Пятый святой

- Есть у нас на окраинах полуночных Озёрный край, а там искони городища всё торговые ставились, потому что удобней товары возить летом на ладьях, али зимой на санях, чем через леса наши непролазные обозом пробираться. И со временем два главных базарных городка, Ветхое Торжище и Большой Торжок, стали чем-то вроде самовольного удела, Новоторжищем именуемого. Так они себя поставили, что было у них как бы две головы – посадник, за торговые и мирские дела отвечающий. И князь, делами ратными ведающий и суд творящий. В тот год посадником был знатный купец Всеправ Ведомыслович. А князя они впервые согласились взять из Игнатьевичей. Молодшенького, Глеба, именуемого чаще Кротким. Но не за рост, а за норов. Прозывали тогда Ведомысловича не иначе как Жиночим Посадником. Не в глаза, конечно. Потому как супружница его, Марфиньюшка, год за годом исключительно девок рожала. Но зато среди череды бесконечной косиц да веснушек полыхнула одна звёздочка яркая. Владияра свет Всеправовна. Глазищи зелёные, бойкие, редко когда к подолу опускаемые. Власы рдяные, непокорные, постоянно наново переплетаемые. И кровь не то что с молоком, а будто с жидким пламенем. Ни мгновения на месте не усидит. Всё ей надо, до всего есть дело. Дошло до того, что ее «посадницей» звали гораздо чаще, чем матушку. Правой рукой у отца она была. Обернуться не успели, как Глебушка уже заженихался. Понятно, с кем. Завяз княжич в зелёном болоте девичьих глаз по самую маковку. И сам не заметил, что начал плясать под дудку Владияры, в невесты ему обещанной. Князь Харитон-то чего от Новоторжища хотел? Торгуйтесь, как вам можется, только товары сперва нам везите, а уж потом за моря излишки отправляйте. Да ворогам нашим ничего не продавайте, какую бы цену они не называли. Вот и всё. И братец его Кроткий как раз в пригляд за ними послан был. Но не доглядел. Перехватили как-то ладьи Харитоновы купецкую лодку, что шла к заозёрному князю Вышегору Браниборовичу, с которым в ту пору большое немирье было. А на ней грудой мешки кожаные с заморскими гранёными стрелами. И перевязан груз ремешками опечатанными, беспошлинный провоз по нашим землям позволяющими. Одна печать Всеправа Ведомысловича, а другая – Глеба свет Игнатьевича. Как так? Написал письмо брат старшой Глебу Кроткому. Молчит брат, не дает ответа. Не шибко гордый князь Харитон был. Сам к нему прискакал со старшей дружиной. Да только ворота в Большой Торжок затворены, не пускают его. Мол, не зван ты, княже. Так что не обессудь. Во все стороны тебе путь чист, а вот сюда – заказан. Выкликал тогда один Игнатьевич другого хоть на минутку повидаться. Поднялся Глеб изнутри на забороло дубовое, но не сам по себе, а с чаровницей-посадницей. И поёт явно с ее голоса. А та, знамо дело, кому подпевала. Начал Харитон догадываться, что дело нечисто. Пристыдил прилюдно братца за бесчестье. Сошлись на том, что наутро впустят они в город Харитона с ближним боярством, числом не более полутора десятков. Безоружными и бездоспешными. Разве что верхом им можно будет въехать, ибо не княжье это дело – грязь топтать. И вот спозаранку приоткрыли стражники единую створочку, протиснулись туда кмети необоруженные с конями в поводу, а за ними Харитон Игнатьевич сам-шестнадцатый. Поначалу коней шагом пустили. Затем помаленьку на рысь перешли. А потом и плети достали. Да не простые. У каждого, слыш-ко, на конце грузик был. А такой плёточкой, да еще с наскока кого огреешь – кубарем человек покатится. Вот таким манером они по городским улочкам и неслись, разгоняя мужичков торговых. Но баб с детишками не трогали. Это сейчас уже брешут. Для острастки. В княжий терем сунулись – пусто. Понятно, где его искать. У тестюшки названного, видать, загостился княжич. До посадниковского подворья еще быстрей домчались. А у Всеправа уже ворота заперты. Как-то знак подать ему успели. Или мальчонка глазастый загодя на крыше сидел, высмотрел, как кмети тешатся, за строптивость торжковский люд наказывают. Ну, забор-то купецкий городским стенам – не чета. Встали на сёдла бояре с князем, да и перемахнули внутрь. Но там не так шустро у них дело пошло. Пешими-то даже с плетями супротив толпы не без труда отобьёшься. Оставил Харитон дружинных своих купеческую чернь перемогать и в дом метнулся. А там уж горело что-то. Кто говорит, что девка сенная с перепугу лампу масляную нечаянно обронила, а кто говорит – Ведомыслович самолично поджёг, дабы не нашли комнатушку, где его переписчики подмётные письма прочим купцам строчили, чтоб Игнатьевичам ничего не продавать, да за моря всё вывозить. Не знаю. А врать не стану. Скажу только, что бегал князь по дому и криком заходился: «Братка, где ты? Выходи! Покажись, брат, я тебя прощаю! Не молчи! Отзовись, брате!». А когда совсем туго от дыма в доме стало, вывалился Харитон наружу, поймал за косу девку дворовую, только не для надругательства, а ведро воды стребовал. Окатившись ею, снял свой знаменитый серый плащ, замотал им голову и бегом обратно ринулся. И нашел всё же князь, что искал. Да только не обрадовался этому. Вынес он на руках Глеба Кроткого бездыханным. И у самого слёзы из глаз в три ручья. То ли дымом разъело, то ли от скорби душевной. Разные потом слухи ходили. Не то угорел Глебушка при пожаре. Не то посадниковы людишки прикончили, чтоб не проболтался брату о том, что успел прознать. Не то сам князь за обиду порешил. А Всеправова семейства уж и след простыл. Много позже люди баяли, что за морем их видели, когда наши гости и там торговый привелей получили. Ну а после Ветхое Торжище добром ворота князю отворило. Повинились купчины местные, что не своей волей против Игнатьевича шли, а хитрый змей-посадник их прельстил, мол, за морем житье не худо, туда весь товар везти надо. А мы-то, батюшка, мы ж завсегда за тебя, отец родной! Чтоб нам с места не сойти, коли не так! Здесь Харитон никого не тронул. Лишь колокол вечевой снял и домой увёз. Хватит. Наигрались. Не выбирать вам больше себе посадников. Живите как все. Так и Новоторжище к порядку привели. Только князя с тех пор многие звали Братоубивец. А на иконе той третья фигура появилась. И чтить ее стали попроще – как «Святы трое братие». - А девушка? Невеста? Что с ней стало? – не утерпел Ермошка. - Ох, малыш, вот росточком ты вроде от горшка два вершка, а я гляжу – ужель и ты вслед за князем Глебом запропасть готов, Владиярой околдованный? Да не мотай головой ты так. Шучу я. Самому интересно было – нарочно узнавал у людей странных, на дальних берегах побывавших. Сотворил с ней там бывший посадник то же, что и здесь собирался. Замуж выдал. Но не за княжича, конечно. За начальника гарнизона цесарского в том порту, где они приют получили. Откупился дочерью купечишка, отблагодарил свово покровителя. А перед тем они всей семьей в их веру перешли, безблаголепную. За то отец старших дочерей в монастырь женский определил, а среднюю просватал за негоцианта местного, который его приказчиком в свой торговый дом взял. Место застолбил так. - А зачем в монастырь-то? - Ну так и у них не принято младшим сёстрам поперёк старших замуж выходить. А кто ж в чужой земле возьмёт за себя перестарков, четверть века перешагнувших, да еще и бесприданниц? А вот матери-аббатисе работящие руки всегда нужны. Тем более, когда родному батюшке кормить их особо не на что, да и незачем уже. Только с этих дев икон никто не напишет…