Ночь, крыша и банка ягодного Флэша — REMAKE

      Руслану в этот момент захотелось сказать хоть что-то: смачно выругаться, приглушённо взвыть, может даже помянуть бога, в которого он никогда не верил. Но слова предательски застревали где-то в горле, мрачным комком царапая гортань. Тушенцов молчал всего пару секунд, но за эти пару секунд его лицо успело сменить бесчисленное количество выражений. Брови то съезжались к переносице, то приподнимались; губы беззвучно открывались-закрывались, так и не позволяя ни единому звуку выбраться наружу; щёки из порозовевших от бега в момент сделались мертвенно бледными.       Что он должен сейчас сделать? Как ему помочь Юлику? Может ли он вообще помочь?       То, какую морально раздавленную лужицу чистейшего ужаса сейчас представлял собой Онешко, никак не хотело вязаться в голове с образом вечно улыбающегося солнышка, к которому старший так привык. Совсем не хотелось этого принимать. Осознание било под дых, заламывало руки, попадало отравленной стрелой меж рёбер, за которыми в бешеном ритме отплясывало сердце. Красивые карие глаза не должны быть на мокром месте, длинные ресницы не должны судорожно подрагивать, а тонкие губы не должны сейчас отчаянно сжиматься в тонкую линию и белеть от боли, которую тот, наверное, даже не чувствовал.       Вдруг от сумрака, ставшего им, казалось бы, родным за все те ночи, проведенные в его объятиях, стало не по себе. Он скрывал эмоции, не давал вырываться им в молчаливый воздух, заставляя накапливаться и словно ядовитыми иглами впиваться под кожу.       Руслан без слов притянул Юлика к себе и крепко-крепко обнял. Этими объятиями он, как мог, попытался выразить все свои мысли, всю поддержку, всё своё желание быть рядом. Всё, что он не умел выражать словами, но чему так необходимо было теперь быть высказанным. Хотелось защитить Онешко от мира, закрыть ему глаза и убедить, что всё хорошо. Тушенцов бы отдал ему всё своё тепло, всё, что было в нём хорошего, если бы только знал как. Ведь Руслан как никто другой понимал, что он чувствует в эту секунду. И он прекрасно знал, что не поможет. Но если он не будет сейчас рядом — считай добьёт друга собственными руками.       — Юлик, — прикусив губу до солоноватого привкуса крови, шепнул он. — Я здесь. Всё будет хорошо. Всё обязательно будет хорошо, слышишь меня?       Тушенцов чуть отстранился, чтобы увидеть чужое лицо. Увидеть там отклик, увидеть то, что он слышит его сейчас. Из грустных глаз всё ещё катились тяжёлые слёзы, оставляя блестящие дорожки на бледных щеках; ресницы всё также часто и судорожно подрагивали. И всё же что-то изменилось. Цепляясь за эту надежду, Руслан продолжил, на ходу придумывая, что можно сделать:       — Ещё не слишком поздно, — он положил ладонь ему на макушку и осторожно погладил пару раз, остановившись на шее. — Мы поедем в Москву прямо сейчас, и всё будет хорошо. Я обещаю. Ты слышишь меня?       Онешко мелко затрясло. Тушенцов переместил руку на чужое плечо, другой ухватился за второе и мягко сжал. Он очень боялся прерывать физический контакт, боялся перешагнуть какую-то невидимую грань, за которой мог показаться безразличным. Этот момент выжимал из него абсолютно всё, что ещё оставалось внутри от «старого Тушенцова», которого ещё не успела тронуть волшебная рука Онешко. Этот парень слишком много сделал для него, стал слишком близким, чтобы сейчас абсолютно неосознанно не разделять с ним этот букет невыносимо мрачных эмоций. Так что происходящее заставляло Руслана меняться в моменте, заставляло говорить и делать то, что он даже не знал, что вообще умеет; заставляло вдруг стать нужным кому-то больше, чем воздух, больше чем земля, уходящая из-под дрожащих ног.       — Ты слышишь меня?       — Да, — наконец одними губами выдохнул Юлик, утыкаясь припухшим лицом в кофту Руслана. Тушенцов прижал его к себе, одной рукой поглаживая по спине и мягким, растрёпанным волосам, и продолжил шептать что-то о том, что всё будет хорошо, что он рядом и что он его не бросит.       Где-то на краю сознания парень осознавал все чувства Юлика, вплоть до крохотных неочевидных мелочей. Они болезненным воспоминанием заставляли вновь и вновь переживать тот ужасный день, когда сам узнал, что остался сиротой. Конечно, у друга всё вроде как не настолько критично. Но ему тоже сейчас не легко. И абсолютно точно этой тактильности и слов поддержки было слишком мало. А вдруг всё куда хуже, чем они хотят надеяться? Нужно было что-то делать. Объятия — это, конечно, классно и здорово, но ими проблему не решишь, Руслан это понимал.       Тушенцов не знал сколько это продолжалось. На самом деле парень готов был там стоять хоть до вечера следующего дня, лишь бы Юлику стало от этого хоть чуточку легче. Но в какой-то момент Онешко сам отстранился и посмотрел ему прямо в глаза.       Господи, сколько же потерянности сквозило в этих блестящих чёрных омутах. Она была такой липкой, противной и абсолютно лишней. Нужно было немедленно убирать её оттуда. Любыми способами. Впрочем у Руслана уже возник маленький план, и он казался ему не таким уж и плохим.       — Пошли на вокзал? Я думаю мы успеем на последний автобус, — Тушенцов мягко взял его за руку. Наверное, в другой момент у него бы закралась мысль о том, что это чересчур интимно, но сейчас было совершенно не до этого. Парень уже понял, что излишняя тактильность всё-таки действительно помогает Юлику. А значит, пока есть такой вариант поддержки, им нужно пользоваться.       Онешко, ещё несколько секунд просверлив взглядом пустоту, тихонько кивнул, и они, не промедляя больше ни секунды, побрели к автовокзалу.

***

      — Вы куда это намылились так поздно, а? — мерзким писклявым голосом поинтересовалась неприятная женщина, которой Руслан только что протянул несколько купюр для оплаты двух билетов до столицы.       В иной раз Руслан бы ответил ей что похлеще, но сейчас лишь сдержанно промолчал. В холле сидит Юлик, которому он нужен целиком и полностью. Он просто не имеет права растрачивать себя на каких-то противных билетёрш бальзаковского возраста.       — Спасибо, — выдавил из себя Руслан, забирая со стойки сдачу и пропускные чеки. Он даже не был уверен, за что сейчас поблагодарил эту женщину: за то, что она просто выполнила свою работу, или за то, что таки не стала доёбывать тупыми вопросами. Вполне вероятно, что за всё сразу.       Парень глянул на время, указанное на билете, а затем на большие блестящие часы, висящие на одной из высоких стен главного зала. У них оставалось где-то десять минут, а учитывая то, что это последний рейс, вполне возможно, что посадка вот-вот начнётся.       Тушенцов подошёл к Юлику, одиноко сидящему на одном из железных, маленьких, вокзальных кресел. Он нервно мял в руках почти пустую бутылочку холодного чая, которую ему несколько минут назад купил Руслан.       — Пошли на улицу, там уже скоро.       Онешко кивнул и поднялся с места, хватая свободной рукой лежавший рядом портфель. Парни направились к выходу.       Улица встретила их прохладой глубокого вечера. Солнце уже давно было за горизонтом, а на небе сияла луна, не скрываемая редкими облачками. Даже было видно пару самых ярких звёзд, призрачной надеждой светившихся на небосводе.       Автобус и правда уже подъехал. Рядом с ним стояла уставшая женщина, ждущая будущих пассажиров. Она без слов приняла билетные чеки, которые ей дал Тушенцов, даже не стала по стандарту надрывать, просто убедилась в их подлинности, вернула парням и пропустила их в салон.       Внутри оказалось всего три человека: обычный мужик, уже успевший уснуть прислонив голову к стеклу, и мама с дочерью, сидящие у большого окна где-то в середине. Маленькая девочка лет шести увлечённо рассматривала поезд, стоящий на платформе рядом с которой останавливались рейсовые автобусы и что-то вполголоса говорила сидящей в телефоне матери, которая, казалось, совершенно её не слушала.       Руслан и Юлик поняли, что таким поздним автобусом видимо никто особо не ездит, поэтому беспрепятственно выбрали себе пару мест в конце салона, не переживая о том, что придёт какая-нибудь взбалмошная личность и будет махать перед их носами своими билетами с «просьбой» убраться отсюда к ебени матери, как это могло бы произойти, соответствуй количество пассажиров количеству мест. Тушенцов пропустил Онешко вперёд к окну, посчитав, что так будет правильнее, а сам сел на место у прохода, чтобы мониторить остальных людей в салоне. К слову, ближе к отправке набралось уже человек двадцать. Все они выглядели очень уставше и недовольно, но до них с Юликом им не было никакого дела.       А парень сбоку всё не засыпал, но продолжал молчать. А Руслан не был уверен, что ему стоит что-то говорить. Он просто был рядом и делал то, что от него требовала совесть и… сопереживание? Наверное, в тот момент слова и правда были не так важны, как действия.       Аккурат через десять минут входная дверь закрылась, и автобус тронулся с места. Дорога плавно поплыла за запотевшим по краям стеклом: мелькал город, редкие люди, неоновые вывески, горящие тёплым светом окна, качающиеся на ветру деревья. Всё это сменяло друг друга до невозможности медитативно. Понаблюдаешь подобное «немое кино» буквально пару минут — начнёт клонить в сон.       И так в сон первым начало клонить измотанного Юлика. Какое-то время он даже противился этому: то и дело вздрагивал и с неестественно широко открытыми глазами потягивался, меняя позу. Однако эмоциональное опустошение и вымотанность дали о себе знать ещё раньше, чем у него закончились силы бороться. В конце концов Онешко просто обессиленно положил свою голову на плечо Руслана и продолжил смотреть в окно, лениво прикрыв веки. Тушенцов тоже склонил голову в его сторону, прикасаясь щекой к шелковистым тёмным волосам, укладка на которых стремительно переставала существовать.       Надо же, всего неделю или полторы назад они сидели почти так же дома у Юлика, играли в какой-то ужастик, ели чипсы и веселились, даже не подозревая, что произойдёт в ближайшем будущем. Да что уж там, мысль о том, что всего пару месяцев назад они и подумать не могли, что смогут испытывать друг к другу что-то помимо бесконечной неприязни, всё ещё маячила в сознании, стоило только произойти хоть какому-то событию подчёркивающему то, как они сблизились.       «Всё будет хорошо» — постоянно повторял он про себя, искренне боясь, что что-то всё же может пойти не так, как бы он не надеялся и не молил судьбу о благоприятном исходе.       Руслан на ощупь нашёл руку парня, накрыл её своей и ободряюще сжал, на что Онешко вдруг перевернул ладонь и просунул свои пальцы меж пальцев Тушенцова, лишив его любой возможности незаметно отстраниться. Руслан не сопротивлялся. Наоборот, тепло и мягко сдавил прохладные пальцы Юлика в ответ, очередной раз стремясь убедить его в том, что он рядом и никуда не убежит.       Парень и сам не заметил, как провалился в сон.

***

Москва, 6:25 am

      Холодная больница встретила их тишиной с резким запахом медикаментов и постоянной санитарной обработки. Всё ещё чуть сонный Онешко пошёл к регистратуре, а Руслан остался стоять чуть поодаль, ближе к гардеробу, куда они только что отдали куртки, отчаянно дыша ртом, лишь бы не чувствовать этот омерзительный запах хлорки и ещё чего-то незнакомого (но не менее омерзительного).       Тушенцов ненавидел больницы всей душой. Больницы всегда знаменовали собой что-то не очень хорошее. В больницы люди попадали не от того, что в их жизни всё хорошо и радужно. В больницах люди сражались за своё здоровье, принимали лекарства и терпели уколы, которые, безусловно, помогали им справиться с одним недугом, но при этом с той же интенсивностью разрушали и без того ослабленный организм побочными эффектами и заболеваниями, мириады которых были огромным списком вынесены на доброй половине листов инструкций к этим же самым препаратам.       И Руслан искренне считал, что ему по-настоящему повезло ни разу в жизни не попасть сюда. Он был достаточно здоровым и при этом имел счастье никогда себе ничего не сломать, даже в ходе своих многочисленных драк и неудачных падений. Он благодарил судьбу за это, потому что был уверен — если уж он сюда попадёт, то пиши пропало. Скорее вскроется, либо сбежит, чем пройдёт полный курс лечения.       Юлик, чуть щурясь, вернулся к нему. Всё это время, начиная с момента, когда ещё только узнал о случившемся, он выглядел неважно, но сейчас, в шаге от конечной точки их «приключения», всё словно вмиг сделалось втрое хуже. И всё же парень стойко держался: не давал волю эмоциям и старался вести себя максимально адекватно. Хоть Тушенцов и не заставлял его это делать, но про себя по-настоящему восхищался подобной стойкостью и выдержкой. Ему оставалось лишь гадать, как другу удаётся не терять самообладание в даже столь стрессовой ситуации.       — Девятнадцатая палата, — сухо и немного морщась, проговорил Онешко, взглянув в глаза Руслана. — Это на втором этаже в правом крыле.       — Пошли.       — Ты знаешь, куда идти? — удивился Юлик. Ну, как сказать. Почти удивился. В силу тех эмоций, что он мог выдать в тот момент это и правда можно было назвать удивлением.       — Нет, но сейчас разберемся, — уверенно ответил Тушенцов и чуть кивнул в сторону лестницы.       На самом деле искать им пришлось не так долго. Девятнадцатая палата оказалась второй от лестницы. Онешко тихонько постучал по белой двери. Этот стук был настолько тихим, что на секунду Руслану даже показалось, что его никто не услышит. Однако спустя какое-то время дверь приоткрылась, и из-за неё выскользнул мужчина в белом халате, тут же вперившийся изучающим взглядом в ранних посетителей.       — Здравствуйте, вы кто?       — Онешко Юлий, — сбивчиво проговорил парень. — Я к…       — Я понял, проходите, — врач сделал шаг назад, пропуская его внутрь, а затем повернулся к Руслану. — А вы, молодой человек?       — Я… Я его друг.       — Думаю, вам лучше подождать здесь, — мужчина нахмурился.       — Да, да, конечно, — начал кивать Тушенцов. Врач молча закрыл дверь, отделяя себя и Юлика от слегка подавленного таким обстоятельством Руслана.       Парень оглядел пустое крыло стационара, глазами выискивая хоть какую-нибудь лавочку или её подобие. В конце коридора было большое окно, из которого пробивался яркий и неожиданно тёплый солнечный свет. Около него расположился разросшийся, ухоженный фикус и одинокая скамейка с коричневыми кожаными сидушками. Справедливо полагая, что ничего лучше стационар ему предложить уже не сможет, Руслан направился туда, мечтая только о том, чтобы наконец присесть.       Юлик пробыл в комнате достаточно долго. Может полчаса или даже сорок минут, хотя Тушенцов его полностью понимал, и ни в коем случае не стал бы торопить. Когда Онешко вышел, он выглядел уже куда менее убитым, чем всё время до этого, хоть и по покрасневшим опухшим глазам было прекрасно видно, что он снова плакал.       — Ну, что хорошего расскажешь? — немного неловко постарался улыбнуться Руслан, надеясь, что новости у Юлика действительно будут хорошими.       — Всё куда лучше, чем я себе уже успел придумать, — Онешко шумно выдохнул, и в этом выдохе отчётливо было слышно облегчение. — У неё компрессионный перелом позвоночника и брахо… брахиоплекоти… и что-то с плечом ещё, короче. И это, конечно, полный пиздец, но она хотя бы сейчас жива и точно продолжит жить дальше. К тому же врач сказал, что ей очень повезло и восстановиться она сможет почти полностью, но только если проведёт под присмотром врачей ближайшие семь месяцев. Ну, там плюс-минус, но раньше полугода сказали не выпустят — просто опасно, — парень закрыл лицо руками, постоял так немного, после чего провёл ими вверх, зарываясь в волосы, и продолжил: — Ещё фантастически просто повезло, что её сбил какой-то буржуй с кучей денег, и он, типа, просто взял и признал свою вину: дал расписку целиком оплатить всё её лечение, при условии, что мама не станет подавать на него в суд.       — Ебать. Если честно последнее звучит как невыдуманные истории, о которых невозможно молчать, но… Боже, ты не представляешь, как я рад, что всё хорошо, — наконец нормально улыбнулся Тушенцов и уже в следующую секунду заключил друга в объятия. — Ну, то есть не прям, чтобы хорошо, и не вообще всё, но хотя бы не совсем плохо, — захотел исправиться он, но мысли спутались в голове, и по итогу он выдал какой-то набор слов.       — Русь, — Юлик чуть отстранился, чтобы взглянуть ему в глаза. Но вместо того, чтобы продолжить, вдруг снова завис, повторно в протяжным вздохом утыкаясь лицом в собственные ладони.       — Э-эй, что-то ещё случилось?       — Да нет, просто… Спасибо… Что поехал со мной, был рядом постоянно… Просто спасибо. Вообще за всё. Я не знаю, как бы вывез без тебя и…       — Ну-ну-ну, тише, — Руслан взял его за кисть и ободряюще сжал. — Я бы не смог по другому, чудик.       Онешко более или менее расслабленно усмехнулся и прикрыл глаза, вновь шумно выдыхая. На этаже за это время так и не объявилось ни одной живой души, так что они спокойно постояли, держась за руки в абсолютной тишине, ещё, наверное, целую минуту.       — Кстати, мама сказала ехать домой, не задерживаться в Москве, — наконец подал признаки жизни Юлик, как бы обозначая, что наконец «перезагрузился», после всей той эмоциональной задницы, через которую пришлось пройти. — Во-первых, нам это не по карману. Особенно сейчас. А во-вторых, ей так будет куда спокойнее.       — Я с ней не спорю, — Руслан неопределённо кивнул. — Пошли тогда, может, пожрём в Маке? Я видел по дороге сюда. А потом к вокзалу, на автобус и обратно.       — Может, сразу на вокзал?       — Не, слушай, ехать пять часов, мы сдохнем от голода, — убедительно возразил Тушенцов. — Особенно ты.       Юлик выдал довольно-таки ненаигранный смешок и всё же согласился. Парни спустились вниз, забрали куртки из гардероба. Всё это время Руслан что-то говорил без остановки, лишь бы Онешко окончательно отвлёкся от негативных мыслей. И тот даже посмеивался иногда, однако к своему обычному «солнечному» состоянию пока был вернуться не готов.       — А у тебя папа где? — вдруг спросил Тушенцов, почему-то до этого уверенный, что увидит его здесь. Юлик вообще мало рассказывал о родителях, так что кроме того, что они оба живы, но работают вахтами, из-за чего почти не бывают дома, он особо ничего и не знал.       — А… — Онешко неуловимо переменился в лице. — Он не приедет.       — Что? — Руслан свёл брови к переносице. — Почему?       Внезапно лицо Юлика приобрело настолько несчастное выражение, что хотелось немедленно сделать хоть что-то, лишь бы убрать эту загнанную мину с прекрасного лица. Но всё, что успел Руслан, — это опешить. Опешить от слез, внезапно выступивших на глазах, от задрожавших губ и от болезненного взгляда карих глаз.       — Юлик, боже, ты чего? Прости пожалуйста, я не знал, что это настолько больная тема. Юль, — Тушенцов несильно сжал плечо парня. — Ну не плачь ты, прошу тебя, Господи, я не хотел.       — Да нет, всё нормально, — выдавил из себя Онешко, пытаясь быстрее успокоиться и придать лицу обычное выражение. — Я сейчас видимо на нервах из-за всего произошедшего, поэтому так среагировал. Давай… Давай я всё объясню, когда в Мак придём, хорошо?       Руслан кивнул и обнял его, извиняясь этими молчаливыми объятиями ещё несколько миллиардов раз.

***

      Когда они пришли в заведение, время всё ещё было довольно раннее, но количество посетителей от этого менее внушительным не стало. Хотя, впрочем, чего они ожидали? Это же Москва.       Каким-то чудом урвав свободный столик, после того, как из-за него поднялся грозного вида мужик, злобно доевший свой бургер, Тушенцов оставил там Юлика, а сам побежал делать заказ, после чего немного задержался, чтобы сразу забрать его со стойки. Собрали содержимое двух пакетов буквально за считанные секунды, поэтому отходить куда-то особо смысла и не имело. Короче говоря, парень не заставил друга долго трепеть и где-то через пять минут уже вернулся к оккупированному ими столику, где его терпеливо дожидались.       Сев на твёрдый чёрный диванчик, он поставил на него два бумажных пакета, один из которых, не раздумывая, пододвинул сидящему напротив Онешко. Тот тихо поблагодарил и отогнул краешек, изучая содержимое. А изучив, поблагодарил ещё раз, потому что Руслан умудрился взять именно то, чего ему сейчас хотелось, вплоть до соуса.       Несколько минут они молча уничтожали купленное, лениво рассматривая бесконечно сменяющих друг друга людей вокруг. Все они были такие разные: кто-то спокойно сидел, кто-то сновал туда-сюда, кто-то вполголоса переговаривался. Некоторые дети что-то громко высказывали своим бестолковым родителям, а те в ответ не могли придумать ничего лучше, чем тоже повысить голос, лишь дополняя общую неконтролируемую какофонию, к которой ты постепенно привыкаешь, а позже растворяешься в ней, позволяя мозгу счесть это за состояние покоя. Уставшие молодые ребята за кассой изо всех сил старались улыбаться, принимая и выполняя заказы нескончаемых посетителей. Да и кухне, не скрытой стеной, копошились точно такие же студенты, в свою очередь отчаянно пытавшиеся не уснуть прямо на этих фритюрницах, бурлящих золотистым, горячим маслом.       Эстетика ресторанов быстрого питания.       Тушенцов выжидающе глянул на Юлика. Он был уверен, что начать диалог должен не он, да и заставлять парня рассказывать о чём-то личном и болезненном заставлять не хотелось от слова совсем. Но наконец Онешко видимо почувствовал выжидающий взгляд друга и, прокашлявшись, начал:       — В общем… Ты когда спрашивал, почему у меня дома нет родителей, я тебе говорил, что они просто работают вахтами. Так вот, это не совсем правда. Скорей, просто удобное объяснение для окружающих. На самом деле, они мне раз в месяц скидывают деньги на проживание, а сами приезжают дай бог раз в полгода.       Руслан молчал. Он был в ступоре. Нет, он конечно ждал, что история будет не самая приятная, но не прям же чтобы вот так сразу, с места в карьер… А ведь это, насколько он понимал, была только подводка. Тем временем Юлик продолжил:       — Это началось очень давно. Когда я совсем ещё не видел и не понимал, что происходит. Мой отец действительно устроился на работу с вахтовым графиком, вот только… Это было сделано лишь потому, что там у него появилась другая, — Юлик невесело хмыкнул. — А когда мама узнала об его изменах… Она не закатила скандал, нет. Она вообще не из тех, кто думает, что криками можно что-то решить. Они достаточно спокойно развелись, после чего мама просто взяла и вышла замуж за своего друга из Москвы, которому давно нравилась, поставив моего батю перед фактом, — Юлик поджал губы, тем не менее, стоически не допуская ни одну эмоцию на своё лицо. — Они хотели отдать меня в детский дом, но тогда их обоих лишили бы родительских прав, что никак не вписывалось в их планы на жизнь. Тогда было принято решение растить меня до более или менее сознательного возраста, а потом просто бросить на самотёк, оставив мне квартиру и помогая деньгами до какого-то момента. Так они и сделали. Просто в какой-то момент стали приезжать домой всё реже и реже. Сначала мне это нравилось: круто, дома нет никого, денег — мне, как пиздюку — предостаточно, можно заниматься чем угодно. Никто не капает на мозги. Но потом… Потом я начал понимать, что это всё как-то неправильно.       — А им нормально было, типа... — тихо начал Руслан, но так и закрыл рот, не сообразив до конца претензию. Он пребывал в молчаливом ахуе. Просто даже не знал как подступиться, чтобы высказать хоть что-то конструктивное. Его представления о парне и его жизни, о которой он задумывался лишь вскользь, рушились на глазах, приобретая всё новые и новые краски, каждая из которых портила картину только сильнее. После небольшой паузы Онешко снова заговорил:       — Однажды они приехали перед новогодними праздниками и сказали, что в этом году я их отмечу один, могу пригласить друзей и пить алкоголь… И я не выдержал. Спросил, что за хуйня. Они поначалу пытались отнекиваться, говорить, что так получилось и им очень жаль, но когда я вдруг начал орать, то видимо решили, что хер со мной, всё равно бы когда-то пришлось рассказать, как есть. И они рассказали. Рассказали всё сухо, без эмоций, довольно серьёзно, только вот… — Юлик возвёл глаза к потолку и зарылся пальцами в волосы. — Я как сейчас помню, что слышал в этих словах то, что не было озвучено. То, что они никогда по-настоящему не любили друг друга, никогда не любили меня. Я был им не нужен. Я был ошибкой, глупо совершённой по молодости, за которую им придётся платить до того момента, пока мне не исполнится восемнадцать. Я просто ошибка, понимаешь? Ёбаная ошибка, за которую они предпочли отплатиться деньгами и забыть, как страшный сон.       Парень отвёл взгляд. На его лице по-прежнему не было эмоций. И ту глубокую, хорошо скрываемую всё это время боль, которую заставляли воскресить в памяти эти слова, можно было увидеть лишь через всё ещё белеющую от сильного прикуса нижнюю губу и глубокие тёмно-карие глаза, непривычно серьёзные и грубые.       Прошло несколько долгих секунд, прежде чем хоть один из них осмелился нарушить повисшее молчание.       — Ты не ошибка, Юлик, — наконец собрался с мыслями Тушенцов. — Ты — самый сильный духом и прекрасный человек, которого я встречал за всю свою жизнь. Я даже не представляю, насколько сложно, наверное, жить с таким и оставаться хорошим человеком. Ты не стал вымещать свою злобу и разочарование на других, как сделал это я в своё время. Ты не замкнулся в себе. Ты даже, чёрт возьми, нашёл в себе где-то силы хорошо учиться и не скатываться на самое социальное дно. Даже нормальную работу нашёл, хотя тебе всего шестнадцать, — Руслан потянулся к руке Юлика, лежащей на столе, и накрыл её своей ладонью. — Если ты и ошибка, Онешко, то я не знаю, можно ли было совершить ошибку прекраснее.       Он не был уверен, что его слова прозвучат достаточно убедительно или хотя бы серьёзно, но когда губы Онешко спустя несколько секунд наконец тронула лёгкая улыбка, он с облегчением убедился, что всё сказал правильно.       — Знаешь, Руслан, ты как котёнок, которого с улицы подобрали, — произнёс Юлик с совершенно другой интонацией, а губы дёрнулись в усмешке. — Сначала кусался и царапался, как тварь последняя, а на деле оказался самым милым существом на свете.       С этими словами Онешко, наконец повернулся к нему лицом, положил другую руку поверх кисти Тушенцова и вдруг так широко улыбнулся, глядя ему прямо в глаза, что у Руслана вмиг отключилась способность разговаривать. Он просто неловко и смущённо улыбался в ответ, понимая, насколько же это точное сравнение. А ещё из головы всё никак не уходила мысль о том, что Юлик просто невероятно улыбается. И держаться за ручки с ним было ну до одури приятно, хоть и ощущалось это немного неправильно.       Впрочем, последнюю мысль разделял явно не только он, так что хрупкую и тёплую идиллию момента просто жизненно необходимо было нарушить какому-то недовольному, великовозрастному мужику, нарисовавшемуся среди прохожих, сновавших туда-сюда мимо столика. Ни один из этих людей не обратил на Руслана с Юликом совершенно никакого внимания, и только этот блюститель традиционных ценностей, видимо искавший, до кого бы доебаться тёплым июньским утром, проходя мимо, окинул их крайне недовольным взглядом, сморщился и бросил язвительное:       — Фу, педики.       Парни непонимающе оглянулись на исчезающего в толпе мужика. И только когда он уже скрылся из виду, до них наконец дошёл смысл сказанного. Стремительно нарастающую волну хохота почти сразу стало невозможно сдерживать, громкая вспышка смеха тут же заполнила всё пространство вокруг.       — Ты, — Тушенцов вскинул указательный палец и направил его на своего спутника. — Ты гей с головы до ног.       — А может ты, братан? — вскинул брови Юлик, всё ещё продолжая ржать, но уже чуть тише. Заметил, что люди начали оглядываться и недовольно коситься на них, и решил, что стоит поскорее успокоиться.       Эх, знал бы только тот мужик, насколько вовремя влез со своим замечанием и как круто и удачно смог разрядить атмосферу.       Эх, знал бы он только, насколько был прав в своих высказываниях.