвел глаза в пол. — Стало быть ты, Афоня-ойун, вымесков от колдунов и ведьм пакостью считаешь. А я-то как? Про мою мать удаганку не забыл? — Он словно полоснул по Вию острым взглядом. — А ты-то тут при чём, Митюша? — Афанасий развёл руками. — Ну, мало ли, кто там мать твоя была. Я твоим басням о ней и не верил особо, не хотел ты говорить, что неродная тебя растила, ну и что с того? Но ты честный колдун, стрибог, Богуславушкин сын. Честь имени и рода блюдешь, и нареканий тебе нет. К чему эти разговоры, Митя? За что ты мне сыну голову пудришь?       Мстислав Богуславович отошёл к окошку и тяжёлым взором окинул лунный парк и поля за ним, словно стремился проникнуть туда, где за бескрайними владениями империи простиралась родная ему Свирь. Помолчал, решаясь, и сказал после: — Я верой и правдой служил тебе, Афоня-ойун. Ты знаешь это, знаю и я. Уважаю я тебя тоже вне всякой меры, предрассудков, злословия. Ты воспитал меня, взял под крыло, когда отца не стало. Я дорожу тобой. — Я тоже, Митюша, я тоже, — уверил вайкута Вий. — Не перебивай. — Митя выставил ладонь. — Я ждал и боялся этого дня, но сделка есть сделка. Твой сын вырос. И теперь, по давнему уговору с Улу Тойоном, вступил в связь с ведьмой. — Что? Что я слышу?! — Граф поднялся над столом. — А то, — рассудительно продолжал Мстислав, — что тогда, в катакомбах, Улу Тойон сильно гневался на нас за просьбу зачать ребёнка от собаки. Это противоестественно. Так в природе не делается. И жизнью одного искупить участь другого — грязное дело. — А зачем же ты пошёл на это, брат колдун?! — прошептал напуганный Афанасий. — Хотел тебе доказать свою силу. Я был мальчишкой и не думал о последствиях. — И что сказал Улу Тойон? Что за сделка была совершена? — Он сказал: один раз — допущу, вдругорядь — спущу, а в третий — с рода взыщу. Так он сказал. — И что за взыскание? — Вий застыл, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. — Он пожелал взамен Григория, чтобы у него прибавилось наместников. И чтобы некто из Берзариных согласился принять его суть, чтобы по миру ходило двое таких и один упреждал от неосмотрительных решений второго. — Чернобога?! Чернобогом стать?! — воскликнул вне себя от возмущения Афанасий. — Не бывать сему! Как ты, стрибог, мог такое обещать?! Мстислав! Родом моим... Честным именем моим поступился!       Мстислав толкнулся рукой от подоконника и, не торопясь, подошёл к Афанасию. — Я всё думал, догадаешься ли ты, что я не стрибог, — грустно улыбаясь, признался он. — Да, видать, невдомёк тебе. Чернобог я, чёрт, Афанасий. Мать недаром меня при рождении Харыысхан назвала. «Защитник крови». И дед мой, который Якову с тобой помог, и Викентию с Яковом, тоже был чёрным шаманом. — Бред!!! Ересь!!! — замахал на воспитанника граф. — Наговариваешь на себя! Митя! И на род свой напраслину возводишь! Не можете вы...       В ответ Мстислав вынул из вазочки на столе Афанасия духмяные, свежие с полудни ландыши. И, пока держал в руках те постепенно увяли, превратившись в сухостой. Берзарин ахнул, отшатнулся от Мити. — Что? Не брат я тебе больше, Афоня-ойун? — усмехнулся тот. — Двадцать с лишком лет ведь... — Вон.       Это было сказано твёрдым, хоть и горестным тоном. Афанасий понимал, что находится в смертельной опасности. А также, что в смертельной опасности пребывает его сын и весь род берзаринский. Но перед лицом нелюдя не пристало выказывать слабость. И не пристало нелюдей привечать в собственном доме. Пусть Митя и притворялся, подобно ехидне, многие годы другом семьи и верным слугой, он имел гибельную суть и якшался с нечистым. — Поди вон. Пока не велел духам растерзать тебя.       Тёмные, как уголья, глаза зажглись огнём обиды. Но Бабогуров не стал возражать. Повернулся, дошёл до двери, оглянулся и с чувством изрёк: — Мне твоих духов бояться нечего. Побывал бы в моей шкуре, Афоня-ойун, сам бы понял это. И меня бы тоже понял. Чего тебе и желаю. Бывай. Смертью от тебя пахнет. — Вон!!! — Вий поднял вихри и обрушил их на дверь, но вёрткий Митя уже успел скакнуть прочь. В застенках амбара неподалёку, слыша посвист ветра, остервенело залаял и следом завыл Григорий. А чернобога-вайкута и след простыл.       Следующим днём так и не сомкнувшему глаз за ночь графу явилась Аграфена. Бухнулась в ноги и, рыдая, принялась умолять. — Барин, родненький. Спусти молодого барина с цепи, вороти облик человечий. Молю силой Матушки-Земли, прости свет-Григория Афанасьевича.       Афанасий слушал бедную девушку и понимал, что та и впрямь крепко любит его непутёвого сына. Нагнулся, вздел за плечи, всмотрелся в голубые, мокрые, как прояснившееся опосля ливня небушко, глазищи, и сказал: — Что ж ты, ведьма, законов не ведаешь? Не знаешь, что вам с нами негоже тешиться? — А что мне законы? — всхлипывая, отвечала Аграфена. — Сердце у меня самый верный закон. Им я чую сильнее, чем мережкой. Мой он. Мой, Афанасий Фёдорович. Люб он мне пуще землицы и воздуха. Отпусти его. — Будет, ступай. — Граф спровадил ведуньину дочку и принялся наматывать шаги по залу. Из угла в угол, обдумывая всё услышанное. — Ерёма! Поди, дружок! — потом позвал он духа. — Приведи Гришку.       Дух раскланялся и сгинул исполнять приказ, а Афанасий упал в кресло. — Да чтоб тебя! Любовь, говорите? А что есть любовь? Блажь! — он хлопнул ладонью по столу. — Как можно помимо дара ведовского чуять ещё и сердцем? Как? «Вот и у Гришки с Грунькой любовь, — мелькнула мысль. — А у тебя что с нею? Вдруг она ждёт, всё ещё ждёт от тебя весточки? Ну уж если писать ей, то предложение руки и сердца. На меньшее она не согласится». — Эх! — опять шарахнул по столу Берзарин. — Что делать? Загнали в угол. А если я женюсь на ней... Исполню, что должен был. Вдруг того Улу Тойону и надо?       Затея казалась дурной и спорной, но утешила мысли и сердечное бередение. Словно бы вернула заплутавшего по лесу на спасительную тропку. — А что, если?       Афанасий достал бумагу из стола, обмакнул перо в чернила и только написал первую фразу приветствия, как явился Ерёма с Григорием на цепи.       Сын осунулся за ночь и, вроде бы, ещё боле отощал, Вий оглядел его с жалостью и щелчком пальцев вернул вид человека. — Ну как, Гришенька, одумался?       Григорий странно глянул на отца и вдруг заворчал, оскалился яростно, с плохо скрываемым, рвущимся из сжатой ошейником глотки бешенством. — Он сказал мне... Он сказал, что я зачат от гончей суки. Это правда?       Афанасий растерялся. Глянул на Ерёму, тот, отвалив клыкастую челюсть, помотал головой. И тут Берзарина осенило: Митя. «Отомстил, бесчестный вайкут!» — Гришенька, сынок. — Отец присел к отпрыску и освободил его от ошейника. — Кому ты веришь? Ты Берзарин, дворянин высокого происхождения, твоей матерью была фретцийка... — Где она? Где она, говори?! — Сын, исступлённо вращая глазами, вцепился отцу в плечи. — Она жива? Это она была сивиллой на балу о прошлом годе? Тятя!       Тут графа заела совесть. Соврать сыну он не мог. Да и незачем было, ясно, что проклятый чёрт уже всё ему открыл. — Гриша, она — невинная душа, ангел во плоти, — попытался обелиться Афанасий. — Каюсь, не смог я погубить её. — Мразь! — рявкнул молодой граф. — Паскудная сучка! Найду — кишки выпущу! А вам, тятенька, нынче не жить. Или вам, или мне. К бою! Немедля!       Афанасию стало и страшно, и смешно. Уж больно нелепым щенком выглядел его Григорий, уж больно грозен он был. До потехи. Драться с родным отцом, что может быть более неслыханным? — Оспорить Вийство желаешь, кутька? — насмешливо прищурился Афанасий. — Да! — И что же, супротив меня, отца твоего, в поле выйдешь? — Коли ты такое со мной сотворил, выйду! Сотру тебя с лица Земли! — А и выйдем, сокол, — вдруг вспылил обиженный жестокими и грубыми словами сына Афанасий. — Выйдем.       Оба колдуна, старый и малый, завились вихрями и сквозь распахнутое окно умчали в грибовские поля. Недописанное послание Анне-Луизе лишь чуть колыхнулось на полированной поверхности стола, смиренно дожидаясь возвращения Афанасия. По высоким, весенне-голубым небесам над Грибовской землёй беспечно носились, чирикая, ласточки.       Спустя недолгое время Григорий Берзарин ворвался в кабинет подобно лютому ненастью. Приметил на столешнице письмо Анне-Луизе, схватил его и, пробежав глазами, скомкал. Швырнул в камин. Затем, бешено зарычав, принялся с грохотом выворачивать все ящики у стола, опрокидывать их и ворошить бумаги. Раскалённые яростью добела очи наткнулись на перевязанную красной ленточкой шкатулку. Григорий стянул ленту, распахнул сокровищницу Афанасия и, перебрав письма на фретцийском, отправил их туда же, куда и первое найденное послание. Огонь благодарно ухватился за чувства далёких возлюбленных, поглощая их строчка за строчкой. Григорий замер в отцовом кресле суровым истуканом, безучастно таращась в топку камина. По лбу его и переносице текла ещё свежая кровь Афанасия. На пальце отбликами голодного пламени горел рубиновый скарабей.