Чернобог

— Я тебе рассказал, что здесь умерли мои родители, но и сам я появился на свет неподалёку отсюда, — изредка прерываясь на то, чтобы отдышаться, начал своё повествование Илья. — Точно сказать где не могу. Знаю от матери, что стояли небывало лютые январские морозы, и небесные огни разгорелись в ту ночь особенно сильно. Потому дед Енгух из соседнего стойбища и говорил моему отцу, что на землю для каких-то своих дел сошёл великий шаман. Отца я видел редко. Но у меня с младенчества хорошая память, и я рад этому. Я помню их с мамой, как будто мы вчера общались, хотя прошло уже больше тридцати лет. Я всегда помнил, что со мной было, и лица тех, кого уже нет. Тех, к кому я готовлюсь отправиться теперь.       Тим сидел рядом с умирающим врагом и тихо отдыхал, обхватив колени руками. Кровотечение из его плеча, вроде, опять успокоилось, и болеть стало меньше. Слушая Илью, Борзой хотел сказать, что он тоже прекрасно помнит детство, даже себя в коляске, но решил не прерывать рассказ. — Я жил в чуме с мамой Ачи и бабушкой Умси из рода Айваседа. Мама меня обожала. Я был её первым и единственным ребёнком. По той же причине бабушка испытывала ко мне жгучую ненависть. Я помню, как не раз и не два она требовала от матери, чтобы та избавилась от меня. По её мнению, я был расходным материалом и лишним ртом в семье. Слова бабушки имели вес повсюду, кроме собственного дома. Она была шаманкой качурской земли от тайги до океана — Сорни-эква, Золотая баба. Её пророчеств беспрекословно слушались все, кого я знал. Кроме мамы. Она пошла против воли бабушки, связавшись с моим отцом по любви. И даже это было бы неплохо, не родись вместо бабушкиной наследницы я, что привело Умси в непроходящее бешенство. Когда мама назвала меня Ыляку вместо приготовленного для внучки имени Эляку, бабушка и подавно меня возненавидела. — Ничего себе! — не удержался Тим. Илья мягко улыбнулся. — Север жесток, Борзой. Даже не холод, голод — главная движущая сила здесь. Пищевые ресурсы тундры небезграничны. И чтобы выжило племя, единицами порой приходится жертвовать. К тому же, я пугал. И племя, и бабушку. Это я сейчас понимаю. — Он, болезненно кривясь, попытался рассмеяться. — Она трижды за детство выбрасывала меня из дома. Один раз сама отнесла ночью в тундру. Дважды — скидывала с нарт во время аргиша, пока мама спала. Я оставался в дикой природе по нескольку часов прежде, чем меня находили мамины духи, голодного, но невредимого. Во время одного из таких изгнаний тундровые волки напали стаей, разорвали и съели на мне оленью шубку, но мной так и не смогли полакомиться. По понятным тебе причинам. А в другой раз, блуждая по тундре, я упросил диких келе накормить меня. И они из жалости принесли свежей крови и мяса. Не знаю, чьего, но думаю, где-то неподалёку охотилась та же стая волков, которая не растерзала меня ранее. На каждое моё возвращение в чум бабушка устраивала скандал с мамой. Но когда прилетал отец, она замолкала, лишь спрашивала его, когда он заберёт меня с собой. Илья снова заулыбался сквозь боль. — Отец налетал стихийно. Незадолго до его явления мама начинала волноваться и вглядываться в тундру, а потом показывала пальцем на позёмку и пыль, и кричала: «Смотри, Ыляку, твой отец летит!» Я бежал со всех ног к ветру, и отец подхватывал меня потоком. Крутил, прижимал к себе и говорил: «Здравствуй, мой сын Истислав! Помнишь ли ты меня?» Я отвечал, что помню и ждал каждый день. А потом наши приветствовали его с почтением: «Карим явился!» и звали выпить. — Карим? — удивился Борзой. В приговоре Мраза значилось другое отчество. — Это его хухское имя при рождении. Он любил представляться им в общении с местными. Эрси, включая даже бабушку, уважали отца, как ни странно. Его умение договариваться и становиться ветром очень ценилось в племени. А ещё он славился тем, что бил из лука зверя без промаха, мог заговаривать хвори и управлять духами. Всеслав Ростиславович стал единственным учёным, которого эрси допустили до своей жизни. Ну и... Завоевать сердце дочери шаманки тоже достижение, согласись. — Бабогуровы, — кивнул Тим. — Ветрогоны, полярные вороны. — Да. Он привозил нам, детям, сладости, и подолгу говорил со мной, как со взрослым. Обещал сделать меня учёным, как сам, и увезти в большой каменный город. Я очень хотел туда попасть. Мне было хорошо с матерью, но отца я боготворил и искренне не понимал, почему мы не можем жить вместе. Отец же объяснял, что на то есть свои причины. — Илья закашлялся, сплюнул кровь вбок и продолжил: — Кроме ненависти бабушки моя жизнь в стойбище была неплохой. Особенно летом, когда шёл аргиш. Я любил возиться с оленями. Дед Енгух помогал мне с тем, чтобы зверьё меня не боялось, и был из немногих соплеменников, кто не чурался меня. Когда мы приезжали на стоянку, мама выдавала мне огромное ведро, и я быстрее всех детей бежал собирать грибы, пока их не сожрало стадо. Со мной в скорости могла сравниться только Ную, соседская девочка, внучка Енгуха. Она была старше меня на три года и выше на целую голову. Но нашей дружбе это не мешало. Однажды, перед тем, как все закончилось, — Илья запнулся, сожмурил глаза, и Тиму показалось, что это не от боли в ранах, — отец попросил Енгуха нанести мне защитные татуировки. Если меня раздеть, станет видно часть их. Когда я камлаю... Когда я камлал, — поправился Илья, — они все становились хорошо видны. Енгух долго не соглашался сделать это со мной, говорил отцу, что я слишком мал для такого испытания, но отец настоял. Больно было, как сейчас, но я справился. — Постой, а как он сумел тебе набить наколки? — не поверил Тим. — Мы же неуязвимы. — Ещё один, — презрительно скривился Илья. — Не наколки, а татуировки! Берётся сажа и острая игла. Нитка натирается сажей, протаскивается под кожей, и получается рисунок. Понимаешь разницу? — Прости, — выставил руки Тим. — Продолжай, пожалуйста. — По сути твоего вопроса: Енгух был из тех, кого в колдовском мире зовут хорзами. Как Матеуш Мраз. — И мой дедушка Пётр! — сообразил Тим. — Да, понимаю, Мразь мне руку зашил! — Он выдал это и стыдливо сжался, но Илья лишь кивнул, не поднимая головы. — Вскоре после этого родители договорились о нашей с Ную помолвке. Мне было четыре, ей семь. На этом уже настояла бабушка, которой пришло видение, как ворон садится Ную на голову. Чернобогов видеть невозможно, но род есть род. Бабушка удивлялась, почему она видит судьбу Айваседа, чего быть не могло. Но со мной и Ную вышло не так, как она предположила. Увы. — Вы были истинными? — догадался Тим. — Да, это был союз, как говорите вы, угодный Небу. Нам с Ную не нужны были предсказания. Мы чувствовали сердца друг друга. — Я понимаю тебя, — Тим посжимал руку. — У вас со Светкой так же, да? — прищурился Илья. Борзой кивнул. — А потом однажды летом отец примчал впопыхах и велел нам срочно сматываться в тундру. У них с бабушкой вышел горячий спор и проволочка. И когда стадо снялось с места, нас очень быстро обнаружили четверо шаманов, скачущих, как блохи. А потом явились ещё двое. Примчали вихрями, и один из них простёрся до небес, был шире самого большого стада. Всем стало страшно. Я помню плачущую маму и отца с верёвкой на шее. Большой человек взял меня за шиворот, сдёрнул одежду, увидел знаки. И со смехом отдал меня другому шаману, с белыми волосами. И сказал: — Ты, Сева, детский тренер, значит, выродок по твоей части. Докажи верность Вию, избавься от него. — Сева! — вырвалось у Борзого имя прадеда. — Да, — успокоил его Илья. — Ну слушай же. Итак, белый меня схватил и унёс далеко-далеко от дома. Я понимал, что брыкаться бесполезно, поэтому просто думал, что мне делать. А белый расхаживал по тундре, запихнув руку в карман, лупил себя другой по лбу и причитал: «Ёшкин кот! Ёш твою медь!» — Точно же мой Сева! — охнул Тим.       Илья вздохнул, мирясь с невежливостью слушателя, и продолжил: — Время шло, а он всё наматывал круги и ругался. Я смотрел и ждал, не зная чего. А потом Сева хлопнул в ладоши и попросил своего духа добыть крови пыжика. Стащил с меня остатки одежды и одним махом раскатал вместе с кровью по тундре. Забрал лохмотья и улетел с ними. Я остался дрожать один, задним умом сообразив, что происходит нечто очень нехорошее. Потом Сева вернулся, обнял меня и заплакал. И сказал: «Одни мы с тобой остались, Иська. Убил он их. Развеял, понимаешь?» Я не понимал. Сева забрал меня под куртку за пазуху и понёс назад. У стойбища я сразу увидел пятно на земле — как то, что сделал с кровью и моими штанами Сева, только больше. А посередине его торчал столб с верёвкой. Мы вернулись домой, и Сева отнёс меня бабушке. Но та наотрез отказалась принимать меня обратно, заявила, что это я виноват в том, что случилось с её дочерью, что я принёс беду. Её сын, мой дядя, тоже отвернулся от меня, сказал, что я не эрси, а полукровный, и такие им не нужны. Сева унёс меня с собой, в большой город, и сдал в детский дом. Вернее, как сдал? Подбросил ветром в одну из палат с табличкой на шее: «Айвазов Илья Каримович» и датой рождения: пятое января две тысячи четвёртого года. Обнимал напоследок и умолял простить, что не может взять с собой. Он говорил, как отец, когда я просился уехать с ним — там тебе ещё опаснее, чем здесь. И обещал навещать. Я помню, как он держал меня за плечи и внушал: «Твой отец попросил позаботиться о тебе. Запомни своё имя, Истислав: теперь ты — Илья. И только Илья, если жить хочешь, если род отцов сохранить хочешь». Что тут скажешь, я хотел. И пришлось стать Ильёй. Это было в Переярске. Я там провёл четыре года. — Какой ужас, — под впечатлением от истории буркнул Тим. — В том первом детском доме была жопа, — не стесняясь, поведал Илья. — У нас не имелось ничего своего, даже трусов. Постоянные сквозняки и недоедания, постоянные издевательства старших детей. Их заставляли присматривать за нами, маленькими. Постоянные побои от этих женщин, которых язык не повернётся назвать нянечками. Они не любили бунтарей и требовали, чтобы мы вели себя тихо и покорно. Я не бунтовал, но и не был послушным, держался особняком. Когда люди приходили выбирать себе ребёнка на усыновление, меня старались быстрее спровадить с глаз долой. Я отталкивал, даже маленьким. Они задним умом чувствовали мою гибельную суть. Борзой, ты, наверное, тоже имеешь эту особенность?       Тим вспомнил своё детство и согласно кивнул. Его тоже чурались, хоть и считали очень красивым мальчиком... — Но я не вешал носа, — продолжил Илья. — Я помнил кто я, что у меня были родители, любившие меня. Помнил, как мама пела мне в колыбельке. Как обнимал отец. Что я помолвлен с Ную. Меня задирали и били за это, за татуировки и... За то, что я отказывался брать из их рук еду. За то, что я не прислуживал старшим и не юродствовал перед спонсорами. За всё. — Илья снова замолк и переглянулся с охреневшим от его исповеди Борзым. — Но ты понимаешь, что их тумаки ничем мне не вредили? Я не плакал, не умолял надо мной сжалиться. Эрси говорили на плачущих детей: келе заберут ваши слёзы и вы больше не успокоитесь. Потом я понял, почему в тундре нельзя плакать. Когда тебя слышно, ты уязвим. Один мальчик, мой ровесник, сильно плакал, когда его били. Он всё время кричал и хотел к маме. Мы знали, что его маму задушил по пьяни отец, но ему этого было не объяснить. И однажды старшие сильно побили его за кражу банана со стола у нянечки. Я не вру, — Илья заметил, как у Тима отвисла челюсть. — Это она попросила разобраться с ним. Мальчика избили, и потом он долго лежал на полу лицом вниз и звал свою маму. Он не двигался, и у него из ушей шла кровь. Я был единственным, кто подошёл к нему. Я видел, что он уходит, и помог ему соединиться с мамой. — От такого у Тима по коже пробежали мурашки. — Кто-то из детей видел это и доложил воспитательницам. Меня стали бояться. Все, кроме одной. Она была похожа на бабушку Умси. Ей, если честно, море было по колено, и она любила выпивать. А когда выпивала, становилась сущим дьяволом. Все боялись её. Все, кроме меня. Я дал себе слово — если она хоть пальцем меня тронет, я уведу её туда же, куда и того парнишку. Что ж, — Илья зло усмехнулся, — она сама напросилась на возмездие. Я сделал это при всех, чтобы дать им понять, насколько я сильнее. — Ох, — не сдержал возглас Тим. — После похорон они решили перевести меня в Новосвирь и забыть, как страшный сон. Еле договорились с той администрацией принять нехорошего мальчика. Слухи такое дело, Тимур, — Илья покривился, — бегут, как тундровый пожар. Никуда от них не деться. На новом месте меня не трогали, но и друзей я там не завёл. От меня все шарахались. Оттуда я сбегал. Систематически. Шатался по Новосвирю, уходил в тайгу. Меня ловили, возвращали назад к неудовольствию персонала, потом я опять сбегал. Неуязвимость сделала меня бесстрашным перед природой. А лесная чащоба стала домом. Отец до гибели учил меня стрелять из лука, и я охотно развивал этот навык. Первые вылазки были голодными, но потом я начал хорошо ориентироваться в лесу и добывал себе еду самостоятельно. Меня ловили, — тут он начал посмеиваться. — Я уходил. У нас далеко за городом есть одно скалистое место. Я его до сих пор люблю, а в то время я уезжал туда на электричке и добирался остаток пути бегом. Скалы Зверобоя — отличная территория для охоты и дикой жизни. Там можно было шляться неделями, что я и делал. Меня засекали с вертолёта, вызывали спасателей с ментами, а дальше я начинал уходить от преследования, и это могло длиться ещё дня два. — Илья смеялся и держался за грудь, с удовольствием вспоминая приключения. — Было забавно шокировать их прыжками со скал в стремнину. По их мнению, выжить после такого было никак нельзя. Что сказать — они очень удивлялись, когда мне надоедало в тайге, и я возвращался, грязный, голодный и живой, в детдом. — Илья, а как же Сева? Он тебя не навещал? — вспомнил Тим. — Навещал, — тот посерьёзнел. — В первом детдоме частенько навещал, просил потерпеть, говорил, что не может забрать к себе. Потом... Исчез лет на пять. Знаешь, как он потом объяснил, у него появился Валера Зорин. Сын друга, умершего от рака. И он поступился мной, чтобы воспитывать Валеру. Я же был чёрти где, а Валера в Невгороде, считай, по соседству.       Тимофей Берзарин понял, что речь идёт о его отце. Сева и впрямь плотно занимался судьбой нынешнего Вия Балясны, талантливого ученика, заменив ему отца. Тиронов-старший тогда знать не знал, что имеет дело с Берзариными, просто решил, что не даст мальчишке пропасть безотцовщиной. Но кто же знал, что Сева скрывает на другом конце страны ещё одного сироту стрибожьего рода? — Потом Валера заболел, Сева его спасал, отношения у них испортились, и Стрый вспомнил обо мне. К тому возрасту я стал практически неуправляем. Творил, что хотел, и мечтал уехать на Качурку. Сева же явился и долгими уговорами забрал меня в Невгород. Ох и тяжко ему было со мной совладать! — Илья затрясся от болезненного смеха, то и дело кашляя и сплёвывая тёмную слюну. — Я был уверен в собственной исключительности. Я считал, что воспитатели мне не нужны, и при этом, прости за подробности, прятал грязное бельё за мебелью. Я умел выживать, но не умел жить. Я не знал элементарных вещей. Не умел разжигать плиту, пришивать пуговицы, был тем ещё грязнулей. Севе еле удалось пропихнуть меня в интернат для одарённых сирот, но там уж я его не подвёл. Тяга к науке присутствует у всех Бабогуровых, даже у одичалых. Я помнил отца и его слова. Я не мог позволить себе остаться тупым. И я взялся за учёбу. Хорошее это было время! Меня по-прежнему чурались, и с этим ничего нельзя было поделать. Но меня не били, относились с пониманием и наконец-то начали заниматься моим развитием. Я очень быстро показал отличные результаты в учёбе. Мои навыки выживания также пригодились мне по полной. На каникулы Сева отправлял меня помощником вожатого в Новосвирьские детские лагеря, и я вдруг сообразил, что могу сам стать неплохим авторитетом для мелюзги. Они боялись меня и слушались. А я... Я их жалел. Покрывал косяки, помогал освоиться. Мне не хотелось, чтобы кто-то страдал, как я в детстве, и потому я заступался за маленьких перед старшими, зачастую решал конфликты. Мне это нравилось, о чём я рассказывал Севе. И Сева правильно рассудил о том, что я могу стать наставником, как он для фигуристов. Обаяния у меня не было, но я брал пониманием, и ко мне начали тянуться. Я всегда старался помочь, если меня просили. Я и теперь этим... пользовался, чтобы сблизиться с людьми. Словом, Сева сдружил меня с Памятовыми, а те прекрасно знали моего отца. Михаил Ильич взял меня под крылышко. Сева устроил для меня даже свидание с моей качурской роднёй, когда я заявил, что хочу наладить с ними контакт. Я всё чаще вспоминал о Ную. — И они приняли тебя? — предположил Борзой. Илья устало покатал голову по земле. — Нет. Дед Енгух был рад. Ную тоже. А бабка как ненавидела, так и не переменила мнения. Мне заявили, что единственный путь для меня стать своим среди эрси и жениться на девчонке из стойбища — кровная месть за погибших родных. Я должен был отомстить всем до единого убийцам отца и матери. И поскольку среди них числился Сева, то мы быстро убрали это дело в долгий ящик. Я вплотную занялся стрельбой из лука и спортивным ориентированием, продолжал делать успехи в учёбе. Жизнь, можно сказать, снова наладилась. До моей первой археологической экспедиции.       Борзой увидел, как ладонь Ильи, сжимавшая нож, напряглась, а сам он помрачнел. — Мне было семнадцать, и я никак не ожидал, что вот так резко попаду в социум колдунов и ведьм. Имён называть тебе не буду, прости. Я обещал им, что не втяну в свои проблемы, да и не хочу, чтобы о старом узнал палач Верховного Шабаша. Одно скажу: в то лето я сильно разозлил нашего с тобой бога. И, как я понимаю, разозлил не впервые. Харыысхан, так меня звали в прежней жизни, Борзой, тоже проштрафился перед Куль-Отыром. Это я узнал в экспедиции. Я был чёрным шаманом, да, верно, чернобогом, причём не менее десяти поколений до твоего рождения. И я был единственным. В то лето творилось нехорошее, — Илья поморщился, — повсюду в Свири. Словно её трясло в духовном плане. А виновником оказался Малюта Яхонтов. Тогда же я о нём и узнал всё, что хотел. О том, что это он убил отца и мать. А ещё — что он одержим идеей создать чернобога. Малюта не знал, что именно я — искомый им колдун смерти, ведь мои защитные знаки говорили о том, что я уязвим. Хитрый ход отца спас мне если не жизнь, то разум. Севе пришлось всё мне рассказать. О том, как конкретно погибли мои родители. И я решил отомстить, в надежде, что родственники-эрси примут меня. Я заявился к Малюте. Тим с Ильёй уставились друг на друга. — Яхонтов принял меня радушно. Даже восторженно. Долго жал руку, заверял в исключительном уважении к моему отцу. Ну а то, что он его убил, представил, как показательную меру. Отец же сошёлся с ведьмой, на что в те времена был повсеместный запрет. Малюта умел пудрить мозги. — В голосе Ильи тут послышались неожиданно тёплые нотки. — Как все Яхонтовы. В общем, меня уверили, что преступления не было, казнь свершилась по закону, и в качестве отработки провинности мой отец временно стал духом-прислужником у Малюты. — Какая гадость! — бросил Борзой. — Он вероломно присвоил себе вашу силу! Об этом знает весь мир. — Теперь — да. А тогда Яхонтова боялись поголовно, включая Севу. Он уже начал разрабатывать месторождения адаманта на Качурке и тянул золотишко из Карасукской республики. Как я сообразил, ему для полноты власти не хватало двух вещей: посоха твоей матери, ведуньи грибовской и потомка-чернобога. И для этого у него была припасена дочь. — Саша? — уточнил Тим. — Ты про Сашу? — Да. Как я понимаю, Яхонтов почти договорился с Куль-Отыром о параллельном воплощении чёрного шамана и хотел задействовать для этого Сашу. Мне же было предложено не отсвечивать, чтобы мой отец мог когда-нибудь вернуться в посмертье к роду Бабогуровых. «Если ты меня убьёшь, — ясно дал понять Малюта, — твой отец, Гур-Баба, никогда тебя не вспомнит. Ни тебя, ни себя, никого из воронов. Он не вернётся к роду. А сила твоего рода навеки останется у меня. Хочешь — убей меня. Я и сам от жизни подустал. Но подумай, кем ты станешь в глазах Бабогуровых?» Мне было семнадцать, Борзой. Это сейчас я знаю, что могу закабалить и отпустить любого духа. Но тогда я ничего не знал. Малюта в обмен на мое бездействие пообещал оставить Качурку в покое. Я согласился. — Сволочь, — выразил мнение о Малюте Тим. — Редкостная сволочь. — Сашин отец, — поправил его Илья. — Тогда она как раз и решилась на бунт. Помнишь, тех скоморохов, имена которых числились в приговоре? Это они выследили отца в тундре. Малюта сам дал добро на то, чтобы я с ними разобрался. До того они учинили против Вия заговор. Яхонтов сказал мне: «Ты сможешь отомстить частично, и заодно припугнёшь для меня подчинённых». И я согласился на это, ведь Ную ждала меня на Качурке, а отец томился в плену у Яхонтова. Я убил их в одну ночь. Нажрался в хлам и посетил каждого по очереди. Сева тогда понял с кем его связала жизнь. До того он меня стрибогом считал, даже пытался учить летать. Естественно, с успехом наковальни. Орал он на меня, конечно, знатно. В то время они с Валерой уже готовились вызвать Яхонтова на битву ветров. Сева вынес мне мозг тем, что я только слабых убирать и умею. Что взять и присоединиться к ним у меня кишка тонка. Что я привык получать на блюде, а давать неспособен. Меня это очень сильно задело, Тимур. Но я не знал, чем могу помочь так, чтобы не потерять отца навсегда. И вскоре ко мне во сне пришла мама. Она никогда мне раньше не снилась. «Грозила кулаком, называла дураком», как говорится в одной песне. И велела идти на кладбище к могиле Дарины Светлой... — Ком земли! — взвился Борзой. — В руке моего отца! Его мамина пращурка надоумила! Я клянусь тебе, Аграфена Столетова её звали! Она же ему про меня и сказала, что я буду... Ну, родюсь... не ветрогоном. Вот оно что! — Тим ухватился за волосы. — Вот оно как вышло! — Вся суть была во внезапности, — подтвердил Илья его догадку. — Малюта никак не ожидал такого. Он не успел опомниться, как был мёртв. Мой отец тут же стал свободным, а сила Бабогуровых отошла, сам знаешь, к Иракли Арцивадзе. Но, Тимур, и я тебе клянусь, без твоего легендарного отца ничего бы не вышло. Именно он отнёс мой привет Вию. Я не знаю, кто бы ещё на это пошёл ради любимых людей. Он очень смелый человек, настоящий герой. Тебе вообще повезло с родителями. — Да, это правда, — согласился Тим. — Вот, — чуть помолчав, собираясь с силами, сказал Илья. — Я вернулся на Качурку тоже... почти что героем. Мои меня худо-бедно приняли. Одной бабушке было мало крови. Она упрямо твердила, что нужно убить ещё и Севу, чтобы завершить месть. Но Ную не стала её слушать и пошла за меня замуж. У нас родился сын... Нет, Борзой, она выжила после родов, да и перенесла их нормально, — Илья упредил мысли Тима. — Я зажил хорошо и спокойно. Учился, потом работал. Шёл по стопам отца. Покорил Балясну. Летал на Качурку к семье. Проводил старого Енгуха, когда пришёл его час. Бабушка смирилась с моим существованием и ждала от Ную наследницу. Но судьба снова повернулась ко мне задницей, и в качестве платы за прежние убийства Куль-Отыр забрал Ную с нашей нерождённой дочкой. — Что? Да как так?! — опешил Тим. — Убила их раненая охотниками медведица, парень. На севере случается. Умси не смогла пережить потерю второй наследницы. Захворала и слегла. Просила незадолго до смерти, чтобы я отвёл её к Куль-Отыру. А я, веришь? Отказался. — Илья задумался. — Я, вроде бы, должен устыдиться, Борзой. Но у меня не получается обвинить себя в жестокосердии. Эта женщина, одной крови со мной, могла бы сделать моё детство другим. Но она просто не захотела. Она оставила меня маленьким ребёнком страдать и справляться самостоятельно. Я отплатил ей тем же, и не чувствую за это ни малейшей вины.       Тим, слыша это, потёр лицо. Да, бабушки бывают разные. Но Илью можно было понять. И Борзой, сам не зная зачем, признался: — А я вот умудрился увести в посмертие бабушку. И отец выгнал меня из дома. — О, — нахмурился Илья. — Бывает и так. Мне очень жаль. — Да ничего, — вздохнул Тим. — Мы с ним уже помирились. — И, призадумавшись, добавил: — Ты заставил нас помириться. А ещё ты спас мне жизнь. Я только что это понял. — Ты о чём, парень? — напрягся Илья. — Без твоего участия я мог не родиться, — объяснил Борзой. — Если бы Малюта победил отца и убил маму. — А, вот как, — Айвазов повёл бровями. — Не обольщайся. Я в своё время хотел найти тебя и убить. Это Сева прикрыл своего правнука. Он сообщил, что ты хорз. Я никак не думал, что он станет мне врать. — Старый добрый Сева, — проговорил Тим с любовью. — Он радел за всех нас в равной степени. Я знаю, что ты помог ему уйти, как он сам захотел. — Да, и тем самым он сделал меня свободным в глазах эрси, — добавил Илья. — Я покончил с местью. — А два дичка в этом году? — напомнил Тим. — Их за что? — Продажные шкуры. Ты же знаешь, что Саша возобновила добычу руды на Качурке. Она подкупила их, чтобы те подтасовали результаты моих исследований, и мы не попали на сессию Фонда Всемирного Наследия. Я не мог этого допустить. Я должен был защитить землю Айваседа. Любой ценой, как мой сын Челти. Тимур. — Илья стал очень серьёзным. — Я не соврал и тебе касательно общности наших целей. Я тоже защищаю то, что мне дорого. Священная земля, на которой ты сидишь, поистине хрупка и уникальна. Это видят все, кроме тех, кому нужна руда. «Она умрёт, если будет ничьей¹», поверь. Я решил, что буду защищать её до последнего вдоха. И я сдержал слово. Спроси любую ведунью или шаманку, хоть свою маму, земля едина. Сгинет Качурка — постепенно перестанет дышать Балясна. Замрёт Невгород. Перестанут бить колокола в Люжане. Руда — кровь этой земли. Умси, умирая, сказала мне: «Кровь твоего врага напоит Качурку, и она перестанет стонать». Но Малюта мёртв, а земля не успокоилась. Борзой. Я не хочу смерти для моей Саши. — Илья закашлялся, а Борзой на такие новости выкатил глаза. — Что смотришь? Я люблю её. После потери Ную я думал, что погиб до конца своих дней. Но начал снова жить благодаря Саше, случайная встреча с которой растянулась на годы и годы таких же тайных свиданий. Знаешь, парень, я её должник. Она воскресила меня, словно чистый родник². — Надо же, — смутился Борзой, не веря услышанному и думая о том, что Яхонтовы — самый скрытный род на свете. — Я понимаю твои чувства, Илья. У меня то же к Свете. — Я рад за вас. И я не могу отплатить Саше злом за ту новую жизнь, которую она в меня вдохнула. Она для меня так же дорога, как земля Калтысь. Тимур. Я тебя прошу. Позаботься о ней и о земле. Не дай ей совершить чудовищную глупость. И береги Светку. Куль-Отыр, Хозяин Смерти, он... Разгневан мной. Мне не стоило ему препятствовать, ведь ты всё равно родился, чтобы остановить меня. И остановил. Что ж. Должно быть, так правильно. Он не может ошибаться. И теперь тебе защищать Калтысь. — Илья явно выдохся от долгого разговора. Его речь стала путанной, дыхание сбивалось. — Когда ты был зачат, я тебя тоже сразу почувствовал. И... могу понять, как тебе хочется обрести цельность. Это здорово, правда, когда вся сила чернобога принадлежит одному тебе, и её не надо ни с кем делить. Тимур... — Да, Илья, — отозвался Борзой, чуя недоброе. — Если что, то я всё сказал, — с какой-то обречённой, усталой покорностью улыбнулся тот, второй. — И благодарен за твоё внимание. Хочешь узнать, что за сила тебя ждёт, когда я уйду? Возьми меня за руку.       Илья выпустил из пальцев нож и потянулся к Тиму. Тот немедленно пододвинулся ближе к раненому и с замиранием сердца обвил ладонью слабую ладонь со знаком ворона на запястье. Тотчас сердце забилось быстрее, по жилам полилась недюжинная мощь, усталость рассеялась, ум прояснился. Захотелось творить, жить, радоваться, и вместе с тем Тимофей Берзарин ощутил ту самую поддержку, на которую опирался всё детство. Это странное ободряющее чувство, что он не один в этом мире. Что где-то за тридевять земель от него есть тот, второй. И что он дышит тем же воздухом. Ходит по той же земле.       Илью, видимо, посетило подобное же чувство, так как он смиренно прикрыл глаза и прошептал: — Чёрный ворон, весь я твой³.       Волна негодования поднялась в Борзом. Он резко отстранился от Ильи, вырвал ладонь из захвата, попятился назад. — Что такое? Тимур? — Илья попытался поднять голову, но слишком ослабел от кровопотери и беспомощно растянулся на земле. — Тимур. — Я... Я сейчас, — забормотал Тим, поднимаясь на ноги. — Ты полежи, я сейчас вернусь! — Уходишь? — не понял Илья. — Ты куда? Ты покидаешь меня, Борзой?       Но Тим уже мчал прочь из круга навстречу снежной буре за его пределами.