Ночь, крыша и банка ягодного Флэша — REMAKE

11 июня; 2:48      

      Одна из двух тяжёлых входных дверей с неприятным звуком поддалась, пропуская парня внутрь. Знакомые угрюмые стены, окутанные полумраком; знакомые побитые фикусы в огромных горшках, стоящих на полу; знакомые окна, навсегда испачканные белой краской с рам. Однако каким бы всё не было знакомым, для каждого, выросшего здесь, оно навсегда останется чужим.       — Явление Христа народу, — колко бросила сонная вахтёрша, едва завидев вошедшего. — Ну, и где тебя носило почти две недели, а?       Эти слова так долго шли до него, будто пространство вмиг превратилось в молоко, через которое звук проходил крайне плохо. В голове была какая-то каша, но он точно знал, что даже в этом хаосе нет места для сварливых сотрудников приюта и их на самом деле вплоне обоснованных претензий.       Руслан посмотрел в её сторону, но на лице не дрогнул ни единый мускул. Он мог сейчас нагрубить в ответ, скривиться, передразнить. Сделать что угодно в «своём духе», что, скорее всего, от него сейчас и ожидалось. Но он лишь продолжал прожигать пространство пустым взглядом, ментально находясь где-то совершенно в другом месте.       Все мысли были заняты недавними словами Ильдара и вызванной ими смутной надеждой, подтолкнувшей его к странным и совершенно непоследовательным на первый взгляд вещам. Например, только что она заставила его вернуться в приют, чтобы забрать некоторые вещи и затем отправиться на одно маленькое, но безумно важное для него «задание». Оно сформировалось в голове парня ещё в тот момент, когда он уходил от друга поздним вечером, и последние два часа лишь приобретало новые и новые детали, распаляя уже, казалось бы, безвозвратно потухшую решимость, которой ему так не доставало всё это время.       И вот он стоит посреди небольшого неуютного холла, пропахшего отвратительной едой из столовки неподалёку, слушает замечания какой-то великовозрастной женщины. За окном впервые за неделю не идёт дождь. Однако и солнце не светит, но уже немного по другой причине.       Парень снова припёрся в детдом посреди ночи.       — Не волнуйтесь, я ненадолго. Сейчас только гитару возьму и снова уйду, — он косо улыбнулся, смерив вахтёршу безучастным взглядом.       — Ну уж нет! — женщина, находившаяся в явно не лучшей своей физической форме, поднялась с шаткого стульчика и быстрым шагом коротких ножек засеменила к нему. — Сначала ты будешь разговаривать с Еленой Аркадьевной!       Тушенцов закатил глаза и наигранно скривился, будто почувствовав неприятный запах:       — Ой, блять, простите, что не спросил вашего мнения! Визит к управляющей в мои планы не входил.       И на том он, не оглядываясь, рванул к лестницам, абсолютно уверенный, что вахтёрша даже не попытается его догнать, а в такой поздний час поднимать кого-то другого на уши ради него одного — кощунство. И идиотизм.       Несколько пролётов закончились незаметно, и вот он уже идёт по ненавистному, но такому въевшемуся в память коридору. Тут стены мерзкого бежевого цвета и обшарпанный полуразбитый линолеум. На редких подоконниках стоят уже давно высохшие комнатные растения, от которых за несколько метров тащит отчаянием, коим здесь пропиталось уже, наверное, абсолютно всё. На одной из стен висел люминесцентный план экстренной эвакуации. На его пошарпанной поверхности какой-то малолетний дебил перманентным маркером нарисовал огромный неказистый хер. Судя по всему, этот «шедевр» подростковой мысли нашёл свой выход буквально на днях, так как раньше Тушенцов не замечал его, хоть и ходил здесь постоянно; может даже вчера — это бы объяснило почему он до сих пор остался нетронутым.       Безусловно, в этом была какая-то своя романтика, но Руслана от подобных приколов тянуло разве что блевать.       В следующую минуту он уже распахнул дверь в свою комнату, чем мгновенно разбудил нового соседа, имя которого, спустя целый месяц, так и не узнал.       — Тушенцов? — сонно выдохнул он, щурясь, как крот, и приподнимаясь на локтях. — Давно тебя не видел.       — И ещё столько же не увидишь, — отрезал парень, быстро направляясь к своему углу. — Надеюсь.       На пару минут в комнате повисло молчание. Руслан принялся рыться в своих вещах, время от времени откидывая на заправленную кровать то, что намеревался взять с собой, а сосед совершенно бесцеремонно наблюдал за этим всем, молча анализируя каждое действие своего странного сожителя, которого за всё проведённое им здесь время суммарно увидел дай бог раз десять.       — Ты живёшь у того чувака, который был здесь до меня? Ильдар его, вроде, — вдруг продолжил разговор паренёк, видимо совсем не замечая, что уже сильно раздражал пришедшего. Особенно тем, как внимательно разглядывал его нагую спину, пока тот переодевал грязную чёрную худи на другую, более чистую и более светлого оттенка.       Чёрт его дери, да почему нельзя просто лечь спать дальше, как это всегда делал Хабибуллин, когда Тушенцов заваливался посреди ночи?       — Это не твоё дело. И хорош на меня пялиться, блять, я не перед тобой красуюсь.       — Прости, — бросил тот, очевидно ни капли не раскаиваясь, а Руслана от этого очередной раз передёрнуло. — А зачем тогда пришёл?       — Заберу некоторые вещи и снова пропаду, — как можно увереннее заявил Тушенцов, несмотря на то, что на самом деле уверенности внутри него в тот момент было не больше, чем начинки в пирожке из школьного буфета. — Надеюсь, тебе тут в кайф в одиночестве сидеть.       — Да хер его знает, на самом деле, — парень задумчиво почесал подбородок. — Я же не могу знать, было ли бы с тобой лучше. Так что, наверное, да, в кайф.       — Ну вот и супер. А теперь оставь меня в покое и спи дальше, ради бога.       Новый сосед показал пальцами «ок» и послушно лёг обратно на подушку, однако пристального изучающего взгляда с Руслана так и не свёл. Впрочем, тот уже смирился. Сейчас полно было других проблем. Пусть смотрит. Что ему сделается, если этот пацан увидит, как он трепетно достаёт гитару в пыльном чехле, пролежавшую всё это время под кроватью? Да даже если он вернётся, (а вернуться всё равно придется, Тушенцов это прекрасно понимал) и этот додик решит хоть пальцем тронуть его дражайший инструмент, Руслан просто-напросто сломает ему обе руки и даже не раскается.       Наконец футболка и толстовка были переодеты, почти что пустой потёртый рюкзак свисал с плеча и упирался в спину, а гитара в специальной чёрной ткани заброшена на плечо, накрывая собой другую сумку. В целом-то личных вещей у Тушенцова больше и не было. Поэтому, даже не удосужившись попрощаться со своим сожителем, он шумно пнул дверь и покинул комнату.       Вновь выйдя в «блевотно-бежевый коридор тоски и разочарования», в голову пришла резонная мысль, что идти обратно через главный вход может оказаться не самым лучшим решением. Мало ли что могло там измениться или произойти, пока он тут копался. Делать ноги от какого-нибудь охранника, таща на себе огромный хрупкий инструмент, точно хотелось сейчас меньше всего на свете. Так что, поразмыслив ещё несколько секунд, Тушенцов развернулся на пятках и побежал к пожарному выходу в другом конце этажа, молясь чтобы тот не оказался по загадочным обстоятельствам закрыт.       В голове было почти пусто, лишь раз за разом прокручивались слова Ильдара, сказанные им несколько часов назад. В тот момент они буквально заставили Руслана посмотреть на всё с другой стороны. На себя, на Юлика, на своё поведение, на всю эту ситуацию, в которую он сам их загнал. Ему вмиг стало безумно стыдно за то, как трусливо он убежал в то утро и как трусливо продолжал убегать от разговоров всю эту неделю. А ведь всё могло быть настолько проще.       А теперь… Теперь он уже не особо уверен, что вообще сможет что-то изменить.       — Я же не слепой, Руслан. Не нужно было быть гением, чтобы заметить между вами эту искорку, — Хабибуллин по-доброму фыркнул и покачал головой. — Может, я и не прав. Но если это и правда так… Я думаю, тебе стоит хотя бы извиниться перед ним.       Конечно Ильдар был прав. Как и всегда, чертовски прав. Порой Тушенцову даже казалось, что друг уже пожил эту жизнь и наизусть знал все её каверзные моменты. Трудно принять, что этот человек старше тебя всего на несколько месяцев, особенно когда ты сам — импульсивный неуравновешенный раздолбай, которого жизнь совершенно ничему не учит. У которого единственный талант и умение — это красиво нагрубить в ответ. И то не всегда… А, ну и ещё наделать поспешных выводов, из-за которых потом ворох проблем. Но при этом парень совершенно не представлял, как выстраивать нормальные, здоровые отношения с другими людьми. Уж тем более, что такое любить…       Что вообще значит любить? Это желание постоянно быть рядом? Заботиться? Оказывать внимание? Непреодолимая тяга к случайным прикосновениям, от каждого из которых голова идёт кругом, а живот начинает приятно крутить? Любить — это нуждаться в человеке больше, чем в еде и воде? Больше чем в воздухе, больше чем в чём-либо в этом мире? Это постоянное желание защищать своего человека от серой действительности, от пусть даже самых маленьких проблем?       Если да, то наверное Руслан и правда влюбился. Влюбился в него. В его прекрасные глаза, шикарные мягкие волосы, тонкие губы, сумасшедшие длинные ресницы. В его очаровательную улыбку. В его любовь к уюту и эстетике. В его плавные движения и заигрывающий взгляд. В его порой пугающую готовность ввязаться в любую авантюру.       Нормально ли чувствовать это к парню? Он не знал. В его жизни не было ни гомофобов, которые могли бы сдвинуть его мнение к отрицательной отметке, ни людей, открыто поддерживающих девиантные отклонения, которые бы придали хоть какой-то уверенности, что в этом нет ничего предосудительного. Оставалось лишь плыть по течению и делать свои выводы, за правильность которых он ручаться бы, естественно, не стал.       Ну, а какие выводы он, собственно говоря, мог сделать? Даже если это и ненормально, он уже втянул себя в это всё по самые уши. А сейчас отчаянно бежит по лужам сквозь ночной город, лишь для того, чтобы доказать, что он абсолютно не против раствориться в своей ошибке до конца, без остатка, словно сахар в горячем чае.       За раскидистыми могучими деревьями, росшими во дворе, показался до боли знакомый дом, из которого он с таким позором бежал неделей ранее. Сердце облилось кровью, будто кипятком, заставляя по венам вновь разливаться жгучему стыду, но Руслан изо всех сил отгонял от себя эти мысли.       Он сейчас здесь, чтобы всё исправить, а бестолково страдать о содеянном. Нужно взять себя в руки. Он же мужик, в конце концов. По крайней мере физиологически. Хотя очень бы хотелось верить, что и внутренне тоже.       Перед окнами Юлика был чистенький зелёный газон, всё ещё покрытый обильным слоем влаги от дождя, лившего чуть ли не постоянно последнее время. Вообще, забавно: погода будто бы решила подыграть их эмоциям, заставляя небеса изо дня в день рыдать вместе с ними. Конечно, это полный бред, но зато как поэтично.       Уверенно игнорируя мокрую траву и убеждая себя, что это сейчас вообще не то, на что стоит обращать внимание, Тушенцов сел прямо на землю перед заветным окном и начал снимать с гитары чехол.       Чёрный глянцевый корпус блеснул в приглушённом облаками лунном свете. Руслан аккуратно провёл пальцем по струнам, с удивлением отмечая, что те почти не расстроились за время лежания под кроватью. Парень немного повертел колки и вновь произвёл негромкий перебор на случайном аккорде. Теперь уже звук был идеально чистым.       — Фух.       Первый удар пришёлся по струнам вниз, за ним полетел и второй. Постепенно полилась мирная мелодия, Тушенцов принялся тихо петь, слегка не попадая в ноты. Он даже не знал, что это за песня, просто решил открыть свой маленький концерт распевкой на первом, что придёт в голову. А в голове весь день вертелась какая-то сопливая фигня, которую парень случайно услышал по радио, когда зашёл в продуктовый.       Ему не страшно было разбудить кого-то ещё. В тот момент всё его естество, все мысли и желания — всё было направлено на одного человека, мирно спящего за окном, с которого он не сводил обеспокоенного внимательного взгляда. Из-за того, что Руслан сидел на земле, стекло относительно него оказывалось под таким углом, что единственное, что парень мог видеть — это отражение затянутого дымкой, чуть светлеющего неба. На нём не было видно ни единой звёздочки, ни намёка на луну. Лишь сероватая переливчатая вата, которую будто бы вытянули из его души.       Первая песня закончилась, и он сразу начал наигрывать вступительные аккорды для следующей. Теперь это уже было нечто его собственного сочинения. И без того сильное волнение накрыло ещё более мощной волной, и вдруг…       Окно наконец подалось внутрь, а из-за него показалось знакомое сонное лицо. Оно было измученным, бледным и заметно осунувшимся, но всё равно казалось Руслану самым прекрасным, что он видел в своей жизни. Юлик что-то тихо сказал, наверное даже выругался, судя по его очаровательным бровкам, в удивлении взметнувшимся вверх, но Тушенцов этого уже не слышал. Он просто продолжал петь, не имея больше никаких сил отвести свой взгляд от этих бесконечно прекрасных черт. На глазах Онешко вдруг блеснули слёзы, а уголки губ поползли вверх. Это выглядело вымученно и, откровенно говоря, довольно печально, но одновременно с тем очень трогательно и безумно нежно. Руслан сам не заметил, как уже его собственные глаза оказались на мокром месте.       Всё это было так глупо, так по-детски, но в то же время так необъяснимо важно.       Тушенцов закончил вторую песню и перешёл к третьей. Юлик простоял у окна почти до самого её конца, с грустно разглядывая парня, сидящего в мокрой траве, заставляя того буквально плавиться под прицелом потерянных карих глаз. А потом вдруг скрылся в темноте квартиры.       Руслан неуверенно закончил петь и взволнованно свёл брови, продолжая смотреть в окно. Куда он ушёл?       — Юлик?..       Через несколько секунд тишину летней вдруг ночи разрушила неимоверно громкая трель, оповещающая о том, что кто-то вышел из дома. Тушенцов испуганно дёрнулся и тут же оглянулся. Почему-то, вопреки здравому смыслу, первой мыслью стало то, что он всё-таки кого-то разбудил и ему стоит немедленно делать ноги, если только он не хочет загреметь в отдел этой ночью.       Но стоило ему только распознать знакомый силуэт, как губы тронула лёгкая неуверенная улыбка, а из головы мигом вышибло все мысли. Из темноты подъезда к нему шёл Онешко. Но он уже не улыбался, а его взгляд выглядел настолько несчастным и разбитым, что Руслану вмиг стало не по себе. Захотелось снова куда-нибудь сбежать, однако здравый смысл подсказывал, что бежать уже некуда.       — Какой же ты долбоёб, господи, — грустно усмехнулся Юлик, остановившись в метре от него. Они не отводили друг от друга взгляда, но почему-то именно в эту безмолвную секунду через зрительный контакт словно пробежал электрический разряд. Парень криво дёрнул уголком губ, как бы подтверждая, что тоже это почувствовал, и качнул головой с немым смешком. — Иди ко мне.       Друг раскинул руки в стороны, приглашая в свои объятия, и Руслан, мгновенно откладывая гитару на чёрную сумку, вскочил на ноги и бросился к нему. Тушенцов ласково стиснул чужую спину; начал нежно водить пальцами по позвонкам, легко нащупываемым сквозь тонкую футболку; с наслаждением вдыхал такой родной и горячо обожаемый им запах шелковистых волос. Он так соскучился. Все чувства, что он топил в себе на протяжении недели вновь всплывали наружу, заставляя прижимать парня к себе ещё сильнее.       Ему так не хватало этого тепла.       — Ты меня задушишь, — просипел Юлик, уткнувшийся носом в его воротник.       — Блять, прости, — сразу поспешил отстраниться Руслан, встревоженно заглядывая в чужое лицо. И в этот момент он вдруг увидел то, от чего голова начала идти кругом. Захотелось немедленно что-то сделать, сказать, предпринять, лишь бы никогда в жизни больше ничего подобного не видеть.       Из чужих глаз буквально лились слёзы. И это были вообще ни разу не слёзы счастья. Это были слёзы, пропитанные болью, непониманием и обидой. Обидой на него. Хватаясь за непрочную призрачную ниточку того, что он ещё не успел разрушить своей глупостью, Тушенцов мягко взял парня за плечи и посмотрел прямо в красные опухшие глаза:       — Юлик, ты в порядке?..       Онешко немного поджал губы.       — Ну… довольно спорный вопрос, знаешь? Если я скажу «да», то очевидно совру, — парень снова грустно усмехнулся, вытирая слёзы с щёк. — Может, пойдём домой, и ты наконец мне всё объяснишь? А то сначала мне лещей отвешиваешь и избегаешь, а через несколько дней приходишь и серенады под окном поёшь. Мне кажется, я вообще уже перестал что-либо понимать.       — Прости меня, Господи, я еблан тупой…       — Да подожди ты. Давай хотя бы внутрь зайдём, а то мне вообще не в кайф в одной футболке на улице торчать, — мотнул головой Юлик, указывая на свою одежду, которая действительно состояла только из старой серой домашней футболки и помятых шорт.       — Конечно, пошли, — сразу закивал Руслан, который согласился бы сейчас на что угодно, лишь бы Онешко его не прогнал. Парень подхватил гитару, одним отточенным движением убирая её в чехол и припустил за другом, который уже успел за это время дойти до двери в подъезд и снова её открыть.       Квартира Юлика ничуть не изменилась. Всё те же стены, тот же белый потолок, та же уютная чистота, разбавленная лёгкой неприбранностью в виде лежащих не на своём месте предметов одежды и многочисленных кружек. Казалось, он и не уходил никуда, и не было всех этих семи дней разлуки, пропитанных жгучим одиночеством.       — Бля, ты испачкался, пока на траве сидел, — заметил Онешко, мгновенно загоняя Тушенцова в краску. — Давай я штаны в стиралку закину, а тебе другие найду.       — А, эм… — Руслан замялся. Он совершенно не хотел заставлять парня бегать и ухаживать за ним, но об этом и правда не подумал. — Я могу… постоять…?       — Ну уж нет. Ты хоть и вёл себя как конченная мразь, но я-то от этого не должен становиться плохим человеком, — Юлик криво улыбнулся. — Так что иди в гостиную и жди. Сейчас найду для тебя что-нибудь.       Тушенцов уже в который раз устыдился самого себя, но смиренно кивнул и пошёл в комнату, на которую указал друг. Друг… Имеет ли он право называть его так после случившегося? Да и был ли он ему просто другом, учитывая всё то, что послужило этому причиной?       От вида гостинной мигом защемило в груди. Не заставили себя ждать воспоминания о том, как они играли здесь на плойке, как он спал на этом самом диване, как в последнюю ночь они на нём были абсолютно счастливы, а уже на утро Руслан последний раз вернулся сюда, чтобы забрать свои вещи. Всё это вдруг начало казаться таким хрупким и нереальным, словно просто однажды приснилось, а он хорошо запомнил. Ужасное ощущение, особенно учитывая, что ни одно из этих воспоминаний он не хотел бы потерять или оставить в прошлом.       Ему так хотелось верить, что ещё не слишком поздно для таких желаний.       Онешко вернулся довольно быстро. В руках у него были чёрные спортивные штаны, которые он сам носил довольно часто, говоря что они безумно удобные. Парень протянул одежду Тушенцову. Однако когда тот начал переодеваться, взгляда не отвёл.       Руслана вновь накрыла волна эмоций, в которой, на этот раз, похоже, преобладало смущение, так как, хоть в полумраке комнаты этого видно и не было, но он снова залился краской. Признаться честно, этот ни к чему не принуждающий взгляд Юлика, прикованный к его ногам, вызывал немного странные ощущения. Совсем не такие, как когда за ним наблюдал почти незнакомый пацан в детдоме. Взгляд Онешко словно щекотал, заставляя кожу покрываться мурашками, а разум плыть от растекавшейся по нему неги. Чувствовать его на себе было безумно приятно.       Тушенцов робко протянул свои испачканные вещи Юлику, и тот всё так же молча вновь покинул комнату. Руслан отчётливо слышал, как открылась дверца стиральной машины, как с негромким перезвоном переключались режимы. Парень невпопад поймал себя на мысли, что понятия не имеет, как работает стиралка. Кучу раз краем глаза видел, как с ней возится друг, но поставь его самого перед ней и прикажи привести в действие, он скорее всего просто бы тупо сидел на полу, сверля взглядом белое эмальное покрытие и понятия не имея, как и на что нужно нажимать.       Через пару минут они уже оба сидели на диване и молчали, смотря в разные стороны. Неловко.       Первым тишину, преодолевая все свои внутренние страхи, всё-таки нарушил именно Тушенцов. Он аккуратно подсел поближе к Онешко. Неуверенно, не зная точно, имеет ли на что-то подобное право, положил свою руку ему на ногу и тихим нерешительным голосом начал:       — Прости меня, пожалуйста. Я знаю, что я конченое трусливое мудло и вообще не имел права… Я не должен был так поступать. Я повёл себя как… Боже, прости меня пожалуйста…       Тьфу ты, блять, всё это звучало так скомкано и криво, будто он маленький ребёнок, ничего не понимающий во взрослой жизни, в которую по глупости ввязался. Хотя, по правде говоря, именно так он себя и ощущал, стоя сейчас перед Юликом чуть ли не на коленях и вымаливая прощение, которого был абсолютно точно не достоин.       — Юлик, мне ужасно стыдно…       — Я хочу задать пару вопросов. Думаю, когда ты на них ответишь, я пойму хотя бы, за что страдал всё это время, — наконец подал голос Онешко. Довольно спокойно, нужно заметить, несмотря на то, что его руки, подпирающие голову, всё ещё заметно подрагивали. Он уже не плакал, но заглядывающие прямо в душу глаза до сих пор были на мокром месте. — Почему ты убежал тогда? Почему не остался, чтобы хотя бы просто поговорить?       — Блять, я… — Руслану вдруг вспомнились моменты, когда он точно также начинал фразу, отвечая на замечания Юлика, когда их отношения были на уровне «староста — раздолбай». Но сейчас всё совсем по-другому. Сейчас он смущается и дрожит, а тело немеет от одной лишь мысли. Он боится обидеть Онешко и боится ему соврать, боится снова сделать больно. Боится сделать всё ещё хуже, чем уже есть. — Я испугался.       — Чего ты испугался? — нахмурился друг. — Того что теперь наши отношения обязаны будут перейти на новый уровень? Испугался своей ориентации? Я бы не стал тебя ни к чему принуждать, боже, будто ты меня не знаешь…       — Нет, Юлик, — наконец попытался взять себя в руки Тушенцов. — Я… Да ёбаный в рот, соберись! В общем, — парень шумно выдохнул, силясь привести мысли в хоть какое-то подобие порядка, — я испугался, что ты просто был пьян, или хотел таким образом отвлечься от ситуации с мамой, — Руслан закусил губу. — Я просто очень боялся услышать, что всё это было случайностью или ошибкой, потому что… Потому что я… Блять.       Дальше он не смог ничего сказать. Будто ком застрял в горле. Парень провёл ладонями по лицу, надеясь, что от этого жеста ему станет хоть немного легче. Легче не стало. Онешко тоже молчал. Это продолжалось, наверное, целую минуту. Целую минуту, которую Тушенцов еле сдерживался от того, чтобы разрыдаться, осознавая то, насколько же он, блять, тупой и жалкий. Вечно пытался строить из себя крутого и недоступного. А на деле что? Кусок комплексов, импульсивности и отсутствия хоть какого-то понимания, как вообще жить эту сраную жизнь.       — Руслан, — негромко позвал его Юлик, выгоняя из очередного безмолвного приступа самоненависти. Парень и не подозревал, что Онешко в тот момент тоже разрывало на маленькие кусочки множеством противоречий. Он тоже боялся полностью открыться, тоже не знал, имеет ли право на свои желания, даже несмотря на то, что все карты давно лежали на столе и уже ничего нельзя было подкинуть. — Это не так. Вообще ни разу не так. Да, конечно, я был пьяным, но всё, что в тот вечер происходило… Я хотел этого сам и прекрасно осознавал, что делаю.       Тушенцов резко вскинул голову и внимательно посмотрел ему в глаза. Мозг отчаянно отказывался переваривать то, что он только что услышал.       — То есть…       — Да.       — И тебе…       — Мне понравилось. Даже, честно говоря, больше, чем просто понравилось.       — Господи, я имбецил, — взвыл Руслан, закрывая лицо руками. — Просто ебаный идиот, блять, как же всё было просто, а я… Прости меня, пожалуйста…       — Да прекрати ты извиняться, — Юлик по-доброму улыбнулся краешками губ и потянулся обеими руками, чтобы обнять его. — Тебе тоже трудно было. Я не должен был пьяным к тебе лезть и вообще…       — Всё равно прости меня, — повторил Тушенцов, утыкаясь носом в чужое плечо и обвивая парня руками. — Я придурок, блять.       — Прощаю, так уж и быть, — Онешко едва заметно засмеялся и погладил его по макушке. — Только не убегай от меня больше, пожалуйста.       — Ни за что.       Они просидели так в обнимку несколько минут и Руслану казалось, что прекраснее этих объятий не может быть вообще ничего. Тонкие пальцы, зарывающиеся в его короткие волосы, чужое дыхание, которое он чувствует всем телом, мягкий нос, упирающийся в висок. Юлик пах уютом, теплом и имбирными печеньками — этот запах хотелось вдыхать вечно.       — Пошли спать? — наконец немного отстраняясь, предложил Онешко. На его глазах вновь застыли две маленькие слезинки, но на этот раз они не заставляли Руслана страдать морально и физически. Две маленькие блестящие капли словно улыбались, сияя в темноте и даря надежду на то, что это всё-таки можно исправить. Ещё не слишком поздно.       — Вместе? — неуверенно уточнил Тушенцов.       — Нет, ну ты, конечно, можешь и на диване…       — Нет-нет-нет, — сразу же запричитал Руслан, осознав, что парень подразумевал именно то, о чём он подумал с самого начала. От понимания вдруг стало так тепло на душе, словно кто-то растопил в сердце небольшую дровяную печь. — Теперь только с тобой.       За ту счастливую улыбку, в которой расплылся Юлик после этих слов, Руслан готов был отдать всё, что у него было, лишь бы теперь всегда видеть её на этом очаровательном лице. Именно такую, предназначенную только ему, не вымученную и без каких-либо подтекстов. Такую, от которой всё внутри сжималось, а голова шла кругом.       Парни переместились в спальню, на кровать. У Онешко она была довольно большая, наверное даже двуспальная, на что друг, до этого никогда не обращал особого внимания. Однако сейчас даже обрадовался, ведь так спать вместе будет явно удобнее. Тушенцов сел где-то посередине и принялся заправлять второе одеяло, которое ему кинул Онешко. Сам же Юлик опустился с краю и теперь сонно перелистывал ленту. Экран мобильного неярко поблёскивал в полутьме, освещая заспанную мордочку.       — Юлик.       Онешко отвлёкся от телефона и посмотрел на Тушенцова. Тот как-то взволнованно приподнялся, опираясь на согнутые в локте руки, и очень внимательно смотрел ему прямо в глаза. На его лице застыло такое выражение, словно он очень хотел что-то сказать, но никак не решался.       — Что такое?       Руслан пододвинулся и сел уже рядом с парнем. Тот отключил мобильный, положил его на небольшой комодик и продолжил заинтересованно смотреть на то, как друг мнётся.       И вдруг Тушенцов неуверенно потянулся рукой к его лицу, мысленно уже миллион раз проклянув себя за наглость. Эти губы, такие близкие в этот миг, но такие недосягаемые для него. А оттого лишь больше хотелось владеть ими безраздельно. В забытьи он провёл пальцем по нижней, остальной ладонью очерчивая острый подбородок. Руслану казалось, что он сходит с ума.       К его огромному счастью Юлик не отпрянул, не показал, что ему неприятны такие действия, не попросил прекратить. Парень осторожно убрал руку, не в силах оторвать зачарованного взгляда от плавных скульптурных изгибов. Может всё-таки…       — Можно мне…?       Онешко закусил губу. Вряд ли он желал этого или подразумевал, но получилось до одури сексуально. Однако Тушенцову хотелось сейчас совсем не этого. Хотелось дарить тепло и ласку. Хотелось взаимности. Хотелось чувствовать себя любимым. Хотелось любить.       Неожиданно Юлик сам потянулся к нему, утягивая в нежный, робкий поцелуй. Руслан на миг замер, не веря своему счастью, но уже в следующую секунду начал осторожно отвечать, впутывая свои пальцы в мягкие, пушистые волосы.       В тот момент он понял, что пропал. Окончательно и бесповоротно потерялся в омуте этого человека, чьи сумасшедшие глаза, цвета горячего шоколада, любил, кажется, больше всего на свете.

Допустим, это всё Настольная игра, Где люди на Земле Все сами по себе, Где я есть у тебя И ты есть у меня. И вместе нам везёт, И если уж судьба Все наши карты заберёт, То потеряет ход, А мы играем в «Дурака», Парного «Дурака».