Глава 14
24 сентября 2021 г., 21:45
«Мир Системы Альфа — Омега — 06»
Данте в очередной раз неторопливо обошел бильярдный стол, прикидывая траекторию удара. Он медлил — дольше, чем того требовала игра, — потому что кожей, затылком, каждым нервом ощущал: за ним следят. Не просто смотрят, а препарируют, расщепляют на атомы, взвешивают и выносят безмолвный приговор.
Верджил стоял напротив. В его неподвижности не было и тени спортивного азарта — лишь холодное, отточенное терпение зверя, который не сомневается в исходе схватки.
И все же куда острее Данте чувствовал другое присутствие. Рядом с Верджилом, точно тень, отлитая из света и яда, стояла Лиль — вездесущая, невозмутимая, с ухмылкой, затаившейся в уголках губ. Она смотрела на него с тем особенным, едва уловимым торжеством, какое бывает у шахматиста, предвидящего мат за три хода до финала. Казалось, еще мгновение — и она совершит какую-то мелкую, почти незаметную пакость, исключительно ради блага своего дражайшего супруга.
«Стерва», — мысленно процедил Данте, и это короткое, хлесткое слово вместило в себя всю гамму его эмоций по отношению к этой женщине. Он сглотнул, ощутив, как внутри поднимается вязкое, липкое волнение. Не страх — страх был ему неведом. Скорее, раздражающее, почти унизительное осознание того, что она имеет над ним некую непостижимую власть — власть, которой пользовалась виртуозно, без тени смущения и без малейших угрызений совести.
Он склонился над столом, наводя кончик кия на белый шар. И спиной, лопатками, каждым позвонком ощущал ее взгляд — цепкий, обволакивающий, предвкушающий его промах. Это нервировало его куда сильнее, чем дотошный, памятный с детства, изучающий взгляд Верджила.
И вдруг его осенило: даже эта простая партия обернулась очередным полем боя — молчаливым, завуалированным, но оттого не менее ожесточенным. Все то же тайное, почти детское желание доказать свое превосходство жгло изнутри. «Но зачем? — спросил он себя и сам же себе ответил с горькой усмешкой: — Чтобы она увидела. Чтобы поняла, что ошиблась, выбрав не того. Пусть так. Пусть хотя бы так».
«Ну и дурак же ты», — мысленно произнес Данте и склонился над массивным столом, обтянутым темно-зеленым сукном, хранившим на себе тени сотен давно отгремевших сражений.
Один-единственный удар отделял его от победы. Он уже видел этот миг во всех подробностях, проживал его наперед: кончик кия касается белого костяного шара — легко, почти невесомо, — и тот, повинуясь безупречно выверенной траектории, устремляется вперед. Удар. Черный шар вздрагивает и, подхваченный неумолимой силой, исчезает в разверзшейся пропасти лузы. А затем — пауза, и алые губы Лиль кривятся в кислой, вымученной улыбке. И — о, блаженство! — сегодня он не услышит этого противного, ликующего, знакомого с детства хихиканья, за которым неизменно следовала ненавистная фраза.
Мир вокруг замер, звуки утратили смысл, краски поблекли. В этот миг для Данте не существовало никого и ничего — только белый шар, который должен был, подобно сжатому лучу света, врезаться в костяную плоть черного и низвергнуть его во тьму. Еще мгновение… Вот-вот… Он достиг того самого предела, той вершины концентрации, где мысль и действие сливаются воедино. Губы его уже готовы были разомкнуться, чтобы пафосно, смакуя каждый звук, произнести коронную фразу — ту самую, что всегда бесила брата до зубного скрежета.
— Данте! — Голос Триш прозвучал настойчивее, взволнованно, требовательно.
Он достиг его сознания в то самое роковое мгновение, когда кончик кия уже коснулся битка. Данте вздрогнул — едва заметно, почти неуловимо, — но этого оказалось достаточно, чтобы погубить идеально выверенный удар. Биток, вместо того чтобы послать черный шар в лузу, отскочил от борта и, прокатившись по зеленому сукну, замер, едва коснувшись цели. Всего лишь коснувшись.
— Джекпот, — произнес Верджил с холодной усмешкой.
Он ненавидел это слово. Всю жизнь оно ассоциировалось у него с дурацкой, пафосной бравадой Данте, с его вечным позерством. И все же он произнес его — именно потому, что это была чужая, украденная фраза. Украденная и обращенная против хозяина. В устах Верджила она прозвучала не как триумф, а как изощренная, ледяная издевка.
Младший выпрямился и медленно повернулся к нему лицом.
— Неудачник, — насмешливо, нараспев протянула Лиль, поднеся к алым губам крупное бордовое яблоко, блестевшее в тусклом свете ламп. Она замерла на мгновение, словно смакуя его унижение, прежде чем вонзить зубы в глянцевую плоть плода.
И тут память Данте вспыхнула.
Он увидел все так ясно, будто это было вчера. Неказистый особнячок викканской ведьмы, притулившийся на краю заброшенного кладбища. Чахлый сад, посреди которого скрючилась старая яблоня — раскидистая, узловатая, помнившая, казалось, сотни таких же мальчишек до него. И рыжая девчонка с пронзительными глазами и кукольным личиком, восседавшая в ее ветвях, точно бесенок. Она швыряла в него яблоками, и каждый ее бросок сопровождался издевательским, ликующим криком: «Неудачник!»
Но хуже всего было слышать это слово во время тренировочных баталий с братом — когда преимущество оказывалось на стороне Верджила, а он, Данте, валялся в пыли, и из глубины раскидистой кроны доносилось насмешливое хихиканье, и очередной снаряд летел в сторону поверженного. Ему до зуда в ладонях хотелось проучить это исчадие, стащить с дерева и заставить замолчать навсегда. Но две причины удерживали его руку.
Первая: он никогда не бил девчонок — заведомо слабых, беззащитных. Хотя назвать эту бестию слабачкой не повернулся бы язык даже у самого отъявленного лжеца.
Вторая: он не хотел, чтобы потом маме пришлось извиняться перед мамашей этой рыжей напасти. Их дом — тот самый неказистый особнячок с чахлым садом — служил им временным убежищем. Приютом от тех, кто открыл на них охоту. И рисковать этим убежищем ради удовлетворения мимолетной злости Данте не мог. Не имел права.
Да и что скрывать — сама хозяйка дома вызывала в нем, тогда еще десятилетнем мальчишке, чувства весьма неоднозначные. Это к ней их с матерью привез отец перед тем, как исчезнуть. Бросить. Данте не сомневался в этом ни секунды.
Хозяйку он не боялся. Но опасение — глухое, иррациональное, какое-то древнее — все же существовало. От женщины, на вид чуть старше их матери, веяло чем-то архидревним, не поддающимся осмыслению, каким-то подавляющим всевластием. Оно ощущалось в каждом ее жесте, в каждом слове, в том, как она смотрела — спокойно, изучающе, словно видела насквозь и его, и мать, и само время. Данте, недолго думая, окрестил ее про себя «Драконихой» — и прозвище прижилось, потому что подходило ей куда лучше настоящего имени — Лили.
Исподволь наблюдая за братом, он вскоре заметил нечто, заставившее его насторожиться. Верджил — всегдашний одиночка, вечно погруженный в книги и собственные мысли, — не сводил с этой женщины млеющих, зачарованных глаз. Данте начал подозревать неладное, а когда подозрения переросли в уверенность, едва не расхохотался в голос. Этот ботан-одиночка, этот книжный червь, запал на Дракониху. Запал так, что не мог скрыть этого от самого проницательного наблюдателя — собственного младшего брата.
Разумеется, Данте не упустил случая. Его насмешки — легкие, шутливые, почти беззлобные — моментально приводили старшего в бешенство. Верджил закипал мгновенно: смущение от того, что оказался не в силах утаить тайну, и яростный гнев на то, что младший не может держать язык за зубами и выставляет его на возможное посмешище. Этот коктейль из стыда и ярости неизменно заканчивался одним и тем же.
Они снова оказывались в маленьком саду на заднем дворе. И снова Верджил, загнанный насмешками в угол, бросался на обидчика. И снова Данте, хоть и был зачинщиком, получал заслуженную порцию тумаков — старший оставался сильнее, сколько бы младший ни хорохорился. Из ветвей старой яблони доносилось насмешливое «Неудачник!» — это рыжая бестия, неизменно занимавшая лучший наблюдательный пост, комментировала исход баталии. И очередное яблоко — сочное, крепкое, сорванное тут же, — летело в сторону поверженного.
Данте ненавидел эти яблоки. Но еще больше он ненавидел то, с какой радостью эта девчонка наблюдала за его унижением. И то, что где-то в глубине души он ждал этих моментов. Ждал ее голоса. Ее смеха. Даже этих чертовых яблок.
— Неудачник, — повторила Лиль шепотом, и в голосе ее все еще звенело удовольствие от чужого провала.
— Я одержал победу, — заключил Верджил с тем особым, холодным самодовольством, которое раздражало Данте куда сильнее любых насмешек. Прозвучало это так, будто победа была предрешена, добыта мастерством и волей, хотя на деле досталась ему лишь волей случая — и с невольной подачи блондинки.
Данте выхватил яблоко из руки Лиль и поднес к лицу. Плод пах сладкой свежестью — той самой, что преследовала его с детства. Он терпеть не мог этот запах. Терпеть не мог этот злополучный фрукт с тех самых пор, как повстречал то викканское исчадие, швырявшее в него яблоками с ветвей старой яблони. И все же он с удовольствием — почти демонстративным — откусил сразу половину.
Глядя брату прямо в глаза, он быстро, с вызовом прожевал сочную мякоть и хмыкнул, оценив вкус с таким видом, будто ничего слаще в жизни не пробовал.
— Да, — усмехнулся он, признавая победу за старшим. — А вот и твой приз.
И всучил Верджилу надкусанный плод — влажный, лишенный половины, хранящий следы его зубов. Затем развернулся и неторопливо направился в закуток под лестницей.
Первые несколько секунд Верджил озадаченно смотрел на яблоко в своей руке. На лице его, и без того обезображенном, медленно проступило нечто похожее на возмущение — оскорбительный подтекст жеста дошел до него с короткой, но ощутимой задержкой. Он перевел неодобрительный взгляд на Лиль, ожидая то ли поддержки, то ли хотя бы тени возмущения с ее стороны. Но та лишь пренебрежительно отмахнулась и последовала за Данте — ей куда интереснее было узнать, что так взволновало сестренку.
Верджил снова опустил взгляд на ополовиненное братом яблоко. Усмехнулся — коротко, сухо, оценив жалкую попытку младшего уколоть его. Затем швырнул плод через плечо, не глядя, куда тот упадет, и последовал за женой.
— Заебись, — донесся с порога недовольный голос Неро.
Он только возник в раскрытых настежь дверях конторы, как тут же получил яблоком в лоб. Удар вышел несильным, но обидным — никто даже не обернулся. Яблоко отскочило и покатилось по полу, а Неро так и остался стоять на пороге, потирая ушибленное место и глядя на спины уходящих с тем особым, усталым раздражением, которое в этой семейке вызывали у него все без исключения.
Закуток под лестницей когда-то представлял собой крохотное, пыльное пространство, служившее главным образом местом сбора всевозможного хлама — того, что хозяину заведения было попросту лень выносить к мусорным контейнерам. Но с тех пор как контора Данте превратилась в место сбора семьи, она претерпела некоторые — а вернее, весьма значительные — изменения. Кто-то вечно заваливался погостить дня на три: то двоюродный брат с женой и детишками, то двоюродная сестренка, то племянницы со своими благоверными, то эти самые благоверные со своими приятелями. И всем требовалось место.
Началось же все с того, что родной старший братец решил навестить его спустя двадцать лет после их последней встречи на «Маллете». Правда, на этот раз цели его были куда миролюбивее, чем в былые времена.
Во-первых, он пришел вернуть то, что похитила у Данте Лиль, — водился за ней и такой грешок. Причем проделала она это весьма оригинальным для воришки способом: подменила нужный предмет на безупречно изготовленный дубликат. Она отлично понимала, что Данте ни за что по доброй воле не отдаст ей клинок ее брата — легендарный Грань Силы, который она считала своим по праву. Ведь до того, как меч оказался в руках ее брата, он всецело принадлежал ей — а вернее, ее отцу.
Этим клинком отец Лиль познал свою истинную силу, этим клинком усмирил хаос Темного мира, став его завоевателем. Этот клинок когда-то зародил Великую Империю Хэванн — и он же положил конец великому сражению, расколовшему Империю надвое, став символом новой расы. Демон — вершитель судьбы.
Данте никогда не использовал меч отца, а потому ни за что не обнаружил бы подмены. «Наебалово» вскрылось лишь тогда, когда клинок оказался в руках одного одержимого старого религиозного полудурка, возомнившего себя Богом.
Во-вторых же, Верджил наконец-то нашел время для того, чтобы отправиться с женой в небольшое путешествие — что-то вроде медового месяца, которого у них не случилось в свое время. И это несмотря на то, что их старшему сыну было уже далеко за двадцать, а младшие дочери-близнецы стояли на пороге совершеннолетия. Именно девочек Верджил и планировал оставить на попечение младшего брата на время отлучки. Но увидев, в какой обстановке тот проживает, пришел в тихий ужас. Он не мог допустить, чтобы его дети пребывали в подобных условиях, а посему было принято решение изменить сложившуюся ситуацию.
Заведенная старшим речь о чистке «свинарника» тут же была встречена младшим в штыки. Он был хозяином своего дома и не собирался ничего в нем менять. Его все устраивало — хотя, откровенно говоря, у него попросту не было средств на то, чтобы улучшить условия проживания, зато было предостаточно лени, чтобы не заботиться даже о таких мелочах, как элементарное поддержание порядка. Спор вышел жарким и грозил перерасти из вербальных дебатов в нечто большее. Но напоминание о том, что Лиль по-прежнему числится совладелицей заведения, и тут же занятая Триш позиция в поддержку сестры и ее благоверного решили дело не в пользу Данте.
К удивлению хозяина конторы и вопреки всем его мрачным ожиданиям, новое обустройство заняло не более суток. Работала бригада строителей, призванная старшим братом из адских глубин. На первый взгляд, особых изменений не произошло. Фасад конторы сохранил все тот же обшарпанный вид — разве что неоновая вывеска с названием заведения приобрела более современный, чуть менее убогий облик. Внутри же все переменилось. Новый блестящий паркет лег на пол, стены оделись в свежие обои и дубовые панели. Из обстановки исчезло все, что можно было бы назвать «свинским».
Теперь офис Данте украшала новая, недешевая мебель в готическом стиле. Однако вскоре он заметил одну странность — из тех, на которые прежде не обращал внимания по той простой причине, что ее попросту не было.
Все началось с закутка под лестницей. Там, где раньше темнела обшарпанная дверь, скрывавшая неприглядные внутренности кладовой, теперь зиял черный пустой проем. Его обрамляли тяжелые портьеры его любимого цвета, перехваченные черными лентами с кистями. Заинтригованный, Данте решил заглянуть в таинственную черноту.
Шагнув в проем, он оказался в непроглядной тьме — и сразу почувствовал, что пространство внутри гораздо больше, чем можно было предположить. Воздух здесь был сухим и неподвижным, а звук собственных шагов тонул в мягкой тишине, какая бывает лишь в давно обжитых, больших комнатах. Постепенно привыкая к темноте, его обострившееся зрение стало выхватывать смутные очертания предметов. Не желая утруждать себя догадками, он нащупал рукой выключатель на стене — там же, где тот находился прежде, — и щелкнул им.
Под потолком вспыхнула изящная люстра, заливая пространство теплым светом. Данте обнаружил, что стоит на пороге просторной и уютной гостиной, обставленной все в том же готическом стиле.
Он почесал затылок, выглянул обратно в офис и убедился: да, это тот самый закуток под лестницей. С той же аномалией для человеческого мира он столкнулся и в ванной, которая сделалась в два, а то и в три раза просторнее прежнего, и на кухне, и на втором этаже, где комнат теперь было втрое больше, чем раньше. Контора явно стала куда больше изнутри, чем снаружи, обзаведясь собственным экстрамерным пространством. Подобное он уже встречал — в пресловутой Темен-Ни-Гру. Само строение было колоссальных размеров, но внутри его пространство оказывалось куда глобальнее, чем можно было предположить снаружи.
Триш сидела на диване в уютной гостиной, залитой теплым желтоватым светом, и не отрываясь следила за очередным выпуском экстренных новостей. Передача начиналась, как и всегда в последние дни, с одной и той же темы — самой горячей, самой животрепещущей для их города. Аномалия. Та самая, что встревожила и горожан, и местные власти, и всех, кто имел глаза, чтобы видеть.
Ученые умы сыпали теориями одна причудливее другой: от неизвестного природного феномена до вторжения пришельцев с иных планет. Последнее не имело ни единого подтверждения, но звучало достаточно громко, чтобы будоражить умы. Представители религиозных конфессий распалялись на тему Судного дня, призывая паству к покаянию, — все это звучало для Триш до смешного бредово. Ее не интересовали ни теории, ни пророчества. Ее интересовала сама аномалия, которая день ото дня приобретала все более отчетливые очертания — и чем отчетливее они становились, тем сильнее напоминали ей кое-что знакомое. Слишком знакомое.
Военные прибыли в зону поражения еще утром. Целый квартал, над которым зародилась аномалия, был оцеплен, население эвакуировано. Но людям свойственно любопытство — чувство, нередко берущее верх над инстинктом самосохранения. Сотни зевак собирались у оградительных барьеров, и сколько бы вооруженные солдаты ни пытались их разогнать, толпа продолжала стоять с открытыми ртами, запрокинув головы к небу.
Самые отчаянные и пронырливые — журналисты местного телеканала — каким-то чудом пробрались на запретную территорию. Теперь они засели на крыше высотного здания и вели прямую трансляцию. Камера оператора металась от аномалии к военным, от военных к толпе зевак у барьеров. Внезапно толпа оживилась: люди закричали, указывая пальцами в небо. Снизу, от подножия здания, словно из глубины кратера, донеслись взволнованные выкрики.
— Смотри! Смотри! Что это?! — раздался за кадром голос репортера, чья пустая болтовня разом оборвалась, захлебнувшись изумлением.
Картинка на экране дернулась, смазалась и резко сменилась. Триш подалась вперед, вглядываясь в то, что возникло на экране. То, что она увидела, заставило ее реагировать немедленно.
— Данте! Данте! — выкрикнула Триш, и голос ее, взволнованный и резкий, разорвал тишину гостиной, сорвав Данте выигрышную партию.
— Ну что там у тебя? — спросил Данте, появляясь в дверях.
Девушка обернулась и молча указала на экран.
Аномалия переродилась. Теперь она напоминала черную дыру — бездонную, затягивающую взгляд воронку, вокруг которой стягивались и закручивались в исполинскую спираль нижние слои атмосферы. Медленно, неумолимо они образовывали горловину туннеля, и из этой горловины, из самой сердцевины мрака, возникло нечто. Оно вывалилось из черноты тяжело и беззвучно — гигантский бесформенный сгусток неведомой субстанции — и повисло над землей на высоте полутора километров. Экран телевизора транслировал это молча, без комментариев, и от этого зрелище казалось еще более жутким.
— Это появилось только что, — сообщила Триш, и в голосе ее прозвучала непривычная тревога.
Данте посмотрел на экран, и увиденное ему определенно не понравилось. Как и рыжей, которая бесшумно возникла рядом с ним — ни шагов, ни скрипа половиц, лишь знакомый холодок присутствия.
— Верджил! — призывно выкрикнула она.
— Не надо кричать, — раздалось тихое и спокойное справа от нее.
Верджил стоял уже здесь, хотя мгновение назад его здесь не было. Он смотрел на экран с тем же непроницаемым выражением, с каким смотрел на все, что не могло непосредственно ему угрожать.
— Что это? — спросил Неро, вошедший следом за остальными и все еще потиравший лоб.
Трансляция продержалась еще с полминуты, а затем экран переключился на студию. Диктор, явно потрясенный, попытался сохранить невозмутимость и продолжить эфир — получалось скверно. Спустя несколько сбивчивых фраз эфир прервали, и пошла назойливая рекламная заставка.
— Кротовая нора, — невозмутимо отозвался Верджил на вопрос Неро.
Тот уставился на старшего с откровенным непониманием.
— По всей видимости, кто такой Эйнштейн и что такое теория относительности, тебе тоже неизвестно, — заметил он с кривой улыбкой и хотел было развить мысль, но младший брат резко его оборвал.
— Кончай дурить пацану голову, — вмешался Данте. Даже с его тремя классами образования было очевидно: это не что иное, как межпространственная дыра, или, говоря проще, портал в другой мир, измерение, или хрен его знает куда еще. И что хуже всего — прямо сейчас из этого портала в их мир пыталась проникнуть какая-то дрянь.
Он перегнулся через спинку дивана, схватил пульт и вырубил телевизор. Экран погас, и в наступившей тишине Данте воззрился на брата с тем особым, тяжелым выражением, которое не предвещало легкого разговора.
— Твоих рук дело? — спросил он сурово.
— Понятия не имею, что это, — отозвался Верджил с той непоколебимой уверенностью, которая не допускала сомнений в его искренности. Он опустился в глубокое кресло и закинул ногу на ногу — сама невозмутимость.
— Тогда, может, ты все же объяснишь нам, где ты был? — продолжил Данте, не сводя с него тяжелого взгляда.
— Это… — начал было Верджил, явно намереваясь одной фразой положить конец всем расспросам, но вдруг осекся. Лицо его на мгновение утратило привычную твердость. Он прикрыл глаза, и по телу прокатилась волна невероятной, всепоглощающей усталости — той самой, что он так старательно скрывал с момента возвращения.
Недавно полученное ранение напомнило о себе резкой, пронизывающей болью в груди. И вновь он ощутил эту неприятную, высасывающую изнутри опустошенность. Того жалкого, фактически никчемного количества энергии, что ему удалось сохранить, хватало лишь на то, чтобы удерживать в едином целом этот бесполезный теперь уже кусок плоти — первичную физическую форму. Искалеченная в прошлом — в борьбе за собственное выживание, в угоду дурной забаве — эта форма пришла в полную негодность. Она исчерпала себя и теперь неумолимо разваливалась. Внешне он все еще оставался цельным куском мяса, но отчетливо ощущал, как начинает загнивать изнутри. Он чувствовал усталость. Должно быть, ту же усталость испытывает состарившийся, подошедший к концу своего жизненного пути человек.
«Чертова немощь», — выругался Верджил, чувствуя отвращение к самому себе.
— Только не говори мне, что это не входит в мою юрисдикцию, — заявил Данте.
— Что это с ним? — тут же встревожился сын. — Ты же говорил, что он оклемался! — Неро перевел взгляд на Данте.
— Да, пару минут назад он был в полном порядке, если так можно выразиться, — отозвался тот, и в голосе его прозвучало искреннее недоумение. Подобная перемена в состоянии брата удивила его самого.
Заметив, что Верджилу становится все хуже, Лиль тотчас приблизилась и встала рядом, положив ладонь ему на плечо. Легкие, покалывающие потоки невидимой энергии теплом разлились по телу мужчины, усмиряя накативший приступ непреодолимой усталости, успокаивая боль.
Блондинка, по-прежнему сидевшая на диване, метнула в сестру неодобрительный взгляд. Она прекрасно понимала, чем та сейчас занята, — это читалось по блеску в ее глазах. Как хитрая воровка, Лиль — которую Триш все же не решилась бы назвать энергетическим вампиром — подключилась к поверхностным слоям энергетических полей, излучаемых ее сыном и младшим племянником. Она буквально «доила» их, поглощая остаточную энергию, и тотчас передавала ее своей второй половине, словно пытаясь раздуть едва тлеющий уголек до полноценного пламени. Она знала, что одних лишь верхних слоев недостаточно, но продолжала — невозмутимо, профессионально, с той отточенной годами сноровкой, что обе жертвы даже не подозревали о происходящем.
«Это бессмысленно», — раздался в сознании Лиль недовольный голос Триш.
Рыжая лишь едва заметно улыбнулась уголком рта и убрала ладонь с плеча Верджила. Но словно в опровержение словам сестры, он открыл глаза, бодро выпрямился в кресле, и Триш на мгновение показалось, что уродливый шрам, пересекавший его лицо, утратил прежнюю выразительность.
— Ты хотя бы знаешь, кто пытался тебя стереть из бытия? — спросил Данте, и в голосе его прозвучало искреннее сочувствие положению, в котором оказался брат.
— Это был кандариец, — отозвался Верджил.
— Кандариец? — удивился Данте. — В этом мире обитает лишь один представитель Кандары, и мне это доподлинно известно. Как и то, что этот тип не из тех, кто станет гадить там, где ест. То, что в тебя всадили деструктор, — еще не доказательство его причастности. Скорее, наоборот: это подтверждает, что как трофей ты не представлял интереса для того, кто отважился на такой шаг. — Он изложил свои сомнения быстро и четко, глядя брату прямо в глаза.
— Я знаю, о чем говорю, Данте, — отозвался Верджил с легкой раздраженностью. — Это произошло за пределами этого мира, и действовал он не из личных побуждений. Его наняли.
Последние слова старшего прозвучали для двух Викариев как гром среди ясного неба.
— Кто? — почти выкрикнули в один голос Данте и Неро, уставившись на Верджила с вытянутыми от изумления лицами.
Ответ прозвучал с дивана — холодный, уверенный, как приговор.
— Михаил, — произнесла Триш, впившись цепким взглядом в сестру. Она прекрасно понимала, что может последовать за этим именем.
— Михаил? — изумленно переспросил Неро.
Прень лишь однажды видел главного архистратига Поднебесья, но этого оказалось достаточно, чтобы составить о нем мнение — и далеко не самое благоприятное. Тот занимал второе по значимости место в Империи Хэванн.
Произошло это на семейном торжестве по случаю его собственной женитьбы. Тогда собралась почти вся семья — и с одной стороны, и с другой.
Ситуация вышла довольно странная: твой старший, хоть и единоутробный брат становится твоим тестем. И еще страннее осознавать, что у тебя с обоими отцами и новоиспеченным тестем один дед на всех — равно как и двоюродный дед, коим и являлся Михаил.
Из рассказов матери Неро знал, что Михаил — старший брат-близнец его деда. Учитывая, что его собственный старший отец походил на их деда, парень примерно представлял, кого увидит. Но он ошибся.
Два с лишним метра ростом, тот величественно и гордо возвышался над собравшимися, подобно колокольной башне тех храмов, что люди возводили в его честь. Густые черные волосы спадали на широченные плечи, покрывая белоснежный, расшитый золотом мундир. Суровое, широкое лицо с античными чертами частично скрывала густая растительность, придававшая ему сходство с матерым львом.
Как только он появился в сопровождении двух из восьми своих легатов, среди гостей тотчас повисло неприятное, ощутимое почти физически напряжение. Все время своего присутствия на торжестве Михаил держался в стороне, исполненный откровенного, брезгливого высокомерия. Скорее сторонний наблюдатель, чем полноправный член семьи.
Двое из трех родителей жениха питали надежду, что приглашенный из одной лишь учтивости гость ответит отказом. Он слыл ярым противником подобных мероприятий и придерживался прежнего уклада, исключавшего заключение такого рода союзов.
Но у главнокомандующего войсками Светоносной Империи имелось как минимум две причины посетить семейное торжество вопреки личным убеждениям.
Во-первых, это был превосходный случай лично взглянуть на двух новых Викариев и сделать собственные предварительные выводы относительно их способностей. К тому же он уже был немало наслышан об одном из них. Присутствовавший здесь Владыка Хинномы прибыл в сопровождении не только своей второй половины и дочерей, но и двух присных. В охране он не нуждался, так что их наличие служило скорее некой атрибутикой положения. Михаил был уверен: устроить небольшую заварушку не составит труда. Его подчиненные уже получили указания на этот счет, так что к концу торжества предчувствия никого не обманули.
Была и вторая причина. Увидеть ее. Впервые за много тысяч лет вновь столкнуться с ней живым взглядом. Напомнить, что он все еще существует и ничего не забыл — как и ничего не простил. Ей — этому дьявольскому наваждению, которая была как две капли воды схожа с той, что некогда заслонила собой все, вселяла надежды, придавала сил, а потом беспощадно предала, насмеявшись над ним и предпочтя младшего брата.
Он не смирился с этим унижением. Сыграл на ее же слабостях. Натравил бессердечную, как животное, на глупую Еву, которую вознес Хэванн лишь потому, что тупоголовые из ангельских чинов, не имевшие собственного суждения, превозносили все, озаренное их Создателем. Терпеливо выждал подходящий момент — и отомстил. Обрек ее на участь вечной узницы мрачного мира. Низверг змею в Адские глубины. Он бы и сам последовал за ней, чтобы, став правителем Темного мира, быть ее вечным стражем. Но не сложилось.
А потом… Потом расцвела она. Дьявол. Его дьявол. Тяжелым взором хищных желтых глаз он рыскал тогда среди гостей, выискивая только ее, и найдя — смотрел с жадностью голодного зверя. «Лиль» — пульсировало в мозгу архистратига. Она старательно делала вид, что не замечает его, и лишь изредка, мимолетно столкнувшись взглядами, одаривала холодной, едва заметной презрительной полуусмешкой. То же лицо, та же фигура, та же всепоглощающая порочная красота.
Он помнил — слишком хорошо помнил, — как она завораживала, дурманила, подавала надежды. Подводила к краю пропасти, бесстыдно демонстрируя во всей красе наготу юного цветущего тела. Дразнила, играла, как с ручным. Наводила морок и в полночный час, и в час полуденного сна. Шептала ласковые трели, возносила, клялась в вечной преданности, ласкала, а потом отдавалась — пылко, страстно, вся без остатка. Он просыпался возбужденным и злым, в миг осознавая: в реальности не было ничего.
Но это могло быть. Могло, если бы он занял место того, кто ограничивает и создает законы в угоду собственным амбициям. Время было как нельзя более подходящим. Хэванн еще не восстановил силы после войны, расколовшей его надвое. Поднять бунт среди своих — на фоне еще не угасшей болтовни о том, что восставшие против Создателя могли быть правы, — будет несложно. А если и побоятся — пусть. Он и сам всех восьми своих легионов стоит. Можно с братом изгнанным сговориться — поможет, на все пойдет ради дочери. А то, что два других брата встанут на сторону отца… Что с того? Габриэль еще мальчишка, куда ему супротив него, а Рафаил и подавно. Главное — решиться.
Но не смог. Не успел. Предала. Она разрушила все его надежды, разбила мечты, сделала посмешищем в глазах младших братьев. Отдалась другому. И кому? Безродному солдафону, тупому куску мяса.
Как и прежде, он не мог смириться с этим унижением. Михаил был уверен: рано или поздно он получит возможность отомстить. Ей — и тому, кто благодаря ей обошел его и завладел тем, что по праву должно принадлежать ему. Силой. Властью. Могуществом, способным подчинить все его воле.
— За какими еще пределами? Где ты был? — внезапно разозлился Данте.
Верджил задумался на пару минут, но все же решил рассказать о своем путешествии. Он начал свое повествование с того, как в вечер своего исчезновения отправился в заведение толстяка Рокси. Благодаря полученным от него сведениям он оказался в соседнем мире — альтернативной параллели их собственного. В том мире существовало агентство с таким же дурацким названием, как и у них, и у каждого здесь имелась своя альтернативная версия.
События там во многом перекликались с тем, что происходило в их мире, но устроен он был иначе.
Когда Триш услышала, что в том мире существует и ее альтернативная версия — демон, созданный ради достижения одной-единственной цели, — ее алые губы недовольно скривились, и она тотчас потеряла к тому миру всякий интерес. Когда же речь зашла о том, что альтернативные версии братьев наполовину принадлежат к человеческому роду, Данте ехидно усмехнулся и покосился на Лиль.
— Значит, бездарный Создатель все же существует, — заметил он.
— Лучше помалкивайте об этом, — предупредительно произнесла Лиль.
— У-у-у, — насмешливо протянул Данте, продолжая искоса поглядывать на рыжую. — А парни-то голодные да горячие.
— Заткнись, — рыкнула Лиль. — Не такие уж и голодные. Будто местных баб мало для развлечения.
— Так то ж развлечение. А тут совсем другое, — в прежней манере отозвался Данте.
— Смотрю, твой интерес пропал, — рявкнул Верджил на брата.
— Отнюдь, — парировал тот. Брат редко бывал многословен и уж тем более никогда не делился своими злодейскими планами. А тут — такое откровение. Упускать подобный шанс было бы глупо.
Повествуя о том, как он выслеживал свою альтернативную версию начиная с Фортуны, Верджил решил опустить момент, в котором альтернативной версии Неро его блудный папаша отрывает руку, желая завладеть некогда принадлежавшим ему клинком. В том, что тот несчастный мальчишка был его сыном, Верджил не сомневался — и вовсе не потому, что у самого имелся отпрыск.
Рассказав о произошедшем в старом особняке, он замолчал.
— Я предполагал, что этот парень, — вновь заговорил Верджил, — хочет провести нечто вроде ритуала, позволяющего ему поднять уровень и раскрыть скрытый потенциал. Но я никак не думал, что таким образом он попытается отделить человеческое от демонического. Это же дураку понятно: родившись от столь экстравагантного союза, его человеческое впитало в себя часть демонического — так же как и демоническое сплелось с человеческим. И тем не менее он создал человека с зачатками демона и демона со слабостью человека. При таком раскладе его план не имел силы — так же, как и до этого.
— Ну, это ты так решил, — заметил Данте. — И поэтому счел, что твоя помощь придется пареньку как нельзя кстати. Тем более что своими действиями он, видать, значительно облегчил тебе задачу. Полудемон, одержимый демоном… — Младший усмехнулся с горечью. — Ты более ненормален, чем я думал, Верджил. Просто псих.
— Ничего другого я от тебя и не ожидал, — отозвался тот.
— А что с тем, вторым? — поинтересовался Данте.
— Понятия не имею. Но полагаю, что сейчас, после того как я вернулся сюда, он в большей опасности, чем когда-либо.
И тут что-то щелкнуло в голове Данте. Брат рассказал ему о том, что совершил ради желания своей женушки, но ни слова не сказал о том, каким образом планировал выйти из сложившегося положения. Но он не успел задать вопрос.
По городским улицам прокатился оглушительный грохот — словно обрушилось несколько высотных зданий разом. Он достиг стен конторы, заставив стекла жалобно задребезжать.
— Что происходит? — встрепенулась Триш, вскакивая с дивана.
— Возможно, военные облажались, — предположил Данте, вслушиваясь в наступившую после грохота тишину. Она казалась абсолютной, оглушающей. — Или аномалия дала о себе знать. В любом случае, пришло время выяснить, что это за шум. Пора заняться делом. — Он хлопнул по плечу своего напарника.
— Я с вами, — решительно заявила Триш, делая шаг следом.
— Нет, — возразил Данте, резко обернувшись.
Он окинул ее взглядом, отмечая, как великолепно она выглядит в алом платье. В ней появилось что-то особенное, новое — даже в глазах затеплилось что-то умиротворяющее, чего он прежде не замечал. Он должен был сказать ей это еще утром, когда она вышла из спальни в новом, совершенно непривычном наряде. Но растерялся и, не найдя нужных слов, сделал вид, что не заметил. Это всегда было его проблемой.
— Тебе идет это платье, — улыбнулся он. — Я сказал «нет», и ты знаешь почему. — Данте не дал ей возразить. — Присмотри за ними, — бросил он Лиль, кивком указав на сестру, прежде чем скрыться за дверью.
