Имя мне — легион

Через забор, окружающий Большой штаб целой кучей предосторожностей, перемахнуть ему, магу, становится до смешного легко. Сашин огонь — Ярик различает его цвет из сотни и не очень хочет думать о том, что это вообще значит — обжигает его легко, несильно, оставляя покалывающее ощущение жара на коже. Саша сосредоточенно плел ему защиту от собственных заклинаний, опаляя Яру руки и запекая губы красным пламенем. Яр улыбается рассеянно, сосредоточившись на прикосновениях защитных заклятий и едва не пропоров щеку колючей проволокой. Сука. Он дёргает головой, уходя от опасности, и тихо ворчит сам на себя. Не отвлекаться, когда вламываешься на территорию основного оплота революции в самом её сердце, в колыбели трех — уже четырёх — революций — казалось бы, чего уж найти проще, только Яра пьянит восторг и лёгкость, Яра пьянит гордость, расплывающаяся по всему телу. Он помнит, как Саша говорил о том, как приятно чувствовать себя богом — Яр чувствует себя именно так, воровато оглядываясь и спрыгивая на землю с той стороны. Тяжёлые ботинки ударяются почти беззвучно — он таскает берцы на огромной платформе, добавляя себе пару сантиметров роста, исключительно из странного каприза. Василиса над ним откровенно смеётся, Даша — хихикает в кулак, и Ярик, честно говоря, обычно сам едва сдерживает улыбку. Он почему-то приживается в Большом штабе лучше, чем на собственной. Большой штаб до сих пор вызывает в нем почти благоговейный восторг: Ярик прежде здесь был только мельком, когда приходил на собрания вместе с серьёзно шагающей вперёд Тесс, чётко, по-военному рапортующей отчёты о победах и поражениях. Ярик и хотел бы рассмотреть штаб во всех проявлениях ещё тогда — но он зависел от Ани, которая знала устройство и без того. Они приходили и уходили, а Яр мучился от любопытства, от не рассмотренной красоты, от ощущения себя среди строгих лиц и сухих цифр об убитых и завербованных чужим. Ощущение отстраненности пропадает ко второй неделе практически полностью. Он таскается по всему Большому штабу, восхищенно замирает перед колоннами или картинами, — "мы же не звери, мы культурные люди, артист", скалясь, объяснял ему Саша — трогает оружие и древние магические фолианты. Он знакомится с местными ребятами — с яростной, восхитившей его ещё в вечер агитации Василисой, с нежной разведчицей Дашей, с не обладающей магией, но точно стреляющей в цель из автомата Сашей. Девочки почему-то принимают его в свою компанию — и все дружно лукаво хихикают, когда он спрашивает у них что-то про Сашу. Ярику остаётся только ворчать. Он думает, что Тесс бы не хихикала, Тесс бы строго спросила, в чем дело и зачем ему информация о лучшем цепном псе революции, и мысль об этом больно отдаётся где-то у него между лопаток. Тесс ему за маму, сестру и лучшую подругу, Ярик даже думал, что был в неё когда-то влюблен — сейчас это почему-то кажется чем-то таким далёким. Он все равно ненавидит с ней ссориться. Аня поймала его за запястье как раз в тот самый момент, когда он попытался привычно свалить втихомолку, сбежать с квартиры своей двадцатки. Яр смотрел на неё и думал: это не его место, это не его люди; все кроме неё. — Ты опять туда таскаешься, — она не спросила — ударила словами наотмашь, словно пощёчину хлестнула. Больно. — Я же говорила не ходить. Ярик поднял взгляд, чувствуя, как в нем закипают не его эмоции, как ярость рвётся и рвёт, как ему хочется вырваться, закричать, сжечь что-нибудь. Кого-нибудь. "Все мы грешные" — говорил ему Саша в ту самую судьбоносную ночь, от которой у Яра на память остались шрам от ожога и клипсы с дорогими камнями. Он сейчас ощущает это как никогда чётко. Все мы грешные. Все мы сумасшедшие. Яра почти физически трясёт от желания закурить от разожженного им самим огня. Вот, что чувствует Саша, когда беснуется среди пламени? Вот, что он прячет за своим мнимым безумием — Ярик не обманывается, если Саша безумен, то безумны как минимум все они в этом городе, погрязшем в жарком очистительном пламени революции. Ярик ещё на что-то надеется, правда. Ярик ещё верит, что все после войны может быть хорошо. Нужно её только закончить, нужно всего лишь в ней победить. Правда же? А Тесс все ещё держит его за запястье, все ещё чего-то ждёт — чего, господи, того, что он раскается во всех своих походах в штаб, в дружбе с верхушкой революции — они ведь такие же как Тесс, лидеры двадцаток или, как Саша, ебанутые одиночки. Ярик вырывает у Ани руку, думая, что, может быть, на его запястье останутся синяки, что это, может быть, будет блядски красиво. Смотрит хмуро и с вызовом ей в глаза. — Я себе сам пророк, Ань. Он знает, что она поймёт. Пророк не может без бога, и Ярик себе богом придумывает революцию, Ярик смотрит, как кричат про неё с трибуны Василиса и Вера, и думает, что может так же, что готов воспеть эту кислотную дрянь так, словно это святыня с ангельским ликом. Аня отступает перед его искаженным лицом, перед искаженным пониманием — она тоже безумная, просто ещё и осторожная, понимает Яр. Она хочет победить, она просто не хочет умирать. Ярик смотрит на Сашу и думает, что это даже весело — умереть вот так. — Не себе ты пророк, — вздыхает Тесс и молча его отпускает. И вот он стоит здесь, за забором Большого штаба, и чувствует себя пьяным от свободы. У него горят пальцы — он сжёг всего лишь пустую машину, давая выход ярости, скопившейся внутри. Мы — не хорошие, отчётливо понимает он в этот момент. Мы хотим лучшего, но мы, сами мы, совсем не хорошие. И он честно верит в то, что когда-нибудь это пройдёт. От базы тянет гарью, тянет кровью и чьей-то глухой бессильной злобой. Яр не обманывается — он правда не знает, кто это, но все же идёт. Саша вылетает на него сам. Саша взъерошенный и злой, весь в крови и реале, на Саше кожанка, заляпанная непонятной субстанцией, а у Яра сердце берет и болит от того, какой у него безумный взгляд, и заходится от того, как ему к лицу революция. А потом он замечает, как по сашиным джинсам растекается огромное кровавое пятно, как он кривится, как у него руки посечены в решётку, сука, для игры в крестики-нолики, и вздыхает. — Артист, — Саша не делает для него никаких исключений, Саша не нежничает и не миндальничает — кривится и ерошится, — чего пришёл? Ярик усмехается тонкими яркими губами и тянет его за руку на пол, вынуждая сесть и не особо заботясь о том, каково будет его простреленному бедру. — Приятно быть богом, — хмыкает он и бесцеремонно ощупывает карманы на сашиной куртке. Достаёт рацию. — Аптечку, — кидает он и добавляет, зная, как никто из детей революции не любит приказов, — пожалуйста. Разумеется, "пожалуйста" оказывается как нельзя к месту. Разумеется, Яр успевает насмотреться на сашино лицо — страшное, белое, искривленное. С него бы страдания Христа на кресте рисовать — Яр бы нарисовал, да нечем, разве что сажей и собственной кровью и плавленым золотом из вериной коробки сверху. Вера приносит ему аптечку и держит за руку красивую рыжую женщину. Ярик ухмыляется. Ярик знает, кто это, но молчит. Рыжая женщина улыбается ему светло, ласково, словно солнце. Яр немного отвлекается от Саши даже, греясь в мифически светлой чужой улыбке. Светлых среди них нет. Яр знает. — Лена. — Яр. На ведьму похожа. Она и правда похожа — красивая, рыжая, яркая. Такую захотели бы — не сожгли. Она смеётся и тянет Веру за собой дальше, гладит невесомо большим пальцем сбитые острые костяшки. Они здесь все — за свободу. Свободу любить в том числе. Яр поворачивается к Саше и дёргает уголком губ, когда тот почти невесомо дёргает бровью на щелчок аптечной крышечки. Щелк — откинулась крышка. Щелк — у них обоих крышка поехала. Саша сам на себе разрезает джинсы ножом, обнажая рану, в которой пули уже нет — зато есть мясо и кровь и выглядывающая белая кость. — Ненавижу, — цедит он сквозь зубы, пока Яр молча льёт на бинт перекись и наливает в рюмку водку. — Пулевые, ножевые, ожоги... Нахуя это все, а, артист? Ярик даёт ему возможность выговориться, продевая в иголку нить и отстраненно думая, что он впервые будет шить по живому человеку. Ему даже не страшно. Саша выпивает две рюмки водки вместо обезболивающего и даже не морщится. — Я заебался, — он смотрит неожиданно трезво и очень серьёзно. — Я, блять, устал подыхать за идею, бросаться под пули просто так. Они все, у них есть уважение, их знают и слушают, их канонизировали при жизни, они станут вождями, когда мы победим, или останутся в учебниках, когда проиграем, а я... — А ты — ебаный одиночка, — сухо напоминает ему Яр, перебивая и прижимая бинт к коже, промывая рану от грязи и пыли, — городской сумасшедший с комплексом бога, бессмертный Мефистофель, как они там ещё тебя называют. Саша шипит от боли, когда перекись разъедает грязь, заставляет кровь пузыриться. Щиплет. Он растягивает губы в безумной улыбке, и у него зрачок нахер затапливает ядовитую радужку. Чёрная бездна в этих глазах. — Я сдохну за революцию, — бросает он гордо и зло, и Ярик пожимает плечами. Ему ли не знать, что Саша здесь сдохнет — и ему ли не знать, что Саша и сам не знает, как жить без этой войны, во что он превратится в мире. Саша не умеет жить мирно. Саша горит. — Да, — просто говорит он. — Сдохнешь. Ты за это сражаешься, нет? Не завидуй. Саша молча отхлебывает водку из горла. — Я не могу, умник, ебать, сценический. Это сильнее меня... Блять, — он стискивает зубы, когда Яр протыкает светлую кожу на бедре и делает первый шов. Шить живого человека неприятно, но легко, главное, следить за ровностью, главное, чтобы руки не дрожали. Он понимает, почему Сашу так колбасит. Он знает, что даже ему порой хочется быть чем-то, быть частью — и, может, Саша поэтому так легко подставляется под пули и жжёт костры посреди Петербурга. Яр завязывает узел, обрывает нить и сам отпивает из бутылки. Остатки щедро льёт на воспаленную кожу. — Если ты меня лечить пришёл, то почему не в платьице медсестры, — хмуро бросает Саша, и Ярик, как бы ни старался, неудержимо краснеет, мурашится чуть-чуть. Он просто юный, ладно? Ему можно вот так бессовестно вестись на чужие провокации. — Я не знал, что тебя подбили, самолётик из Ромашково, — он отводит глаза и делает вид, что все окей, пока Саша смотрит на вздыбившиеся волоски у него на руках. — В следующий раз повезёт. Саша фыркает. — Паровозик, — замечает лениво, словно и не было этой вспышки злобы и зависти, словно зашитого бедра сейчас тоже нет, словно все мирно и тихо, и нигде в Петербурге сейчас не горит жадное ревущее пламя. Ярик смотрит на него вопросительно. — В Ромашково паровозик был. — Дурак. Саша устало приваливается к его плечу, прижимается на секунду костяшками к костяшкам. У него руки тёплые, почти горячие, не то от водки, не то от внутреннего огня. Саша вдруг отстраняется, стаскивает с себя куртку. Накидывает на Яра сверху и, словно ребёнка, держит за плечи, заставляя пролезть руками в рукава. От сашиной куртки пахнет огнём, кровью и его химозной дрянью, которую он курит, она его теплом согретая и немного большая. — Ледяной весь, — ворчит Саша, и сидит близко-близко, и зрачки у него — все ещё бездновые, и рисовать бы с него не Христа, а Антихриста, совратителя. — Не бережешься совсем, артист. "Кто бы говорил" — хочется сказать Яру, но у него язык просто к нёбу примерзает. Потому что Саша — ебанутый, ненормальный, жестокий — наклоняется и крепко и колко целует его в шею сухими запекшимися губами. Жар растекается огнем по всему телу, и цвет у него — ярко-алый, как пламя у Саши в волосах. — Теплее? — насмешливо спрашивает, и Яр не знает, о чем он конкретно, но на всякий случай кивает. Саша снова наваливается, приваливается уютно к плечу. Прикрывает глаза, когда Ярик достаёт сигарету и прикуривает от его волос. — Построй мне город, — он рокочет, протягивая р почти на горле, — и нареки его Иерусалимом. Ты читал? Ярик не читал, но новый Иерусалим на руинах Петербурга звучит как религия. Как песня. Как пламя. как сашины губы на шее.