Имя мне — легион

Идею притащить Ярику что-то сладкое в благодарность за зашитое бедро Дашка упорно вбивает ему в голову почти неделю. Почти буквально: после тренировок, когда все тело болит от задевших его васиных файерболов; после вылазок, на которых она предусмотрительно прячется в тенях; после долгих посиделок с Киром за планами, после которых у него отчаянно болит спина и отваливаются затекшие ноги. Дашка одновременно умудряется не стоять у него над душой и быть абсолютно везде, словно нашептывая на ухо, как сирена. Ей почему-то это все кажется очень романтичным. Дашка вообще очень романтичная: не знал бы Саша, насколько она может быть незаметной, ловкой и ужасно хладнокровной разведчицей, не видел бы её в деле — он бы уже миллион раз задался вопросом, какого черта она вообще забыла в самом рассаднике революции. Даша сражается за какие-то свои идеалы, и он понимает, правда — здесь каждый находит себе цель, за которую стоит жечь людей и разрушать город. Разрушать страну. Разрушать целый мир. Саша точно не знает, почему их всех все ещё не поставили к стене и не расстреляли по одному, принося жертву своему ебаному режиму, превращая и без того выжженный Петербург в кроваво-алое месиво. Город на болотах, ха. Скорее, город на крови. Город на телах тысячи смертников, бросившихся грудью на пули и штыки за то, чтобы жить по своим правилам. Саша почти уверен, что закончит жизнь так же — за чувство опьяняющей свободы, за силу и власть, которые помогают ему почувствовать себя живым. Саша всегда был один. А теперь он — в собачьей бешеной стае, готовой рвать без приказа, просто так, по ебанутому желанию. Он все ещё ебанутый одиночка. И все-таки — он больше не чувствует себя одиноким, когда рядом, за левым плечом, появляется тонкая фигурка. Синие глаза, длинные волосы, мраморные тонкие пальцы. Яр. Саша не знает, хорошо это или нет — но у всего, что происходит, у всех убийств и побед внезапно появляется смысл. Ярик зелёный, Ярик маленький, Ярика нужно защищать — он мог бы так подумать, он бы так и подумал, наверное, в самом начале или встреться они при других обстоятельствах, но Саша видел его в драке и знает, каким жестоким и ненормальным тот может быть. Саша бы ничего к нему не чувствовал, если бы он был другим, пожалуй. Но они такие, какие есть, они на войне, и они ничего не имеют против того, чтобы кого-то убить — и он чувствует так сильно, как никогда раньше. Ему переламывает хребет этими чувствами, внезапно свалившимися на плечи, и он позволяет им это. Саша бы позволил этим чувствам вообще многое, практически все, и это для него ужасно ново. Он влюблялся и раньше. Но это никогда не было чем-то настолько всепоглощающим. Саша легко сбегает сам от себя — он жжет огни, разжигает драки, подпаливает саму революцию, играя в прятки с влюблённостью. Это успокаивает. Это помогает ему уложить в голове мысли — беглые, колкие, щекотные, как шампанское. Дашка смотрит на него голубыми чистыми глазами хитрюще и бесстыже, улыбается и тянет ему руку. Саша знает, что она добьётся своего, как бы там ни было. Даша вообще мастерица получать то, чего ей хочется, разными путями — он смотрит на Василису и подозревает, что из той она совсем уж вьет верёвки. Дашиной внешностью девочки из диснея Саша не обманывается. Знает, что она даст фору кому угодно — хитрющая, умная и очень умело своим принцессистым личиком пользующаяся. Вот как сейчас — бровки домиком, губки бантиком и черти по голубому пламени в огромных кукольных глазах. Чисто ангел. Падший. — Ну Саш, ну что ты выпендриваешься, ну давай поспорим, — Даша канючит, надувая губы, — я обещаю, что как в прошлый раз не буду. Саша откровенно кривится. В прошлый раз жестокая Дашка заставила его стащить у Лены белье, и его не убили только потому, что он ещё нужен всем на этой чёртовой бесконечной войне. Войне конца-края и правда не видно — Саше искренне непонятно, почему они до сих пор не победили или их до сих пор не убили всех скопом. Видимо, они кому-то сверху все ещё нужны — знать бы правда, кому: правительству или господу богу. Все-таки, перерезать небу горло не выйдет даже у него. Правительству — ещё можно попробовать. Даша самодовольно улыбается, когда Саша её тонкую ладошку сжимает в своей, принимая спор, и вскидывает руки. На тонких пальцах пляшет голубое серное пламя. — Кто дальше? — уточняет он, подводя неудобно затекшими плечами и чувствуя, как его с головой затапливает знакомый бешеный азарт. От боев иногда тоже устаёшь. Иногда хочется немного выдохнуть. Дашка мотает головой, озорно улыбаясь. Её светлый хвост превращается в большую светлую мочалку, и она хлещет свалявшимся комком себе по щекам, — снова будет бурчать и вычесывать из волос колтуны вечером, — но сейчас её совершенно ничего не смущает, и Саша... Саша просто рад, что они могут позволить себе небольшой глупый спор, окей? Это значит, что сейчас все, наверное, немножечко хорошо, и они в безопасности. Затишье перед бурей все равно до чёртиков его пугает. Он почти уверен, что вот-вот случится что-то плохое, и не знает, каких богов ему молить, чтобы оно коснулось его, а не этих дурных и непривычно маленьких. Или неприлично взрослых — вроде Верки и Лены. — Кто больше! — азартно заявляет Дашка. Повышает ставки. Мало кто из всей армии может с Сашей хотя бы сравниться. Саша кивает, тоже перетекая в стойку и чувствуя, как знакомое алое обнимает ладони и гладит кожу. Они в голос считают до трех и разливают огонь сплошным потоком во все стороны. Они поджигают на пустыре неподалёку от базы попросту все. Остовы машин, старые некрасивые хрущевки, камни и траву, песок и асфальт. Они швыряются файерболами, чутко уворачиваясь, обдают всю округу тяжёлыми волнами пламени и, наверное, в этот момент чертовски сильно чувствуют себя всесильными. Они кричат в голос и друг на друга, и смеются, и, кажется, прожигают куртки, и у Дашки немного снова подпалены волосы, а у Саши случайный ожог на щеке, и Дашка извиняется и смотрит виновато и насмешливо, и Саша... Блять, Саша, пусть все ещё боится этой тишины и этого хрупкого мира, так сильно хочет, чтобы у них у всех ещё были такие минуты, и это до безумия непривычное желание. Он же говорит. Яр в нем и правда что-то ломает. Дашка бросается считать яркие языки огня — и гордо бросается ему на шею, когда синих оказывается больше на добрый десяток. Саша снисходительно улыбается в кулак. — Ты всё-таки подаришь ему конфеты! — Даша легонько стучит ему в плечо кулачком и улыбается так по-девчоночьи умиленно. Словно только что не швырялась смертоносным огнём во все стороны. — Я прослежу! И испаряется, белокурая, чтоб её, бестия! Саша чертыхается; знание того, что так и случится, никак не освобождает его от ворчания. И идёт в ближайший брошенный продуктовый, которому не повезло оказаться на линии огня, но удивительно повезло сохраниться. Желание это же, всё-таки, святое. Особенно желание женщины. Особенно то, которое касается Ярика. Саша реально хочет его порадовать, окей? Он выбивает окно в магазин ногой, без использования магии, и так легко и без особых проблем вытаскивает оттуда огромную коробку шоколадных конфет, что это кажется ему даже скучным. Магазин жечь не нужно. Он ещё может пригодиться — и поэтому он только лениво сжигает какую-то упаковку дешёвых чипсов. Просто чтобы немного успокоиться — огонь все ещё горит у него внутри. Огню нужно тухнуть медленно, но верно. — Я буду классным, — пропевает он негромко, замерев перед разбитым окном уже снаружи, — когда взорву ваш магазин, таким опасным... Чужая рука — он узнал бы её из тысячи, и только поэтому она до сих пор не сломана — легонько опускается на его плечо. Саша даже не вздрагивает. Чужая магия легонько искорками щекочет даже сквозь куртку, пульс в узком запястье ровно колотит по сашиной шее, мешаясь с его собственным, связываясь, сливаясь. — ...и сексуально заводным? — яров насмешливый выдох обжигает затылок, и это кажется чем-то очень правильным и честным. Саша оборачивается, все ещё глупо прижимая к себе коробку, и крепко обнимает артиста поперёк талии. Он ненавидит то, насколько мягким и уязвимым делает его Яр. И обожает в равной степени. Это правда сложно объяснить. — Разве не так? — он насмешливо скалится, как будто случайно задевает носом чужое ухо, вдыхает запах пепла и стали. И отстраняется. Ярик немного краснеет. Ему можно — он маленький, он чувствительный, он трогательный. Саше все равно хочется верить, что дело не исключительно в этом. — Это что? — он переводит тему, недоверчиво улыбается, кося на конфеты, и Саша, скорчив торжественно-пафосное лицо и едва поборов порыв романтично ебнуться на одно колено, с вычурным поклоном протягивает ему коробку. Вот же блядство, нахватался-таки от Даши романтики. Тянет вообще-то ответить какой-то ехидной ерундой, но это вроде как подарок и вроде как благодарность, поэтому Саша просто в глаза ему смотрит долго-долго, отводит черную длинную чёлку. И пытается хотя бы взглядом показать все то, для чего обычно не хватает слов. — Спасибо тебе, — он старается звучать мягче, без насмешки и грубости, так как надо, — и за бедро, и за то, что прикрываешь, и что ты просто к нам пришёл и со всеми вот так сошёлся. Я... Я даже не представлял, что ты нам был так нужен. Мне был так нужен. Он чувствует себя Люцифером, в последний раз глядящим в синеву уходящего неба; он чувствует себя всадником на бледном коне, настолько у Яра практически до мёртвого ошарашенный вид. Идиотом он себя чувствует, если по-честному. Не умеешь — не берись, а он никогда не умел болтать про чувства, хоть в груди этих чувств и огромный огнедышащий вулкан. Ярик вдруг отмирает — подаётся вперёд и целует в щеку _так_, что у Саши весь мир летит в ебеня. Столько смысла в простом касании. Столько нежности. Он открывает коробку на автомате, достаёт конфету, даже не глянув на неё. Протягивает Яру, затаивая дыхание почему-то — хотя казалось бы, все понятно. Артист подаётся вперёд и берет конфету губами. Задевает сашины пальцы случайно — языком, зубами, а Сашу дрожью от этого пробирает, стоит представить, почему Яр ещё мог бы... Он усмехается от того, как жадно тот жуёт, и тянется в коробку за следующей. — Блять, я бы ещё поняла, если бы вы тут ебались! — громогласно и недовольно доносится от стены, и они, сука, буквально отшатываются друг от друга, как подростки. — Занимайтесь сексом, а не войной, все такое. Но вы-то, дебилы, чем занимаетесь! Сашу тянет фыркнуть что-нибудь едкое про Дашку и про то, как Василиса с неё пылинки сдувает едва не буквально, но Яр... Яр просто берет и мирно переплетает их пальцы. И все моментально становится кристалльно ясным. Василиса продолжает ворчать себе что-то под нос, всё-таки тактично сваливая, и Саша все ещё смотрит на подтаявшую конфету у себя в руках. Ярик вдруг тихонько хихикает. — Это забавно, что ты решил меня накормить! Я пока тебя искал, на кухню случайно зашёл, а там Ленка варит чего-то. Волосы распустила, вся кухня рыжая, — Ярик снова ловит конфету с сашиных пальцев, продолжая болтать с набитым ртом. — Я возьми да и спроси, мол, зелье варишь. А она как начала мне страшилки рассказывать! Что детей варит, как Бабка Ёжка, что питательно, как раз для ведьм. Я думал, больше никогда есть не буду! Саша слушает его и просто по-дурацки уплывает. Когда тебе есть, за что сражаться, это, оказывается, невероятно, блять, важно. Он цепляется за синеву радужек, за тёмные волосы, за острый белый нос и понимает: вот оно. Его Виктория, его Победа, его причина. Ярик вдруг неровно улыбается и зажимает конфету между зубов на секунду. — Хочешь? — он предлагает так бесшабашно, так смело, и Саша откуда-то точно знает, что он нихуя не про оставшуюся в коробке кучу конфет. — Вкусные. И это такая дешёвая, но такая очаровательная провокация, что он ведётся. Он прилипает губами к губам, вбивается сразу же языком в рот, слизывает вязкую сладкую слюну и р-раз — плавным движением перекатывает влажный комок шоколада себе в рот. Отстраняется, жуёт демонстративно. — Точно вкусные, — Саша улыбается безмятежно и бессовестно, жадно следя за тем, как чужие щеки ярко краснеют, как дёргается на тонкой шее кадык, как ярче становятся зацелованные губы. У Яра ещё есть шанс просто промолчать. Просто сделать вид, что это очередная сашина безумная выходка, такая же, как непристойные шутки и поцелуй в шею. У Яра есть шанс тупо спрятать их в домик. Яр надувает губы и стреляет в него взглядом из-под ресниц. — Верни конфету, — ворчит тихонько, — мне они больше нравятся. Саша демонстративно показывает ему язык — и тут же снова толкается им в яров рот. Конфету то втягивает сам, то перебрасывает назад, и Яр включается в эту игру, передавая конфету — а на деле просто вылизывая сашин рот, просто глубоко скользя языком и кусая его губы, просто вбиваясь снова в ряд зубов... Саша думает, что это вот все и есть настоящий голод — а все эти конфеты это так, херня. Ярик отстраняется, только когда шоколад окончательно растворяется, непонятно у кого во рту. И вдруг спрашивает неожиданно жалобно, цепляясь за сашины пальцы ещё крепче, чем перед Васей: — Ты же не пошутил? Саша вместо ответа притискивает его к себе ещё покрепче и ласково слизывает с щеки непонятно как оставшийся на ней шоколад. Затишье перед бурей начинает ему даже практически нравиться.