Имя мне — легион

Яр чувствует, как в крови растекается бешеный азарт, ставший почти непривычным для мелких стычек, но все ещё будоражащий, заставляющий пульс истерично стучать у него в ушах, а руки слегка подрагивать в ожидании хорошей драки. Он и сам не знает, откуда это в нем. Оно как будто всегда было, но ждало своего часа, ждало, когда он ему позволит вырваться наружу и устроить бешеную пляску смерти на костях города. Оно долго молчало, вообще-то — только когда началась революция, позволило себе поднять голову и зашипеть, выбраться из сумрака, в который он загнал собственное безумие сам. А потом появился Саша, и Яр... Яр, пожалуй, что окончательно двинулся — иначе почему он по доброй воле крадется в одиночку за парой чужих, горя острым желанием показать себя, острой жаждой получить этот безумный, безграничный адреналин. До Саши такого не было. До Саши гореть не хотелось. Саша просто сводит его с ума — в любом из возможных смыслов, и Яра, если честно, приводит в восторг этот факт. Ярик позволяет себе полностью чувствовать только сейчас, когда они вместе, когда ему можно чувствовать по-настоящему, всем собой. Яр этим чувствам отдаётся полностью — и ему почему-то ни капли не страшно. Яр верит сашиному огню больше, чем чему-то ещё. Яр в Сашу верит больше, чем в революцию — и это кажется правильнее всего, во что он верил от бога когда-то в детстве до жажды изменить весь мир. Только они изменят. Вместе. На двоих. Яр с кривой улыбкой проводит пальцами по пистолету в кобуре — Тесс, когда он пришёл на свою базу с распухшими покрасневшими губами и на подкашивающихся ногах, впихнула ему пушку и осторожно стиснула его пальцы в своих. Извинялась. Ярик тогда молча её обнял, извиняясь в ответ, ткнулся носом в коротко стриженные волосы и затих, думая только о том, как же ему дорог тот хрупкий мир, в котором они живут; как же ему хочется, чтобы этот хрупкий мир утвердился, вкопался в землю тяжёлыми железными столбами, стал их настоящей реальностью, от которой никуда не деться. Яру нравится война, её пламя и ярость, её уверенность, её сумасшествие; для него Саша — война в лучшем воплощении, Саша — всадник конца света на рыжем коне. Только вот Саша после недели встреч и жадных, горячих поцелуев во всех углах, после неловких подарков и тёплых ладоней у него на ключицах и в волосах, после тёплой, пахнущей огнём и кровью кожанки на яровых плечах холодными тёмными вечерами, когда они вместе — после всего этого Саша становится ему не только войной. Саша ему становится миром — тем, за что можно сражаться, тем, за что стоит сражаться, тем, за что стоит жить и умирать и побеждать. Саша — война и мир в одном человеке, нервная, яростная, огненная стихия и в то же время заполошно трепетный, грубовато нежный дом для потерянного в мире мальчика. Ярик не знает, почему сашин сумасшедший образ вдруг идёт рябью, словно круги на воде. Может быть, они оба неожиданно самую капельку повзрослели в этой любви, если на войне не получилось — они оба так и остались на ней двумя жестокими детьми. Он так уходит в свои мысли, что в себя его приводит только щелчок взведенного пистолета. Ярик мажет языком по пересохшим губам. Наверное, он все-таки поехал на голову. Потому что близость драки его не пугает и не вызывает отвращения, как прежде, близость драки вызывает только азарт, весёлую злость и лёгкое возбуждение, растекающееся в крови колкими лёгкими пузырьками. Если бы рядом был Саша — он не знает, дошло бы вообще дело до полноценной стычки. Мужчина что-то ему кричит — Ярик едва разбирает сквозь гул адреналина в ушах — и наставляет пистолет. Точно в лоб — чтобы наверняка, чтобы красиво, чтобы быстро и сразу насмерть; вряд ли это такое милосердие, скорее желание разобраться с ним по-быстрому. Яр успевает воплотить сплошную стену огня и гибко отклониться в сторону, выгнувшись и застыв натянутой стрункой, осторожной и неподвижной. Мужик стреляет. Выстрел бьёт по ушам так, что он не дёргается только усилием воли; пуля пронзает огонь насквозь и пролетает в паре сантиметров от его головы. Он, пожалуй, удачливый сегодня. Ещё чуть-чуть — и некому бы было спасать мир от несправедливостей, а! Ярик медленно выпрямляется, выбирает делано расслабленную позу и лёгким движением рук направляет стену огня вперёд. Мужчина отпрыгивает в сторону с такой слоновьей грацией, что Яр не успевает удержать смешок. А ему смешно — ему ещё как смешно. Женщина, на руках у которой уже занимается темно-рыжий огонь, отскочить не успевает. Яр отрешенно смотрит на то, как фиолетовое пламя чертовски долгое красивое мгновение отливает на тёмных волосах, прежде чем поглотить её целиком. Она даже закричать не успевает. Сгорает дотла. Ярик пожимает плечами. Наверное, он все-таки ебнутый. Больной, ненормальный, чокнутый — иначе почему мужика в паре метров от него выворачивает от запаха горелого мяса, а он сам не чувствует по этому поводу ничего. Только все тот же адреналин и весёлую лёгкую злость. Если бы он её не сжёг, она бы сожгла его. Точно так же, не пожалев ни на секунду и чувствуя только вот этот приятный лёгкий триумф. Не ты — значит тебя. Его этому никто не учил; его этому и не надо было учить — жизнь обо всем позаботилась. Жизнь все расставила по своим местам. Ярик лёгкой, почти танцующей походкой подходит к блюющему посреди улицы мужику. И упирает данный Тесс ствол прямо ему в лоб. — Ничего личного, — о да, он улыбается, скалится чисто сашиным выражением. — Просто политика. И нажимает на курок. Мужчина безвольным телом тяжело валится прямо в лужу собственной рвоты. Яр брезгливо отходит, глядя на то, как кровь растекается вокруг чужой головы кровавым нимбом. В этом новом мире бог — эта война. Стоит ли удивляться, что нимбы из крови? Яр упивается собственным триумфом совсем недолго — а потом на плече вдруг сжимаются жёсткие сильные знакомые пальцы. Он оборачивается — и шумно возбужденно выдыхает, когда сталкивается с ним взглядами. В зелёном полумраке вязко закручивается ярость и какой-то глубинный страх водоворотом. — Какого хера?! — Саша не сдерживается, Саша орёт на него, встряхнув за плечи и сердито щерясь, а Яр только смотрит ему в лицо и заново влюбляется каждую минуту. — Твоё задание закончилось давным-давно! Двое на одного, Яр, у одного пистолет, вторая маг, чем ты думал!.. Яр влюблённо смотрит ему в глаза и уплывает от того, сколько за злостью спрятано беспокойства и страха. Его потерять. Он, на самом деле, даже злиться на эти претензии толком не может. От того, как Саша волнуется, словно за кого-то хрупкого и маленького, внутри что-то разбивается от нежности. — Я тоже маг, — напоминает он, блаженно улыбаясь, — и у меня тоже есть пистолет. Всё хорошо, Саш. Это было легко... Саша глухо рыкает горлом, перехватывая его за руку, крепко сплетая пальцы, почти до боли сжимая, и у Яра мурашки вдоль хребта расползаются. Он все ещё, блять, возбужден этой чёртовой короткой, до обидного быстрой дракой. В нем все ещё кипит адреналин, ему все ещё хочется... чего-то. Яркого. Убийственного. Безумного. Яр порывисто подносит их сомкнутые руки к губам и горячо целует Сашу в запястье. То, как Сашу встряхивает от этого жеста, оседает жаром внизу живота. Яр только сейчас думает о том, что он, наверное, тоже с задания. От Саши пахнет кровью и огнём, и Яр думает: в нем, наверное, тоже сейчас горит не до конца выплеснутое пламя. — Идём домой, — сипло говорит он. Домой — это на большую базу. Домой — это в сашину комнату там. Домой — это к Саше, всегда к Саше, только к Саше. Яр горит от этой любви. Они добираются до комнаты — и он тут же врезается с размаху губами в сашины губы, практически больно жмется, едва не разбивая губу о зубы. Яр царапает, кусает, мучает, упиваясь, наконец, тем, что пламя внутри находит выход. Саша перехватывает инициативу. Саша глубоко и жёстко толкается в его рот языком, вылизывает яров рот, оттягивает коротко тоненькую нижнюю губу. Ярик захлебывается стоном. Чужие руки ощущаются везде. Чужие руки скользят по спине от задней стороны шеи до поясницы, дёргают нетерпеливо замок его куртки, облапывают жадно бока и бедра, словно дорвавшись. Он задыхается от этого ощущения жаркой, душной, невыносимой близости, которой мало — хочется ближе, вплотную, по-настоящему, наживую. Яр притирается бёдрами, обнимая ладонями красивое точеное лицо и умирая, умирая, умирая от того, как взрываются в голове фейерверки. Ненормальное пламя внутри торжествующе ревёт, находя выход для этого обжигающего жара, который сидел в нем с самой стычки, пламя беснуется и горит, и Ярик тонет в этом огне, в сашиных прикосновениях, в сашиных поцелуях. Саша не спрашивает, уверен ли он, хочет ли он — Саша просто каким-то образом сразу все понимает. Горячие губы пылко целуют его в щеку, в челюсть, спускаются вниз по шее, и Яру кажется: он сейчас умрёт, потому что его тело приспособлено к драке или на худой конец игре на сцене — но никак не для того, чтобы гибко гнуться в уверенных руках, подставляя шею поцелуям. Саша соскальзывает на ключицы, двумя половинками разводного моста выступающими из-под футболки, мажет языком по слишком чувствительным ожогам, оставшимся ему на память о дне, когда они познакомились, и вдруг втягивает кожу рядом, оставляя след. Яр срывается на всхлип, судорожно скользя ладонями под сашиной чёртовой кожанкой. Ему жарко. Саша валит его на кровать — с виду почти по-звериному, стихийно, жадно, но на деле почти осторожно, не давая ни удариться, ни слишком резко упасть. Он нависает сверху на вытянутых руках, успевший по пути скинуть куртку и футболку с ней заодно, и Яр скользит жадным взглядом по груди и животу, отмечает все шрамы и кровоподтеки, гладит глазами едва заметные мышцы пресса. — Ты моя война, — охрипшим от возбуждения голосом вдруг признается он, танцуя пальцами по сашиным плечам и ключицам, — и мой мир. Голос в конце снова срывается на стон. Яр отстраненно думает на секунду той частью сознания, которая не захлебывается возбуждением и восторгом, что его наверное слышат все: и Вера с Леной, и мелкие девчонки, и, может, даже забежавшая с докладом Тесс. Все. Саша смотрит внимательно в его глаза, и Яр видит в них все тот же темно-болотный водоворот. Ему бы испугаться — но не выходит, выходит только любоваться зачарованно и нетерпеливо ласкать пальцами его загривок. — Ты мой смысл, — тяжело выдыхает Саша, и это падает между ними почти-признанием, — всего этого. Ярик тянет его на себя, впиваясь поцелуем в губы. Это больше, чем возбуждение. Это потребность, необходимость; это безумная бешеная жажда быть с ним сейчас каждый миг. Саша уверенными умелыми пальцами расстегивает его ремень, и Ярика кроет от того, насколько он не боится. Не стесняется. Его ласково гладят по внутренней стороне бедра, и Яр понятливо разводит ноги, доверчиво открываясь. Ему и правда ни капли не страшно. В этом нет ни капли дискомфорта — только правильность, правильность, правильность. Скользкие от смазки пальцы трогают его вход. Яр выгибает бровь, и Саша жутковато, по-джокерски улыбается. — Ограбили с девчонками аптеку, — доверительно сообщает он, и вдруг толкается одним пальцем внутрь. Яр забывает обо всем, что можно было сказать. Ему не больно — несмотря на то, что у него никого не было несколько месяцев. Ему только хочется ещё — тело вспоминает, как это, когда кто-то тебя касается. Саша его, наверное, чувствует, потому что к одному скоро добавляется и второй, и Саша их разводит и сводит, изображает ножницы крест на крест, то почти выходит, то вбивается назад до костяшек, и каким-то образом почти сразу находит ту самую точку внутри, от которой Яра выгибает почти дугой над постелью. Он стонет-стонет-стонет в голос, подаваясь сашиной руке навстречу. Ярик не знает, какой он за этой войной. Ярик не знает, умеет ли Саша быть мягким и трепетным, двигаться без этой подчиняющей, присваивающей жадности, без своеобразной грубоватой нежности. Ярик знает только то, что ему необходимо так, как сейчас. Словно воздух в груди. — Закончишь так? — Саша скалится, издевается, а сам дрожит едва заметно от возбуждения. Ярик прокусывает губу. Кончить он кончит, но ему до дрожи хочется пойти сейчас до конца, получить все и сразу. Он впивается ногтями в сашины плечи и резко дёргает его на себя, коротко целуя в губы и спускаясь к ремню. В четыре руки они избавляются от сашиных джинс нелепо, но быстро. Саша вдруг крепко целует его в шею. — Пламя. Яр снова не успевает уточнить. Саша входит в него рывком и сразу до упора — Ярик подаётся бёдрами навстречу, чувствуя, как мышцы растягиваются, как податливо принимают его до конца. Он запрокидывает голову, хрипло вскрикивая и думая, что вот он, момент истины. Катарсис. Единение. Саша начинает двигаться мощными сильными толчками в каком-то хаотичном неровном темпе. Яр пытается подаваться навстречу — выходит хреново и не в такт, но это не имеет ровно никакого значения. Саша, пожалуй, не умеет заниматься любовью вместо войны, как в той песне — он и сейчас словно отвоевывает у себя самого права брать Яра, присваивать себе. Только вот против никого не найдётся — а если найдётся, Яр обязательно прострелит этому человеку череп. Саша обхватывает его член ладонью, грубовато скользя от основания к головке, размазывая смазку, и одновременно продолжает вбиваться внутрь. Они срываются, кажется, почти одновременно — Яр едва осознает, когда Саша наваливается всем телом с громким стоном, почти криком, крупно дрожа. У него самого круги перед глазами, и оргазм накрывает все тело жаркой удушливой волной, выкручивая его в эйфории. Ярик вытягивается стрункой, продолжая дрожать от острого, неожиданно сжигающего удовольствия. В голове плавятся к чертям все нейронные связи, ему убийственно хорошо и убийственно опустошающе одновременно. Яр был с мужчинами и женщинами, но никогда это не было настолько ярко, сладко и сумасшедше. У него кружится голова, и в глазах плывёт. Саша с него скатывается, коротко жмется тёплыми губами к виску, гладит ласково по ребрам и груди. Саша ласкается, нежничает, едва не урча, прикасается так, словно огонь в нем примирился на время, затих. Яр к нему отчаянно льнет — хочется быть рядом, быть ближе, быть одним целым, слившимся, как самый надёжный сплав. По бедрам все ещё течёт, но от этого ему почему-то не противно. Ему правильно — быть с ним, быть его, быть для него. Саша, не переставая лениво его ласкать широкой мозолистой ладонью, то и дело трогать губами висок, щеку и волосы, второй рукой тянется за своей электронной херней. Затягивается глубоко, выдыхая пахнущий в этот раз персиком дым в потолок. — Хорошо, — тепло выдыхает он. — Ты самый лучший. Ярика немного тянет расплакаться от того, сколько своей неумелой глупой нежности Саша вкладывает в простые слова. Его что-то царапает, на самом деле. В сашином тоне, в котором он не может уловить ещё что-то кроме теплоты и надёжности, в сашиных движениях, слишком резких, слишком порывистых, в панике на глубине его зрачков, когда они встретились сегодня. Может быть, удовольствие и плавит все его мысли до последней в бесконечное вязкое влюблённое желе, но он же не полный идиот. Яру самую капельку страшно лезть в это вот все. Лезть в то, что пугает даже Сашу, его безрассудно смелого, чокнутого ненормального Сашу, который на яровой памяти не боялся ни бога, ни черта. Если война — это бог, то Саша её ангел. Ангелы, наверное, тоже иногда чего-то боятся. Яр ласково урчит, притираясь к сашиному плечу щекой, скользя тёмными волосами по светлой коже. Саша криво улыбается. Ярик не уверен в том, что ему нужно знать о том, что мучает Сашу, что выедает его изнутри и не затыкается ни стычкой, ни любовью; Яр только уверен в том, что успокоить его сможет только он и никто больше. Они друг для друга — ярость и спокойствие, яркая сила, дом и поле боя — и Ярику до дрожи хочется чтобы Саша перестал чувствовать себя так. Он не знает, что случилось — просто когда плохо Саше, плохо и ему. Яр легонько прокусывает солоноватую кожу на сашином плече. Саша вопросительно скашивает на него взгляд, выдыхая куда-то в сторону и откладывая свою дурацкую сигарету. — Что-то случилось, — Яр даже не спрашивает — утверждает. Саша как птица склоняет голову к плечу. — Ты сам не свой, Саш. Сначала эта драка... Подумаешь, двое на одного, мы с тобой познакомились, когда ты один против целой толпы... и ты... как будто со мной прощаешься постоянно. Что происходит? Саша долго молчит. Саша кусает пухлую нижнюю губу, терзает её практически в кровь. Ярик успевает практически пожалеть о своих вопросах — он совсем не уверен, что у Саши есть на них ответы, но... — Много потерь, — медленно проговаривает Саша. — Не из друзей, просто знакомые... Я мог пойти с ними, но Лена отправила с поручением, испугалась, решила перестраховаться... Я мог быть там, Ясь. Я мог быть там и мог им помочь. Саша горько улыбается и с усилием сглатывает слюну, словно ему больно, словно пережата гортань. ...Яр видит, как ему становится чуть легче от того, что он говорит. Саша смотрит в потолок уставшими воспаленными глазами, вечно винящий себя, ненавидящий за то, что упустил шанс геройски сдохнуть за революцию и людей рядом. Яр нашаривает его ладонь, до боли стискивая любимые пальцы. — Не хочешь их найти? — бесшабашно смело предлагает он, выгибая бровь. — А потом повторим. У Саши глаза загораются.