Чернобог

1858 год, март, Невгород. — Сожалею, но я едва ли смогу быть вам полезен, — заложив руки за спину и глядя не на Анну-Луизу, а в высокое окно на ледоход, сообщил высокий, хмурый человек с идеальной выправкой и злобными карими глазами. Приём у Вия Балясны состоялся благодаря ходатайству Мстислава и, чему Анна-Луиза оказалась очень удивлена, Бориса Демьяновича Тиронова, сына того самого воина Дёмушки. Лука Яхонтов принял сивиллу по месту временного пристанища неохотно, но весьма учтиво, и осветил ситуацию с Берзариными в полной мере. Так показалось Анне-Луизе. — Сразу после похорон Григория стало ясно, что город постигла эпидемия, — вещал, глядя всё так же в окно, и ничуть на собеседницу, Лука. — Мы покидали Балясну в суматохе и спешке. Я ничего не успел забрать из имения Берзариных, да и не намеревался. Григорий перед смертью передал мне родовую силу и власть над городом, — тут в голосе Луки почудилось довольство, сильные пальцы пригладили чеканную пряжку на ремне. — Потомков они не оставили. Будьте уверены. И... Примите мои искренние соболезнования. — С-сп-пасьибо, сеньор Яхонтов. — Анна-Луиза убрала смоченный скупыми слезами платок в ридикюль и поднялась, чтобы уйти. — Сеньорита Ронделли! — вполоборота позвал Лука, и от силы его голоса тяжёлые оконные гардины взвились знамёнами торжества. — Да, сеньор Яхонтов? — немного испуганно отозвалась сивилла. — Я догадываюсь, кем вы приходились покойному Афанасию. Не знаю наверняка, но догадываюсь, — Лука сметливо закивал. — Я обещаю сохранить нашу встречу в тайне, однако вы должны понимать, что являетесь персоной нон грата в среде колдунов нашей отчизны. Вам бы, по-хорошему, вернуться в Веталию или Фретцию, и как можно скорее. — Я не имею возражений, сеньор Яхонтов. — Анна-Луиза сжала в пальцах перчатки. — Я уеду сьегодня же. — Я рад, что мы отлично поняли друг друга.       Серый, промозглый, грязный город встретил сивиллу мокрым снегом, летящим в неё, как плевки небес. Она шла вдоль несущихся к заливу льдин, и треск столкновений напоминал ей теснящих друг друга щитами в яростной битве воинов. «Путешествие по воде к своей судьбе, — думала, постанывая от горя, сивилла, — что же считать судьбой? Как уехать отсюда, не найдя искомого? Как жить с этой потерей? Мой Тимоте, мой доблестный защитник, обещал спасти меня и спас. А я? Та, которой он подарил вторую жизнь... Что же я наделала? Почему не отвела беду от его светлого чела? А теперь уже ничего не поправить, ничего».       Анна-Луиза прислонилась к шершавому углу кирпичного здания, хоть чем укрывшись от непогоды, и уронила лицо в стянутые перчатками ладони. «Мой граф умер. Неужели я смогу существовать дальше?» — Тимоте, — повторяла она любимое имя. — Атанаси. Навьеки твоя, льюбимый мой, и ничья больше.       Внезапное желание довершить то, что не позволил милый Тимоте — броситься в бездну, овладело несчастной сивиллой. Плавать она не умела. Вода во вспученной ледоходом реке была холодна и говорлива, оттолкнись от гранитного моста — и любимый подхватит вновь, уже в лучшем мире. В их благословенном небе, полном ветров и ласточек. Анна-Луиза, не помня себя от волнения, почти вприпрыжку поспешила на ближайший мост. «Это не самоубийство, — отчаянно внушила она себе. — Я не хочу больше выносить разлуку».       Скользкие от мороси опоры моста не спешили принимать её. Ноги в сапожках всё срывались, длинное платье с кринолином и чередой нижних юбок путалось в ногах, забраться наверх оказалось непосильной задачей. Оставив тщетные попытки забраться на парапет, Анна-Луиза беспомощно заплакала. Она стояла, обхватив один из витых фонарей, и смотрела прямиком в беспросветные, как глаза вайкута, глубины мчащей реки. Тут кто-то деликатно потянул её за юбку, и тоненький детский голосок сказал: — Барыня, а барыня, вы кошелёк потеряли, вона.       Анна-Луиза растерянно оглянулась, вернувшись в разум и ужаснувшись тому, как только что чуть не сделала обожаемого Сержа круглым сиротой. Спасителем сивиллы оказался другой ребёнок. Замотанный в дырявые лохмотья оборванец протягивал ей ридикюль, очевидно, выпавший по дороге на мост. Худенькая и бледная ручонка с синеватыми жилками требовательно и на удивление настойчиво подавала Анне-Луизе её сбережения. Нелепая псивая шапка покрывала голову оборванца так, что из-под неё только горели светлые, голодные глазёнки, а губы дрожали и были чуть ли не лиловыми от холода. Сердце сивиллы облилось кровью, когда она поняла, что незнакомый мальчик, явно беспризорник, не улизнул с её кошельком прочь, а побежал за ней, чтобы отдать чужое. Внутреннее благородство мальчика поразило сивиллу. Но не только это. Анна-Луиза присела перед замарашкой и отодвинула со лба его шапку. Мальчик смущённо потупился, повесил большую курчавую голову на тонкой шейке. Несмотря на давно немытое личико, он оказался примечательно красив. Собольи брови, срастающиеся на переносице, чёрные кудри, липкие от сырости, и глаза, увидев которые хоть раз невозможно забыть никогда.       Самый светлый серый, точь-в-точь, как у фретцийских гончих и севирьских лаек, необычайный, редчайший оттенок живых глаз её Тимоте. — Как тьебя зовут? — чувствуя явление самого настоящего чуда, прошептала Анна-Луиза. — Андрей, — пролепетал малыш. — А кто твои родьители, Андре? — с замиранием сердца спросила сивилла. — Я-то подкидыш, барыня. Живу в приюте во-он тама! — он указал пальцем в туман. — Сколько тебе лет? Когда ты родился? — Не знаю... И того не знаю, и того тоже не знаю, — нахмурился ребёнок и поджал губёшки аккурат жестом Афанасия. — В приюте сказывают, что мамка моя померла, как я родился, а папка из благородных был. Кто ж разберёт его? — Мальчик уныло пожал плечами. — А фамьилия у тьебя есть? — продолжала допрос Анна-Луиза, крайне заинтересованная новым знакомым. — Зарин. Так в записочке написали в моей корзинке, где меня нашли. И прочее всякое. А чего? Барыня? Чего плачете-то? Кошелёк ваш нашёлся же. — Нашёлся. Нашёлся, — в беспредельной радости повторила Анна-Луиза, крепко прижимая к себе и укрывая шалью от непогоды ещё не понявший своего счастия подарок судьбы.