Воскресенье в Пусане

      Гуляющий вдоль стен сквозняк по-свойски забирается под футболку и крадёт очередной вдох, сковывая грудную клетку холодом. Чангюн думает, что ему, наверное, было бы лучше вообще не рождаться, чем периодически терпеть борьбу за глоток воздуха с самим собой. И тут же ужасается с пришедшей мысли, виновато прикусывая щёку изнутри, чтобы с губ не сорвалось ни единого звука.       Пробирающийся под кожу озноб он старательно игнорирует. Лишь подвисает вот так на долгие пару минут, будто вязнет в пространстве, и прислушивается к каждой мелочи звенящей тишины. Пока о какую-то из дверей квартиры не раздаётся второй глухой удар, вместе с гудящим в голове грохотом выбивающий и весь кислород из лёгких.       Отсчитываемые в уме секунды смешиваются в нелепицу из числительных. Каждый раз это превращается в полосу с препятствиями, потому нарастающую панику, как специально встающую поперёк горла, Чангюн сглатывает через силу. По пересохшим губам рефлекторно проходится влажным языком, стискивая кисть вмиг ослабевшими пальцами, и ждёт, когда картинка перед широко распахнутыми глазами прекратит пестрить разноцветными пятнами. Тогда, наконец, он догадывается моргнуть, надеясь, что жжение на слизистой не притащит за собой до противного жалкие слёзы хотя бы сегодня. К сожалению, желание завыть — наименьшая из его проблем.       Пустой пересчёт цифр в голове снова сбивается в ноль. Кажется, Чангюн совсем перестаёт дышать. Растерянность медленно окутывает его сознание плотным туманом и внаглую путается с букетом других мерзких эмоций, затягивая в пучину глубже. Схема всегда одна и та же. Следом на плечи молодого художника тяжёлым предчувствием опускается волнение, давящее на натянутую струной спину, где вдоль загривка бегством уже спасаются неприятные мурашки. Как выяснилось, предупреждающие.       Основные составляющие бытности переплетаются между собой, не предвещая ничего хорошего. Зато застывшая на ресницах влага исчезает так же быстро, как появляется. Высыхает, скорее всего.       Чангюн не смеет шевельнуться, чтобы удостовериться, действительно ли его лицо не мокнет втихаря под влажными солёными дорожками. Вместо него это проверяет щекочущая скулы тонкая струя ветра, ненадолго заглянувшая в комнату из приоткрытого окна — оттуда, куда сбегают и последние лучи защищающего от ползущего кошмара солнца. Пугающим напряжением пропитывается всё вокруг. Видимо, поэтому Чангюн остаётся следить за тем, как скрывающийся за облаками свет в последний раз за вечер скользит по всем доступным ему поверхностям, и беспомощно ёрзает на месте. Пожалуйста, надо смолчать, он мысленно просит.       Конечно, без презрения не получается. Это привилегия для здоровых, у кого по ушам ударами не стучит бешено колотящееся сердце, больно сталкивающее со спутанной реальностью. С той самой, где тусклый цвет на холст больше не ложится, а застывает в воздухе одновременно с судорожными попытками сосредоточиться на чём-то другом. На чём угодно, на самом деле, только не на шелестящем шуме из коридора.       Развернувшийся за миг беспорядок вокруг совершенно не возвращается в норму ни через минуту, ни через десять. Чангюн прикрывает глаза и понимает, что до сих пор не забивается в угол потому, что его телефон находится поблизости. И если понадобится, он сразу наберёт Чжухона, даже не поднимаясь для этого с табуретки. Всё должно быть хорошо, чтобы наваждение исчезло и забылось, так что парень честно осиливает несколько глубоких вдохов спустя целую треть получаса, прежде чем мелко встряхнуть головой. В следующую секунду мир против своей воли закручивается в ужасном и безвкусном танце.       Одинокая капля акварельной краски с зависшей кисточки всё-таки срывается вниз, разбиваясь о бронзовую кожу открытого колена, ложась на неё полупрозрачными синеватыми брызгами аккурат возле белесых шрамов. Мимолётное ощущение пускает по телу волну мелкой дрожи, липким страхом добирается до самого нутра и неожиданно скручивает внутренности. Переключиться на явь получается с заметной задержкой — солнце к этому мгновению окончательно скрывается из поля зрения.       У Чангюна, вообще-то, тоже есть солнце. Своя собственная звёздочка, маленький и почти необъятный лучик света, яркий и тёплый, прямо как пламя. С воспоминанием о нём и приходит шаткая, такая неуверенная рациональность, проясняющая изображение перед глазами. Будто вот-вот готовая развалиться…       Близкая к правде метафора.       Чангюн невольно сжимает челюсть, не разрешая себе отвлекаться и снова теряться в тревожной атмосфере. Теперь комната стремительно погружается в вечернюю темноту, следуя за затягивающимся облаками небом. Парень видит это лишь через некоторое время и чувствует, как растерянность мелко покусывает душу. Радует, что упавшая на колено сапфировая клякса попадает не на белоснежную часть начатого портрета, пусть это осознание и не приносит желанного облегчения. Хотя к моменту, как оно созревает под черепом среди урагана беспокойных фантазий, звуки в прихожей стихают, словно их и не было.       Разумеется. И не могло быть, потому что дома, кроме Чангюна, никого нет. В том числе Чжухона, его личного солнышка, ведь тот ещё на работе. А питомцев здесь не держат, на животную шерсть у обоих аллергия, так совпало.       Вторая капля не заставляет себя ждать, настойчиво стучит по ноге вслед за предыдущей. Наконец, Чангюн обращает на работу всё своё внимание. От нарастающего давления на по-прежнему вытянутую руку сводит пальцы и хмурятся брови. Это толкает на полное возвращение из задумчивости: приходится отсесть от мольберта подальше и отложить кисточку, Чангюн же потратил на эскиз всё утро. В единственный день, когда вдохновение снисходит до него, он правда боится испортить детали. Если бы всё шло так же плавно, как ложится на бумагу акрил, он мог бы попробовать встряхнуться и всё отпустить, но сегодня это не помогает. Беспомощность пускает свои корни как всегда глубоко, и почему-то это вызывает улыбку, которой Чангюн прикрывает мелко, почти незаметно подрагивающие губы. Хоть прятаться здесь и не от кого, он везде найдёт причину натянуть свою маску.       Восстановленное кое-как дыхание внезапно перехватывает с пришедшим на криво лежащий мобильный сообщением. Громкая вибрация от него за малым не разносит его маленькую импровизированную студию — Чжухон самолично пыхтел над ней почти неделю после их переезда, желая сделать крохотную комнатку чуточку уютнее. И у него получилось. Чангюн не вспоминает об этом слишком часто, ибо давно привык, и сейчас эта мысль тихонько греет изнутри, ведь сообщение тоже от Чжухона. Краем глаза парень замечает на экране какой-то вопрос, а следом, сохраняя в памяти прочитанный текст, косится на дверь под отдающееся в висках чередой коротких ударов сердцебиение.       Ремонта нет нигде, кроме его рабочей каморки, и сюда, помимо него и Чжухона, войти больше никто не может, Чангюн так решил. Свой кабинетик превратил в убежище, где скрывается с мнимым ощущением безопасности, пока за пределами снова происходит что-то нереальное, скрипящее ящиками на кухне и скрежещущее по стенам со старыми обоями. Обидно до боли в груди, что такие мелочи, как неожиданная вибрация, могут вывести Чангюна из равновесия, особенно после многих лет упорного труда над собой. Безопасно только рядом с Чжухоном, а он ещё не пришёл. К извечно хаотичной обстановке вокруг за минувшие годы следовало бы привыкнуть, однако сил Чангюну не хватает до сих пор. И это больше всего расстраивает.       Телефон тем временем жужжит повторно, напоминая о себе. Повисающее уведомлением «Спишь? Или занят?» засвечивается в полутьме на пять секунд, вызывает кривую усмешку и крохотный укол под рёбрами, несмотря на свалившийся с плеч маленький камешек тревоги.       А Чангюн и правда не спит, пусть и хочется. Он уже вторую ночь просто ворочается и вздрагивает каждый раз, стоит ему ненадолго провалиться в глубокий сон. И наверняка это давно свело бы его с ума, если бы не Чжухон, всегда реагирующий на нервные шевеления со стороны, как бы крепко ни спал. Тогда он, как правило, через младшего перекидывает руку, к себе ближе притягивает, а потом сквозь дрёму неразборчиво мычит слова своим мягким голосом. Не важно, что успокаивающие тёплые ладони поперёк живота заснуть вовсе не помогают, Чангюн на это не жалуется. Лишь продолжает пристально следить за колыхающимися на потолке тенями, пересчитывая их, пока солнце за окном не влечёт за собой ранний рассвет. Темнота растворяется с первыми лучами, прогоняя ночные образы прочь, и расслабиться окончательно получается не раньше чем перед трелью будильника обнимающего его мужчины. Но и это не страшно.       Сегодня, например, Чангюн смог сомкнуть тяжелеющие веки к шести часам. День вообще с самого утра идёт по наклонной, и либо дело в волнении из-за приближающейся годовщины их отношений, либо Чангюна просто преследует весеннее обострение. Он и весну-то полюбил исключительно из-за Чжухона и его рыжих волос, а так — ненавидел бы и дальше.       И любить он благодаря Чжухону научился. И бороться тоже. Поэтому на сообщение не отвечает, а сразу перезванивает, предпочитая игнорировать то, как дрожит телефон вместе со стискивающей его рукой.       Чжухон же по ту сторону провода отзывается с воодушевлением, звонко протягивая имя возлюбленного.       — Я ведь не отвлёк тебя от чего-то важного? — с ходу интересуется он. Едва Чангюн улавливает его весёлый тон, как наконец-то выдыхает без проблем.       — Нет, иначе я бы написал, — вместо вертящихся на языке «я испугался и набрал твой номер» хмыкает художник, поднимаясь со стула. Холст остаётся позади. — Так что ты хотел узнать?       А потом слышит, как тот посмеивается. Тепло и спокойно, как если бы его смех был таким же шёлковым и ярким, каким Чжухон и является.       — Что хочешь на ужин? — спрашивает мужчина.       Лучик необъятного, но послушного бархатного света для одного только Чангюна просачивается в комнату прямо в эту минуту. Даже если это лишь фантазия, стремящаяся поспеть за любимым голосом из телефона, Чангюн знает, что Чжухон выглядел бы именно так, будь он рядом. Светился бы ярко и излучал оптимизм, уткнувшись носом ему в шею.       Позвонить хёну оказалось верным решением. С заданным вопросом парень начинает медленно вспоминать, что так и не поел ничего с тех пор, как проснулся. Кажется, из-за бесконечной рассеянности он совершенно забывает о мелочах. Разочарованный тем, что рука не поднимается написать хотя бы вид из окна, Чангюн всё чаще проводит свои дни на автомате и ждёт возвращения Чжухона. Это неправильно, что он не заканчивает ни одно из начатых дел, без конца устаёт и тянет время, пока не приходит старший.       Просто Чжухон собой вечера скрашивает и делает всё, чтобы Чангюн регулярно улыбался. А улыбаться Чангюну нравится. Так в животе разлетаются бабочки, пусть и в зеркало на себя порой сложно взглянуть: собственная скалящаяся гримаса выглядит для него совершенно несимпатично.       У Чжухона же даже улыбка красивая. Нежная и родная. Когда он улыбается, его глаза сильно сужаются, и мелькающих в них сверкающих звёзд становится будто бы больше.       Ещё Чжухона приятно обнимать. Приятно тонуть в его объятиях, целовать его мягкие губы и слушать размеренное бормотание; приятно гладить щёки с глубокими ямочками на них и эти самые ямочки скетчами переносить на бумагу, прислушиваясь к трепету в груди. А сейчас трепет этот заменяется смятением, отчего Чангюн вздыхает намеренно шумно, ненадолго задумываясь, и останавливается у выхода в коридор, когда вновь возвращается к диалогу.       — Я не знаю, — протягивает после почти полминутного молчания. — Не думаю, что хочу чего-то особенного. А ты?       — Не то чтобы, — Чжухон пожимает плечами и жуёт свои пухлые губы, что-то обдумывая. Чангюн в этом уверен, хоть он его и не видит. — Решил уточнить, раз уж всё равно собираюсь в магазин.       — Возьми что-нибудь на свой вкус, — басит в ответ лениво, оглядываясь на будущий портрет. И почему-то кривится, несмотря на то, что задумка новой работы, вообще-то, нравится ему. — Кстати, если сможешь, захвати йогурты, пожалуйста.       — Хорошо! — Чжухон радостно угукает, и из динамика доносится негромкий шорох. — Это всё?       Нет, потому что Чангюн так и мнётся у двери, не решаясь потянуть за ручку. В течение всей недели он плохо спит и мало кушает, и если Чжухон узнает об этом, то, вероятно, рассердится где-нибудь в глубине души. Чангюн не хочет его расстраивать. Уверяет себя, что всё нормально, ведь завтра у хёна выходной, и они смогут проваляться в кровати до полудня, тогда он наверняка выспится. Со следующей недели обязательно начнёт восстанавливать режим, даже решительно сжимает в кулаке ткань шорт, а пока жмурится от внезапно проснувшегося голода. Мысли о еде неприятно скручивают живот. Но как только он слышит, как Чжухон коротко прощается, собираясь сбросить, то невольно вздрагивает, бессмысленно мотая головой в пустоту. Категоричность как рукой снимает, сдирая с лица маску спокойствия.       — Подожди! Подожди, — выпаливает Чангюн неожиданно громко и сам вдруг пугается, прикусывая язык. Ему чудится, будто и Чжухон вздрагивает с ним. — Ты… сильно занят?       Тяжёлый выдох вместо ответа смущает совсем немного. Сердце болезненно сжимается оттого, как жалобно он звучит, вызывая сплошное волнение из раза в раз. Просто он понимает, что по-другому не получится, и с сожалением поджимает губы до побеления тонкой кожи. Наконец, Чжухон подаёт голос.       — У меня ещё семь минут перерыва, — доносится до парня уже чуть более серьёзное, чем несколькими секундами ранее, но по-прежнему мягкое. — А что?       Участившийся на мгновение пульс постепенно возвращается в норму от ласкающего слух чужого тембра. Чангюн морщится и не знает, как начать, чтобы не показаться страннее и не вызвать лишних подозрений, сорвав Чжухону планы. Потому выдавливает улыбку, буквально заставляя себя дышать ровно, и подрагивающими пальцами впивается в собственное предплечье, создавая отчасти бесполезный эффект объятий. К таким моментам своей слабости, кстати, он испытывает особое отвращение.       — Расскажи мне что-нибудь, — произносит осторожно. С надеждой, что получится скрыть случайно вспыхнувшую нервозность. — Чем ты занимался до того, как я позвонил?       Однако Чжухон с лёгкостью считывает его.       — Чангюн-а, — и зовёт так сладко, что сомнений не остаётся. Чангюн чересчур очевиден в своих попытках. — Что-то случилось?       Он каждый раз так ласково тянет его имя, что по телу постоянно пробегается короткая дрожь. Даже если они глупо ругаются из-за чего-то, то, как Чжухон по привычке обращается к нему чуть позже, всегда звучит иначе. Одновременно утешает и помогает смягчиться, любой зажигающийся фитиль ссоры тушит как по щелчку пальцев. Чангюн от его голоса брови заламывает машинально и от волны мурашек неловко сутулится.       — Нет, ничего, не бери в голову, — отрешённо тянет он, вглядываясь в коридорный проём через рифлёное стекло. Свет там не горит, его никто не включал. — Мне нужно дойти до ванной.       В прихожей ничего нет, умом Чангюн прекрасно это осознаёт, и всё равно слышимые им ранее шорохи не могут не настораживать, снова рождая среди прочих эмоций знакомый страх на глубоком дне. Иррациональный и неразумный по своей сути, и такой чертовски назойливый, что справиться с ним в одиночку он не в состоянии. Парень мог бы сто лет ненавидеть себя и навсегда окрестить слабаком, а Чжухон продолжает повторять, что всё хорошо. Хотя он, в отличие от Чангюна, абсолютно нормальный, достаточно и того, что он словам брюнета верит и старается оставаться как можно ближе. Защищает от жестокости со стороны и окутывает безмерной заботой, когда границы реальности и иллюзий внезапно начинают размываться. Чжухон называет это любовью, а свои редкие слёзы — подарком, напоминающим, как ему повезло.       Чангюну кажется, что это чушь. Но пока глаза его возлюбленного сияют ярче солнца, он на всё согласен. Только втайне, конечно, переживает, что взамен, не считая любви, не отдаёт должного — прибыль от картин не такая уж и крупная. И всё же лучше так, чем совсем ничего. Он не работает в офисе и не имеет высшего образования, и всё ещё удивлён, что некоторые окружающие искренне интересуются творчеством молодого художника. Сегодня же Чангюн писал очередной портрет далеко не для продажи — так он проверяет, насколько ещё находится в здравом уме.       — Ты в порядке? — вдруг тихо спрашивает старший между штурмующими его потоками мыслей.       — Да, — он отвечает честно. — Стал, услышав тебя. Ну так что?       Чжухон ему не откажет. Чангюн этим не пользуется, и всё равно победно усмехается, слыша, как хён набирает в лёгкие побольше воздуха. Тогда он ставит на громкую. В следующую секунду густую тишину полупустого дома неторопливо заполняет родной баритон, робко щекочущий сердце.       Под рассказ мужчины о том, как тот едва не сломал принтер на работе, получив за это по шапке от своего наставника, брюнет выплывает из студии и зажигает свет по всей квартире. Он просидел перед мольбертом практически весь день и, видимо, увлёкся так сильно, что за окном уже ощутимо потемнело. Теперь голову занимают лишь голод и висящие в коридоре часы, стрелками следующие за шестью часами. Это значит, что вскоре Чжухон будет на пороге дома с йогуртами и чем-нибудь ещё, а потом Чангюн, возможно, поможет ему с ужином, если ноги донесут его до плиты.       Сейчас хён обещает обязательно заобнимать его по приезде, и добавляет, что хотел бы посмотреть фильм перед сном. Всё же парень неосознанно улыбается, произнося задумчивое «было бы здорово».       Стены в квартире целы, ящики на кухне нетронуты. Конечно, здесь никого не оказывается; ничего, подтверждающего чьё-то присутствие, Чангюн так и не находит. Это немного унимает напрасную тревожность и разыгравшееся воображение. А когда он, разочаровавшись в голых полках холодильника, выходит из столовой, по привычке бесшумно прикрывая за собой все двери, то слышит приглушённое хихиканье Чжухона, явно довольного произнесённой им шуткой. От пушистого смеха по венам словно сладкий тягучий мёд растекается. С ним Чангюн окончательно берёт себя в руки и вроде отпускает всю внутреннюю панику, выдыхая с облегчением. И прежде чем окликнуть мужчину по телефону, отводит от кухни брезгливый взгляд.       — Знаешь… Я передумал, — неторопливо заключает он, чем наверняка заставляет Чжухона улыбнуться до сияющих на дне его зрачков бесконечных созвездий. — На ужин хочу говядину.       Перед глазами неизменно стоит изображение собственных бледных щёк.       В месяце, когда всё живое вытягивается к солнцу, Чангюн, похоже, единственный, кто украдкой мечтает о забытье. Он не скажет об этом вслух, ни за что не признается даже отражению в зеркале, но думает усиленно и бесконечно. И весну терпит только потому, что Чжухон в это время распускается самым лучшим цветком: ярким и лучистым. Это то, как Чангюн его видит, пусть устрашающие мысли в любом случае продолжают впиваться в сердце острыми шипами.       Апрель неизменно встречает его кусачими объятиями, ворует сон и аппетит. Иногда, как случалось раньше, запирает в мрачных уголках собственного подсознания, высасывая энергию прямо под радостное щебетание птиц за окном.       Жизнь никогда не была простой. Спустя долгие годы она наконец-то начинает мерцать светлыми всполохами восторга и наслаждения, а с трудом построенное счастье оседает заслуженным умиротворением на душе. И хорошо, ведь детства Чангюн почти не помнит. Ненормальность за ним по пятам ходит с глубокого юношества: среднюю школу он посещал уже как изгой. Остальные воспоминания, неугодные и полные тяжести, память со временем услужливо подчищает. Словно и не было тех угрюмых и молчаливых лет, проведённых в одиночестве за партой в самом углу кабинета. Их затмевает просочившийся вдруг в рутину школьника лучик света, который когда-то с собой за ниточку притащил дружелюбный новенький.       «Ты же Им Чангюн, верно?», — довольный голос одноклассника, нагнавшего его аж у автобусной остановки одним из тёмных вечеров, парень вспоминает до сих пор. Он никогда не искал друзей, даже если носил одинаковую с ними форму и занимался в одном классе, но Ли Хосок почему-то стал исключением. Только вместо нормальной реакции Чангюн поджал в ответ губы и кивнул, встряхнув волосами, чтобы чёлка спрятала лицо, и пропало всякое желание заводить разговоры. А новый знакомый от этого ещё больше воодушевился. «Мой хён сегодня на машине, и ему есть двадцать один, мы можем подбросить тебя до дома», — обронил он и указал куда-то позади себя.       Тогда Хосок, чей старший брат похож на плюшевую игрушку, неожиданно привнёс в монотонную обыденность приятное обновление, заставившее поверить в чудо. И на горизонте появился Чжухон, глаза которого всегда по-забавному мило исчезают от улыбки.       Чангюну хватило несколько раз прокатиться на чужом автомобиле, чтобы почувствовать, что он пропал. И стоило ему понять, что все кошмары развеваются от одной мысли о смеющемся парне с волосами цвета глубокого заката, как в одночасье рухнули надежды. Никому же не нужны проблемы в лице душевно неизлечимого влюблённого ребёнка, верно? В те ночи Чангюн душил себя слезами под многоголосый шёпот в голове, неустанно повторяющий о бесполезном существовании юноши. Это он помнит лучше всего. И как давили стены родной комнаты, и как он убедил себя, что Чжухон тоже плюнет ему вслед, если узнает о кривом диагнозе в медкарте выпускника…       На удивление, звенящие в тишине опасения разбились вдребезги. Чжухон перевернул всё, случайно столкнувшись с Чангюном на его последних летних каникулах, и настолько неловко чесал затылок тем днём, что младший на хриплое приветствие невольно заулыбался. А потом слуха коснулся осторожный вопрос: «может, погуляем как-нибудь?». Чтобы без Хосока и машины, чтобы без света фонарей сквозь запачканные каплями дождя стёкла отцовской машины. Чангюн на это едва не подавился воздухом, вглядываясь в янтарную радужку и рассматривая рыжие розы, растущие из чужой груди. А после кивнул смущённо, и как-то непривычно быстро контакт хёна поселился в его телефонной книжке.       Впервые он чувствовал себя немного отдохнувшим от бесконечных теней, шаг за шагом следующих за ним, и наконец-то сдерживал порывы не истерики, а искреннего смеха. Несмотря на тревогу, продолжавшую лениво засасывать бешено колотящееся сердце, Чангюн доверился, привык даже к проснувшимся бабочкам в животе, которых успел забыть. Он открылся, потому что Чжухон не сбежал. Не бросил ни одного плохого слова, увидев, как однажды Чангюн позорно сорвался перед ним и запутался в галлюцинациях, в надкусанном пирожном заметив насекомых.       Это оттолкнуло бы кого угодно. Но Чжухон лишь смотрел испуганно и поддерживал дрожащие холодные ладошки, словно не был неприятно удивлён. Внимательно слушал сбивчивый рассказ с объяснениями и успокаивающе гладил Чангюна по спине всю дорогу до его дома. Не часто ведь узнаёшь, что у парня, который тебе нравится, сумасшествие пёстрым клеймом повисает над макушкой… Так что Чангюн и не ждал вовсе, что тот вернётся.       Чжухон и здесь поразил его. Он действительно вернулся и выглядел вполне решительным, хотя брюнет ему чуть дверью пальцы не отсёк, когда тот не дал захлопнуть её у собственного носа.       А год назад они съехались.       Окружение и пугающие герои псевдореальности, созданные воображением Чангюна, интересуют его не так сильно, как рыжие волосы и ямочки на щеках его мужчины — раз всё так, значит, рассудок остаётся на месте. Чангюн мог бы сойти за гения, если бы никто не знал, что на самом деле творится в голове молодого художника. Его внутренний мир полон трудностей, не похожих друг на друга, и ощущение, будто в затылок кто-то бесконечно пялится, сопровождает его каждый вечер весны. Вот почему сейчас он зажигает везде свет и всё равно невольно ёжится, озираясь на открытую спальню дальше по коридору.       Конечно, взгляд натыкается на пустоту. По загривку тут же пробегаются мурашки дискомфорта, которые Чангюн раздражённо стряхивает, дёргая плечом. Чуть позже он выпьет таблетки, а пока сглатывает отвратительный привкус голода во рту и сводит брови из-за вновь раздавшегося глухого урчания в животе. Правда в том, что холодильник не пустует. Это своенравный желудок скручивается в отчаянном протесте от всего, что там лежит, как бы предупреждая, что вывернет наружу своё немногочисленное содержимое, если Чангюн что-то съест. Словно не он хозяин собственного организма, и не разум контролирует тело. Тогда что ему остаётся?       О чём бы Чангюн ни подумал, всё встаёт костями в горле. Он кривится, в шумном выдохе пряча смирение, и решает попросту замереть после того, как приведёт себя в порядок. Портрет, видимо, теперь будет дожидаться завтрашнего дня, чтобы его закончили. Больше здесь заняться нечем.       С разбушевавшимися внутри тревогами заново растёт беспокойство. Ванная встречает Чангюна привычной тишиной, а из зеркала на него глядит уставший юноша с неярким пятном краски на кончике носа и взъерошенными чёрными волосами. Всё хорошо, никакой угрозы нет. Он шлёпает босыми ступнями по холодному кафелю к раковине и практически прилипает к ней, пристально смотря на синяки под большими глазами, сухие губы и скулы, с недавних пор нездорово прорезающиеся сквозь кожу. Чангюн видит себя и делает вид, что развернувшаяся перед ним картина его не напрягает. И прикрывает глаза на пару секунд, наощупь нашаривая ручку смесителя.       — Да господи, — расстроенно бубнит он. Расслабить напряжённые мышцы не помогают ни глубокие вдохи, ни шум включённой воды. Свободной ладонью Чангюн несколько раз несильно стучит по своей груди, пытаясь заставить лёгкие впустить кислород, и легче от этого не становится. — Как же бесит.       Зубная паста опускается на щётку забавной белой каплей, использованный тюбик криво ложится обратно на полку, мятный привкус легонько обжигает язык. Чангюн не сразу его чувствует. Он наблюдает за тем, как в собственных зрачках разрастается безнадёжность, и невесело усмехается. Чжухон, наверное, каждый день подмечает его отрешённость, и всё равно не выглядит огорчённым, даже если Чангюн в какой-то момент снова перестаёт различать эмоции и сам весь поникает.       Пальцы невольно сжимаются крепче, пока он морщится от оседающей на душе вины и встряхивает головой, наконец проходясь щёткой по зубам. И тогда весь мир внезапно сужается до точки на стекле, где испуганное отражение парня застывает в шоке с приоткрытым ртом.       В глазах, кажется, темнеет. Резкая боль пронзает нутро настолько неожиданно, что Чангюн поначалу и не понимает, почему левую руку отчаянно сводит судорогой и так тянет опустить. Челюсть под складывающийся в воображении пазл будто начинает неметь, и вместе с этим его охватывает волна непривычно дикого страха. Но Чангюн не двигается. Боится шевельнуться и с трудом фокусируется на отзеркаленную действительность, через которую замечает, как светлая пена от пасты на языке постепенно окрашивается в розовый.       Внутри всё сворачивается в узел. В глубине души хочется надеяться, что ему опять чудится какой-то бред, только вот ощущения вполне реальные, а рот как огнём горит. Истерика накатывает по ступеням, сковывает мерзкой паникой, проступая испариной на лбу. Боль будто вакуумом облепляет Чангюна со всех сторон и запирает в безвоздушном пространстве, пока он в дрожащих пальцах сильнее стискивает несчастную щётку.       Что-то не так.       Сердце частит ударами и пульсацией поднимается до самых висков, в безмолвии комнаты отдаваясь грохотом. Привычно мягкие ворсинки сегодня словно превратились в острые шипы и впились в десну с такой силой, что Чангюн и колыхнуться не может, позволяя кристальным слезам скатиться по щекам. Наконец, когда влажные дорожки срываются книзу, к нему с опозданием приходит понимание. С ужасом он осознаёт, как чертовски облажался: вместо полупрозрачной зубной щётки его рука неуверенно сжимает бритву.       Время практически останавливается. Лучше бы в коридоре шумели нафантазированные чудовища, чем то, на что парень смотрит в эту минуту. По мере того, как стекают по лезвиям бардовые капли, ещё больше перемешиваясь с пеной, к горлу подкатывает горький ком. Чангюн совсем не дышит. Не чувствует, как скользят по лицу горячие слёзы, как скручивает живот, как беспрепятственно кровь затекает глубоко в глотку вязкой жидкостью. Металлический привкус отпечатывается везде — ещё немного, и Чангюн потеряет сознание, если прежде его всё же не стошнит.       Рефлекс едва не сгибает тело пополам над раковиной, а крик так и застревает где-то на полпути. Брюнет больше не сдерживается. Всхлипывает беззвучно и тут же задыхается, ссутулившись от подступающего кашля. Не важно, какое положение он принимает, движется или нет, разрезанная десна сама собой ощущается внутренней стороной щеки. Чангюн всхлипывает ещё раз и жмурится, тонет в сгущающейся вокруг него темноте, как никогда нуждаясь в солнце. Хочет к Чжухону прямо сейчас, но не смеет пошевелить и кончиком языка — от любого малейшего движения боль стреляет иглами везде, куда попадает.       Бритва выскальзывает из руки и звонко стучит по керамике. Вслед за ней напуганный Чангюн склоняется над раковиной сильнее, вздрагивая от раздирающего кашля. Тогда вместе со слюной к подбородку тянутся и капли тягучей крови, быстро смешивающиеся со струёй воды. Лёгкие как специально не пропускают кислород, каждый вдох отдаётся резью — ничего не помогает успокоиться. Чангюну хватает сил лишь поскуливать, да так тихо, что с гудением в ушах его отчаянный голос почти исчезает.       И никого рядом нет. Нужно позвонить Чжухону, а потом, наверное, набрать скорую помочь. Чангюн должен взять себя в руки хотя бы ненадолго, но он только дрожит, зажимая запачканный в крови рот ладонью. Весь рукомойник, стены и немного футболка усеяны мелкими алыми брызгами там, куда вода уже не дотянется, а он мнётся, игнорирует детали беспорядка. Потерянный взгляд поднимает обратно к зеркалу и пятится к противоположной стороне, с трудом переставляя ватные ноги.       Страшно. До такой степени, что зрение плывёт, а колени еле держат. Чангюн знает, что может упасть, сделав любое неверное движение, и всё равно судорожно шарит по карманам и по тумбе за спиной в поисках оставленного где-то телефона.       Он ошибся. Решил, что справится в одиночку, и теперь едва ли в состоянии заставить себя опять обратиться взглядом к гулко стучащей по белоснежной поверхности струе воды и лежащей на дне зубной щётке.       Стоп… Что?       Рёбра болезненно сжимаются, отчего брюнет морщится, сводя брови к переносице. Он отворачивается от своего бледного отражения и нерешительно поворачивается обратно, моргая несколько раз. Что-то не так. Робко подползает к раковине, заглядывая внутрь, и давится, действительно натыкаясь на щётку, паста с которой давно смылась. В то время как бритва привычно прячется за стеклянной дверцей нетронутая и ничем не запачканная. Ни кровью, ни пеной. Как и всегда.       Сердце сумасшедше стучит в груди.       Неуверенно Чангюн всё же отнимает руку от лица и чуть не стонет, понимая, что нет и не было там ничего. И боли во рту тоже нет, и порезанных дёсен, и губы влажные из-за слюны, и привкуса, помимо мятного, на языке никакого. И по подбородку стекает только вода, смешивающаяся со слезами, ставшими ещё тяжелее. Он ненавидит весну, потому что тогда галлюцинации нагоняют его чаще обычного, пугают до усрачки и бросают в одиночестве, вынуждают беспомощно считать секунды. Жалко, жестоко и до ужаса противно.       Померещилось.       Его трясёт, а пальцы за полотенце цепляются лишь со второго раза. Чангюн кусает щёку изнутри, но на этот раз, как бы ни старался, успокоиться не может. Всё станет хорошо, когда Чжухон вернётся, всё наладится, когда он его обнимет.       На негнущихся ногах брюнет покидает ванную и бредёт на кухню, так и не вернув зубную щётку в её стаканчик. Непослушными пальцами обхватывает прозрачный стакан, как тот выскальзывает и ничуть не драматично летит на паркет, от удара разбиваясь в стеклянную крошку, разлетаясь мусором по всей комнате. Это похоже на финальную точку. Граница, через которую Чангюна толкает его сознание, несёт за собой истерику и окунает в неё с головой, давит на плечи. Он медленно оседает на пол и сквозь пелену слёз, повисающих на ресницах крупными каплями, пытается сгрести в кучу осколки, острыми кончиками задевающие кожу на ладонях. Весь вечер дом будто намеренно опускается в состояние хаоса оттого, что от Чангюна нет никакой пользы. Он чуть не разворотил ванную, а сейчас, видимо, собирается перебить посуду. От этого ещё обиднее.       Потому студия приветствует его темнотой и прохладой из приоткрытого окна. Единственное место, где парень не включил свет и не собирается, а просто тихо закрывает за собой дверь и возвращается на остывшую табуретку. В конце концов, он позволяет себе громкий всхлип и всё же плачет, обнимая себя за плечи крепче, наверняка до будущих синяков. Из груди вырывается рваный выдох, как раз когда в коридоре возобновляются негромкие посторонние шорохи и шумы       — Чжухон-а, — вдруг шепчет Чангюн в надежде, что всё это может оказаться чьей-то очень злой шуткой. — Хони?..       Жалобное «Чжухон» растворяется в пустоте помещения, куда так никто и не входит. Чжухон не услышит и не придёт сию минуту, и причитать бесполезно, однако Чангюну от произнесённого вслух имени становится чуточку легче. Он повторяет его ещё несколько раз абсолютно расстроенный, пока не получается наконец вдохнуть полной грудью. И хотя с ожиданием дрожь частично отпускает тело, отвратительный привкус крови с языка упорно не сходит.

* * *

      Стоит Чжухону переступить порог квартиры, как странное предчувствие обдаёт его на пару со сквозняком, неспешно гуляющим по полу. Мужчина непроизвольно шуршит пакетами и старается прогнать наваждение, пока стягивает с плеч пальто и разглядывает освещённый по понятным причинам коридор. Чангюн не любит мрак, поэтому яркий свет горит везде, куда падает глаз, а тишина, как правило, разрывается каким-нибудь музыкальным сопровождением или аудиокнигами… Но не сегодня.       Чжухон замирает, вслушиваясь в молчание дома. Волнение накатывает постепенно, начиная с самого низа, заставляет его выпрямиться и неуверенно прочистить горло:       — Чангюн?       Его голос, нарушающий тревожный покой, едва слышным эхом отскакивает от стен и непривычно быстро испаряется без результата: никто не отзывается. Брови встревоженно ползут к переносице, когда Чжухон понимает, что за поганые эмоции неспешно облепляют его отовсюду. «Чёрт», — проносится в мыслях совершенно нерадостное.       — Чангюн-а, — пробует позвать снова и погромче, обегая сначала гостиную, где обычно работает телевизор, а затем и спальню с нетронутой простынёй на их большой кровати. — Родной, ты дома?       Это странно, так быть не должно. Чжухон тормозит возле единственной комнаты с выключенной лампой и медлит ровно одно мгновение, прежде чем дёрнуть за ручку. Сомнения в голове сгущаются с темнотой в студии — как правило, всегда освещённой, — куда он влетает с характерным шумом, вслепую находя на стене переключатель. И со стремительно загорающимся светом Чжухона снова касается сквозняк, двинувшийся прочь в коридор, как только преграда в виде запахнутой наглухо двери исчезает. Тогда-то он и видит.       Чангюн сидит на своей рабочей табуретке совсем тихо и безучастно пялится на стоящий перед ним мольберт, еле заметно покачиваясь вперёд-назад. Крепко сцепленные между собой руки спрятаны меж сжатых коленей, а повисающая в воздухе тяжесть за малым не звенит. Кажется, чужого появления брюнет не замечает вовсе. Не реагирует на шорох, не вздрагивает от посторонних звуков. Значит, что-то точно произошло.       Чжухон хмурится. Бесшумно подходит ближе и опасливо касается пальцами напряжённого плеча, надавливая с осторожностью, чтобы привести младшего в чувства.       — Чангюн, — и на этот раз тянет тихо, легонько толкая возлюбленного. А как только в его бездумный взгляд возвращается осознанность — успокаивающе ведёт ладонью по плечу и сползает на бок, присаживаясь на корточки напротив. — Котёнок, что случилось?       Чангюн непонимающе моргает и молчит ещё несколько следующих секунд, пока реальность не догоняет его. Он неуверенно опускает взгляд туда, где мягко поглаживающий его Чжухон смотрит так внимательно, по-родному и уютно. Беснующаяся под рёбрами паника постепенно унимается под теплом любимых прикосновений, а на лицо ползёт нервная улыбка. Чангюн надрывно выдыхает, ощущая, как дрожат из-за улыбки его губы.       — Ты пришёл, — бормочет он, неловко ёрзая на стуле. — Я тебя заждался.       — Почему ты грустный? — Чжухон же старательно не обращает внимания на разъедающее его беспокойство, потому что сталкивается с безысходностью в глубоких глазах своего парня. И поднимается, специально равняясь с ним, чтобы заглянуть в лицо.       Но Чангюн не отвечает. Ластится щекой к протянутой ему ладони и кусает губы, молча отворачиваясь к собственным голым коленям. Пульс всё ещё отстукивает бешеный ритм, и лишь сейчас сцепленные друг с дружкой руки отзываются колющим дискомфортом, от которого брови заламываются. Чангюн удивлённо таращится и, полностью проигнорировав вопрос хёна, негромко ругается, когда понимает, что не может разжать крепко сжатые пальцы. А когда Чжухон замечает это тоже — неожиданно чертыхается и словно бы шипит, перехватывая ручку Чангюна в свою.       Разгибать приходится силой, отрывая от ладони по одному пальцу. Короткие ногти оставляют на коже мелкие следы в форме полумесяцев, быстро дающие о себе знать неприятным пощипыванием. Чангюн морщится, наблюдая за тем, с каким усердием Чжухон разжимает его руку, то и дело боясь сделать больно, и сдерживается, чтобы позорно не расплакаться снова. Он делает вид, что озадачен и вовсе не напуган, однако ползущая изнутри вина пододвигает его к новому срыву, будто у Чжухона и так мало проблем. Достаточно того, что мужчина с искренним сожалением смотрит на краснеющие следы от ногтей, а потом нежно чмокает тыльную сторону пострадавшей ладошки.       Растерянность Чангюн проглатывает со всеми застрявшими на языке словами. Старший и сам прекрасно всё чувствует, бережно обводя мелкие царапинки на некоторых пальцах, оставленные разбитым стаканом. Вопросов много, а ответы, наверное, ещё не готовы, поэтому он понимающе качает головой.       — Всё хорошо, — и уверенно протягивает, оставаясь мягким. — Что бы ты ни видел, теперь всё хорошо. Но ладошку твою надо обработать.       Чангюн на это обречённо вздыхает.       — Обязательно?       — Опасно оставлять её вот так, — кивает Чжухон и наконец-то выпрямляется. Чангюн аккуратно встаёт вслед за ним. — Иди пока в спальню, ладно? Пожалуйста.       — А ты?       — А я сначала помою руки, — он улыбается. И все неугодные мысли отодвигаются на второй план.       Переживания не могут брать над ним верх, пока напротив стоит растерянный Чангюн и тушуется, всматриваясь в проём коридора из-за широкой спины мужчины. Вне зависимости от того, что ему привиделось сегодня, сейчас Чжухон отчётливо различает тщательно подавляемый испуг в каждом действии парня и тоже делает всё, чтобы не выдавать своего страха. В комнату он входит уже с аптечкой и относительно улёгшимися переживаниями. Главное, что Чангюн дома и невредим, а нежданные порезы — второстепенное дело, которое Чжухон залечит, и всё станет как раньше.       И паника рядом с ним рассеивается, и тревога из сердца вытесняется любовью, тонет в заботе, как тонет в ней Чангюн. Оттого, как он усаживается на простыни, подбирая под себя ноги, у Чжухона в груди трепещут чувства, всё-таки разряжая обстановку вокруг и прогоняя тяжесть прочь. Мужчина опускается на постель как можно ближе следом и поворачивается. На рабочие брюки и их мнущуюся ткань давно становится плевать, особенно при том, как Чангюн переползает на его колени, вновь протягивая раненые ладошки. На разбившийся на кухне бокал, кстати, плевать не меньше — Чжухон займётся этим позже. Сейчас важен лишь парень в его объятиях, доверяющий ему больше всего на свете. И порыв обнять этого парня он давит в себе как раз с тем, как сосредотачивается на царапинах, тускло поблёскивающих на свету.       Чангюн вдруг тихонечко прокашливается, слабо жмурясь от припекающей мази, а потом подаёт голос:       — Прости меня. Ты ведь наверняка уставший, а тут…       На что Чжухон мычит, пожимая плечами.       — Всё нормально, — уверяет он. — Ты не представляешь, каково это, когда я возвращаюсь, а меня встречаешь ты. Без разницы, в каком виде.       — Бред, — Чангюн кривится, хотя отворачиваться не собирается.       Фраза мешается с ворчанием, но совершенно не походит на него по интонации, чем вызывает смешок. Чжухон перехватывает ладонь младшего удобнее, чтобы немного наклониться, и мягко поддевает пальцами его подбородок.       — Думаешь, странно?       В его глазах прячется вся искренность мира, такое просто невозможно выдумать, поэтому он — единственное, в чём Чангюн никогда не усомнится.       — Не знаю, — хмыкает парень. — Мне всегда кажется, что ты можешь разозлиться или расстроиться, а вместо этого ты продолжаешь улыбаться и обнимать меня. Уверен, что это трудно, пусть ты говоришь, что всё хорошо. Может, немного странно.       — Я действительно чувствую себя лучше рядом с тобой, не важно, сидишь ты в соседней комнате или на моих коленях, — расцветающая на пухлых губах улыбка кажется если не пушистой, то самой красивой в мире. И все заботы, всё засевшее глубоко волнение разбивается о неё, стоит Чангюну протянуть здоровую руку, чтобы большим пальцем коснуться нежной кожи.       — Иначе я могу создать проблем? — уточняет, поглаживая щёку мужчины, пока тот с осторожностью гладит ладонь, огибая царапины.       — Я тебя люблю, Гюн-а, — бархатный шёпот тает на слуху, отзываясь толпой маленьких мурашек. — Никакие проблемы не имеют значения, когда ты в безопасности. В противном случае, мне на самом деле пришлось бы тяжело. Я об этом.       Чангюн фыркает, немного хмурясь. Тепло растекается внутри всё больше с каждым сказанным словом хёна — ему это было нужно, чтобы успокоиться окончательно. У Чжухона всё получается.       — Вряд ли, — бормочет он задумчиво. — Любить меня не менее тяжело. Объективно.       — Может быть, — тянет Чжухон в ответ, перемещая обе руки на талию своего парня. — Но когда ты со мной, я чувствую, что так и должно быть. И я по-настоящему счастлив, потому что если бы тебе вдруг пришлось проходить через всё это в одиночку, знаешь, тогда моё сердце не выдержало бы. Как я могу не быть рядом?       Очень приторно и полностью правдиво, они оба знают. Чангюн всё же подаётся вперёд и коротко целует старшего, прижимаясь к его губам всего на секунду.       — Моё солнце… — горячим дыханием оседает на коже. Даже боль с царапин медленно сходит. Забывается абсолютно всё. — Я люблю тебя тоже.       И наконец-то Чжухон притягивает его к себе ближе, проводит по спине ладонью и обнимает крепче, носом зарываясь в изгиб шеи. Вместе они всё преодолеют.