alone in winter

Покидая Ров Кейлин на рассвете, Сан не чувствует ничего, кроме всепоглощающей пустоты внутри. Даже несмотря на то, что Сонхва неторопливо едет рядом и иногда одаривает его незаметными, но тёплыми взглядами, парень не обращает на это внимание. Новый день, как и ожидалось, не принес с собой ничего нового. Все осталось на своих местах, неизменное изо дня в день и из года в год. Ни одна проблема не решилась, с каждой секундой доставляя Сану лишь головную боль и щемящее сердце. Так ему казалось. Но в тот момент, когда он ловит на себе чужой взгляд и еле видимую улыбку, в которой растягиваются пухлые губы, Сан понимает, что поменялось, скорее всего, абсолютно все. Будто бы все древние цивилизации восстали из пепла, пережили свой рассвет и упадок вновь, а затем вернулись в землю. Будто море разлилось по всем землям, чтобы потом иссякнуть досуха, не оставив после себя ничего, кроме камней и песка. Именно тогда Сан осознаёт, что Сонхва нравится ему немного больше, чем внезапно обретённый друг и вынужденный спутник. Эта мысль бьет камнем по голове своей неправильностью, но ему становится все равно, когда приятное и утерянное много лет назад ощущение тепла греет изнутри. Замёрзшие бабочки в животе танцуют свой незамысловатый танец, от которого Сноу хочется смеяться, но сил не хватает даже на это. Он всего лишь смазано улыбается в ответ, старается вспомнить звезды ночного неба в чужих глазах, что сейчас, смотря на пустую дорогу, выглядят иначе. Он готов отдать все, лишь бы видеть такое взгляд каждую ночь, всматриваясь в эти сотни и тысячи ярких искр. Для Сана в поломанном мире не существует ничего неправильного, кроме самого себя. Пусть церковь и корона диктуют свои законы, читают морали и обвиняют людей во всех грехах, но его это не волнует. Смерть стоит того, чтобы жить. Любовь стоит того, чтобы ждать. Он готов подождать столько, сколько потребуется. И если это путешествие — единственная возможность стать идеальными незнакомцами, которые узнают друг о друге слишком многое, но им придётся расстаться, то Сан воспользуется ею. Он возьмёт все, что Сонхва предложит ему и отдаст в ответ все, что останется у него. Кроме хладного сердца у Сана ничего и нет. Заснеженные деревья пестрят в лучах рассвета яркой белизной и Сан ощущает неприятное покалывание в глазах, а затем старается перевести взгляд от красивого, но болезненного вида. Чем ближе они к столице, тем теплее солнце, но позднее оно встаёт — на Севере бывали дни, когда темнота господствовала лишь несколько часов в день. Но была однажды и Долгая ночь, которая не принесла ничего, кроме мрака, холода и ужасной смерти. Вихрь снега и морозного ветра окутал весь мир, потонувший в хаосе и страхе, а следом пришли они. Белые ходоки. Для кого-то они никогда не станут чем-то большим, чем детскими страшилками и сказками, а кто-то жизнь готов положить на то, что эти монстры — реальны, и будут готовы скоро вернуться. Сан боится такой пугающей неизвестности, но уже давно смирился: если так должно быть, то пусть и будет. Человеческая жизнь не будет стоить ничего, когда они придут. Все былые устои и законы падут перед вечной темнотой и каждый ещё живущий будет молить богов, чтобы он ушёл быстро — самый милосердный подарок. Зима близко. И никто не избежит синих глаз смерти. Ни он, ни Уён, ни Сонхва. От этой мысли крутит живот от волнения и Сан сжимает поводья сильнее, представляя мягкость чужой кожи и узловатые пальцы, сжимающие его ладонь. Пока у него есть цель и собственная дорога, которую можно запечатлеть в собственных воспоминаниях самыми яркими их серых красок окружающего мира, освещённая, как звездой, улыбкой южного рыцаря, Сан думает, что справится со всем. Теперь он хотя бы не одинок. Они проезжают Перешеек не так быстро, как ожидалось. Болотистая местность не вызывает никаких положительных эмоций и желания задержаться подольше, в отличие от иных земель Семи Королевств, богатых своей природой. Это Сан понимает, когда прямо перед его лошадью переползает дорогу длинная и довольно крупная змея и он, никогда в жизни не видевший такого создания в принципе, готов поклясться, что настолько огромными и наглыми эти существа быть не должны. Сонхва на испуганный визг младшего, который тот пытается подавить, лишь усмехается и бормочет что-то под нос. После удивлённого взгляда в свою сторону он все-таки сдается: — Если так реагируешь на змей, то Дорн тебе точно придётся по вкусу, — с явной насмешкой, но без доли злобы, обьясняет Пак. — Обязательно заеду по дороге, раз ты настаиваешь, — в той же язвительной манере отвечает Сноу, стараясь подавить нахлынувшую тоску от осознания того факта, что Дорн — ещё одна точка на неизвестной для Сана огромной карте, куда путь ему одновременно закрыт и свободен, без единого препятствия. Почему же ноги, способные обойти все земли, не могут ступить и шагу? Будь он другим человеком с иной судьбой, то шёл бы туда, куда глаза глядят: Стена, Ланниспорт, Дорн, Железные острова. Столько необъятных мест, которые хочется повидать вживую, а не услышать от купца на ярмарке о существовании нечта подобного. Боги, Сан отдал бы многое, лишь бы увидеть вживую хоть частичку тех чудес, от которых в детстве искры в груди рождались и долго сияли в юных глазах. Но его желания никому не важны — даже ему самому. Дорн остаётся в его памяти ещё одним дивным пунктом никогда не осуществлённого путешествия. Несколько суток пролетают почти незаметно за непринуждёнными беседами, совсем без времени на перерыв и остановку: путешественники приходят в себя, лишь когда вновь начинает светать и тьма наконец-то рассеивается. Рассвет на серверных землях и тут, в болотах Перешейка — совсем разные вещи и Сан чувствует себя так, будто умирает и воскресает вновь с таким незнакомым, но привычным солнцем. С каждым шагом он все дальше от старого и ближе к новому, а безумный ритм изменившейся в одночасье жизни все ещё не кажется правильным, но выбирать не приходится. Это солнце повидало нечисленное количество людей, пережило все прошлые поколения, застав их рождение и становление пеплом по ветру, и переживет самого его, пока не упадёт на землю. Сколько же боли и страданий придётся ему вытерпеть, прежде чем низвергнуться в пучину морскую к Утонувшему Богу? Сан не доживёт до этого. Поэтому наслаждается тёплыми лучами, будто видит их в первый и в последний раз. Жизнь скоротечна, и он, к сожалению или к радости, тоже. Кожу обволакивает непривычным ощущением и впервые в жизни он ощущает не холодный и промозглый ветер, пробирающий до костей, а свежий и тёплый воздух. Осознание приходит сразу — они наконец-то покинули крайнюю точку Севера, пересекли границу. Никогда так хорошо не дышалось полной грудью, как в лучах тёплого рассвета чужого королевства, до которого раньше было невозможно добраться. Покинуть родной Север оказалось не так сложно и невозможно, но от этого нервное волнение, накопившееся в груди, никуда не уходит — наоборот, лишь усиливается. Сонхва останавливается на небольшой развилке, наблюдая за поспевающим позади Саном. Дорога домой кажется столь непривычной и совершенно отличительной от точно такого же путешествия, которое он совершил несколькими неделями раннее. Возможно, дело в компании или же вовсе в моральных устоях, которые эта компания пошатнула. Живя в этом мире немногим дольше, чем Сан, но зная многое, Сонхва сомневается в том, что же во всем этом правда, а что — истина. Правильность собственных мыслей, от которых он так часто стал отмахиваться, уже не кажется такой значимой и верной — не каждое слово королевы принимается теперь без единого сомнения.        Сонхва считает себя плохим человеком. Иногда хорошим, но с дурными поступками, однако сути дела не меняет.        Доверять ему — опасно, сам бы такой ошибки никогда в жизни не совершил.        Видя лишь одну мимолетную улыбку младшего, блеск его глаз и непередаваемо притягательную открытость души, скованную страхом, рыцарю хочется убить себя от того, как это больно.        Сан не заслужил кого-то вроде Сонхва. Он достоин всего самого лучшего, но точно не такого. — И куда нам дальше? — спрашивает Сноу, наконец-то останавливаясь у развилки в ожидании ответа. — Сюда, — отвечает Пак и направляет лошадь левее, прислушиваясь к цокоту копыт о каменную дорожку. — Каково это — побывать в Речных Землях? — Не так уж и плохо, знаешь, — отшучивается младший, — в Королевской Гавани будет так же тепло? — Даже жарче, — подхватывает чужой настрой Сонхва, переводя взгляд с дороги на парня и обратно. — Тогда нам надо поторопиться.        Сонхва опять улыбается, смешно сводя брови к переносице и Сан млеет: непонятно, от этого жеста или же от чего-то иного. Мир вокруг не кажется уже настолько серым и мертвым, будто бы приходит долгожданная весна после дорогой морозной зимы.        Возможно, именно так ощущается свобода — как весна.        Лошади ускоряются, подгоняемые всадниками, ещё немного — и смогут сделать привал. Пак старается не отставать от внезапно ускорившегося младшего, но задерживается позади, наблюдая детский блеск и трепет юношеского сердца от новых мест. Тот крутит головой по сторонам в удивлении, не может смириться, что он уже далеко от дома: там, где никогда и не думал побывать, и все такое слишком яркое и пестрое, что он ощущает себя во сне, нежели наяву.        Жизнь скоротечна, как попутный ветер, и теперь Сноу понимает, что в праве решать, какой она будет: печальной и сырой, как северная метель, или пылкой и бурной, как несносная жара.        Покинуть Винтерфелл и начать свой путь бок о бок с королевским стражем в золотых доспехах, слишком непохожим на остальных своим взглядом на происходящее вокруг, кажется сном, от которого он не может проснуться. Не может же все быть так?        Несмотря на все мысли, которые не покидают его голову и только жужжат, подобно рою пчёл, на тяжесть в груди и отголоски перманентного тревожного страха, не покидающего его ни на мгновение, Сан позволяет себя расслабиться. Всего на долю секунды, когда поворачивается лицом к поспевающему за ним знакомому другу и улыбается очаровательно, обнажая ямочки на впалых щеках.        Стрела пробивает ногу лошади и та с диким визгом заваливается на бок. Сан падает, не в силах сориентироваться в пространстве, ища в воздухе то, за что можно ухватиться. Падает оземь, сдирает ладони в кровь. В ушах звенит и голова трещит.

Все это просто плохой сон, да?

Сейчас он откроет глаза и будет встречать рассвет за множество часов дороги отсюда, в привычном холодном и неуютном сарае, а затем пойдёт на работу, чтобы получить очередной удар по голове от кузнеца.

Такого не может же быть.

Но когда тяжёлые веки приподнимаются, Сан не видит ничего, кроме ясного безоблачного неба над головой. Он чувствует запах крови, ощущает её на языке и от этого хочется кашлять до хрипа. Будто сам он полон грязи, от которой невозможно оттереться.        В воздухе раздаются непонятные возгласы и крики, которые невозможно разобрать — в ушах до сих пор звенит. Он теряется в пространстве, напросто не понимая, что происходит и что нужно делать в подобной ситуации. Да и какова же ситуация?        Пытается подняться на локтях, но не в силах удержаться, падает вновь. Тянется в лицу, будто бы ощущение хоть чего-то материального может привести его в чувства. Касается болящими пальцами висков и трёт переносицу, когда ощущает непривычную влагу на носу.        Рука устремлена к небу, а по ней кровь узкими дорожками стекает, впитываясь в одежду и уходя за рукава.        Кровь.        Он так давно её не видел. Непривычно. — Седьмое пекло, — раздаётся неизвестный голос, похожий на рык, и парень пытается уловить остатки своего исчезающего здравомыслия, чтобы наконец-то осознать происходящее, — да когда ж ты сдохнешь!        Резкий звук. Лязг металла. Он узнает его сразу.        Два меча столкнулись в схватке, не уступая друг другу. Сан находит в себе остатки сил и переворачивается на бок, жмурясь от накатывающего отвратительного состояния головокружения. Опирается обоими локтями о твёрдую землю и спустя несколько мучительных секунд поднимает голову, фокусируя взгляд на происходящем.        Сонхва сражается — нет, танцует — с мечом наперевес, пока неизвестный старается отбивать его атаки и иногда наступать в ответ. Движения Пака точные и выверенные, наверняка достигнутые долгими годами тренировок: он выматывает противника, не давая тому возможности сделать передышку и ударить в полную силу. Будто бы Сонхва был рожден для того, чтобы убивать, пока его золотой образ возвышался над врагом, и последнее, что запоминали бы они — чёрные омуты глаз, в которых отражается собственная смерть.        Блуждая взглядом дальше, Сноу натыкается на ещё нескольких мужчин недалеко, скрывшихся поодаль массивного валуна. Мужчина на лошади, держащий в руках верёвку, не похожую на поводья, и ещё один, помоложе, который резво копошится в чем-то. Он не сразу понимает, что происходит, но когда вторая стрела покидает арбалет, уже поздно.        Сонхва вскрикивает и падает на колено. Кровь впитывается в грубую ткань штанов, расползаясь по ней причудливым узором.        Красный. Слишком много красного.        Сана тошнит. Металлический запах висит в воздухе, душит дурманом. Голова раскалывается и сознание вновь ускользает, как песок сквозь пальцы. Вакханалия звуков, образов и запахов туманим рассудок и от этого хочется кричать. Зажмурить глаза так сильно, чтобы когда открыть их — ничего происходящего не было. Но испуганное сердце подсказывает, что сладкому забвению не стоит верить: вместо этого парень с трудом разлепляет веки и, собрав остатки мужества в кулак, предпринимает очередную попытку подняться с места.        Ладони все ещё печёт, но он сдерживает подступающие к глазам слёзы, чтобы неуверенно встать на колени, а затем и вовсе выпрямиться. Штормит ужасно и он не может вспомнить, испытывал ли когда такой боли. Все детские и юношеские воспоминания отступают на задний план и совсем пропадают, будто никогда ничего и не существовало, кроме этого момента.        Мир вокруг никогда не был настолько пустым и переполненным одновременно. Никаких мыслей и раздумий. Пестрящие голубизной краски неба, противный запах и лязг смерти, чувства, полные кроваво-красного. Этого слишком много для Сана.        Он не успевает отреагировать достаточно быстро, как слышит очередной крик и встречается взглядами с рыцарем: в его чёрных глазах плещутся беспокойство и тревога, которые никогда не были знакомы Сноу. Сонхва по-настоящему боится за него. Именно поэтому отталкивает в сторону, когда очередная стрела пролетает мимо них, и еле слышимо шепчет. — Беги.        Сан бежит.        Но впервые в жизни не прочь.        Он срывается с места, резво оббегая сражающихся рыцаря и бандита. Старается не отвлекаться на звуки битвы, пусть и следит за происходящим краем глаза: ещё не хватало, чтобы задело. Плана действий никакого, как и адекватных мыслей. Лишь бы выжить.        Лишь бы они были целы.        К тому моменту, как Сан достигает арбалетчика, в его руках находится лишь увесистый камень, пока четвёртая заряженная стрела направлена прямо ему в грудь. Адреналин бурлит в крови раскалённым железом и от этого даже больно. Он боится сделать шаг в сторону — ноги деревенеют от напряжения. Страх вновь приходит на своё законное место.        Лошадь становится на дыбы и второй мужчина падает вниз. Сан тут же решает воспользоваться этим, выбивая арбалет из рук отвлекшегося стрелка. Валит того на спину, откидывая приспособление в сторону, и несколько раз бьет по лицу камнем, совсем не рассчитав сил. Руки болят, костяшки стираются и покрываются кровавыми каплями, но он не останавливается. Замах. Второй. И ещё один.        В голове нет ничего, кроме животного страха, который постоянно сменяется навязчивым желанием выжить. Цветными вспышками перед глазами мерцают красный, серый и чёрный. Желтизна чужой кожи исчезает под алым, не оставляя ни единого светлого участка, и Сан не может разобрать лицо. Вместо него — кровавое месиво, которое ещё недавно принадлежало человеку. Но он не останавливается.        По щекам Сана катятся слёзы: горячие и соленые. Наверное, такие же, как Узкое море — никто не знает, что по-настоящему скрывается на другой стороне, за горизонтом. Он заносит камень, вновь и вновь опуская его на чужую голову, будто в бреду. Внутри все скручивает и кажется, будто сейчас стошнит от нервов. Почему это происходит? Как? Зачем?        Почему его руки в крови другого человека, но она ощущается своей? И почему лицо перед ним, разукрашенное всеми оттенками боли, совершенно такое же?        В груди раскалённым железом ставят клеймо и ему хочется кричать: истошно и так громко, чтобы весь мир узнал о его боли. Но он молчит. Всегда молчал, на самом деле.        Отживая свой век в мире, полном опасностей, грехов и смерти, Сан никогда не думал, что столкнётся со всем этим в один миг. Но вот он, на неизвестной ему дороге в никуда с камнем в руке, а его кожа покрыта красным, который отпечатался на его душе.        Осознание этого приходит в тот момент, когда бандит издаёт последний вздох и замолкает, теперь уже навсегда. Ладонь разжата, а камень с тихим стуком падает оземь. Стеклянные глаза смотрят прямо на него, отражают в своей пустоте безоблачное рассветное небо.        На рассвете в Речных Землях, полном голубых и розовых красок нового дня, Сан смотрит на кровь, стекающую по рукам буйными реками севера, которая принадлежит убитому им разбойнику, и умирает сам в первый раз.        Хочет сдвинуться с места, но не выходит — все так же сидит на сырой прохладной земле с дрожащими пальцами и накатывающей, подобно волнам, истерикой. Мир вновь замирает на долгие, подобные вечности мгновения. Все должно быть не так.        Его внимание привлекает высокий темноволосый парень, которого он точно раньше не видел. Выходит из-за лошади, потирая запястья, кидает холодный взгляд в сторону поражённого ситуацией Сана и прикладывает палец к губам, веля сохранять молчание. Делает шаг в сторону Сонхва, все ещё сражающегося с незнакомцем, держа наперевес чужой меч. Стремительно быстро он добирается до драки и в считанные мгновения пронзает противника насквозь, прекращая потасовку одним взмахом.        Так быстро и ничтожно мало, чтобы закончить водоворот событий, закрутивший их за несколько секунд. Тишина прорезает воздух арбалетной стрелой, расставляя все по своим местам: мертвое — к земле, живое — к небу и новому дню.        Сонхва двигается первым: хромая подходит к Сану, осматривая того с ног до головы, и еле слышимо спрашивает: — Все в порядке?        Тот кивает в ответ, уверяя что все относительно нормально, как только может быть.        Но ничего не в порядке — по глазами видно. Стеклянным и хрустальным, пропитанными горячими слезами. Стереть бы их с лица огрубевшими пальцами, да те в крови — не хочется портить красоту разводами грязных людей.        Как только он удостоверяется, что Сноу не ранен и алые разводы, впитавшиеся в его кожу, к счастью или к сожалению, не его собственные, то тут же переводит внимание на незнакомца. До белых костяшек сжимаются пальцы на эфесе и сталь блестит в лучах рассветного солнца. Опасность все ещё не миновала. — Ты заодно с ними? Или дезертир? — громко спрашивает Сонхва, без единой нотки дрожи в голосе, как и подобает настоящему рыцарю. Беспокойство за Сана — секундная слабость, не более. — Если желаешь зла нам — его и получишь в ответ. — Зла в мире много, чтобы желать его незнакомым людям. Даже слишком, — спокойно отвечает парень и прячет меч в ножны. Трёт запястья, будто те затекли, и поправляет темные пушистые волосы. Взгляд его, несмотря на черноту глаз и внушающий страх внешний вид, довольно свободен и лёгок, подобно тёплому ветру. — Я мирный человек, пусть сейчас пришлось пренебречь этим. — Как ты оказался тут? — не опуская меча спрашивает рыцарь, заводя вторую руку назад, прикрывая собой Сана. — А, это занимательная история! — тут же загорается он, будто рассказывает байку давним друзьям: с огоньком в глазах, таким несвойственным людям. — Я прибыл по важному делу на эти земли, но не везло с самого начала: то попутчики мои сбежали, как крысы, со всем важным, то пришлось пробираться по Орлиному мысу, потому что замок Сигард, черт бы его побрал, заняли ненавистники добрых мужей с островов. Теперь ещё эти бандюги — застали врасплох, как твари последние! А вдруг и вы взялись. Не представляю, что бы без вас делал. Спасибо за помощь. Сан, несмотря на острую головную боль, остаточный шок и состояние, не предвещающее ничего хорошее, улыбается после некоторых фраз этого человека. Пусть его интонация эмоциональна и речь жестка, построена иначе, чем привыкли местные, он все равно вызывает толику смеха своей абсурдностью — как большой ребёнок. Или как ласковая собака, готовая порвать любого неугодного, на кого только укажет хозяев палец. — Добрые мужи с островов? Ты Железнорожденный? — недоверчиво спрашивает Сонхва, все ещё не опуская меч, несмотря на благодарность. — Сплюнь, — смеется парень. — Железнорожденные, конечно, ребята удалые, но быть ими я бы не хотел — уж сильно рыбой воняют. Не моются что ли, даже когда не в море… всегда интересно было. — Так кто ты? — тихо подаёт голос Сан, сам не узнавая себя — слишком много хрипа и дрожи в привычном спокойствии. — Меня зовут Юнхо, — кланяется в вежливом жесте он, — я вольный человек, поэтому не принадлежу ни к какому из домов и фамилии у меня нет. Разве может человек быть вольным? Без принадлежности к чему-либо, совсем одиноким, но при этом свободным, как ветер в море? Почему же он выглядит таким счастливым и по-настоящему живым? — Ты с Востока, — констатирует факт рыцарь. — Один из тех, кто приехал из-за Узкого моря посмотреть, как Вестерос живет. — О нет, — отмахивается тот, — мне все равно, что у вас тут да как. Я так, проездом. — Что ты имеешь в виду? — Мне было поручено уладить кое-какие дела на островах, а потом возвращаться домой, а я решил — почему бы нет, — совершенно спокойно отвечает Юнхо, переводя взгляд за немного напуганного Сана позади, и подмигивает ему, улыбаясь самыми уголками. — Таким людям не отказывают. — То есть, ты объехал полмира просто потому что тебя попросили? — пусть Сноу не знал географию хорошо, чтобы судить о масштабах путешествия, но имел примерное представление, что Железные острова находятся далеко, а Эссос, поди, ещё дальше. — Чья же это просьба? — Моего короля. И такая, казалось бы, простая фраза звучит совсем по-другому и ставит все на свои места.        Его короля.        Точно не принца Ёсана при королеве-регенте, как думает Сан. — Король один, и имя ему Ёсан из дома Баратеон, — Сонхва напряжен, каждый его нерв натянут, словно струна музыкального инструмента: ещё мгновение, и порвётся. — Твой же никто иной, как самозванец. — О, тут ты не прав, друг мой, — вкрадчиво парирует Юнхо, все так же не доставая меч из ножен. Изменение его интонации явно заметны и пугают, если быть честным, подобно неизвестной реакции дикого зверя. Даже в столь приятном и милом обращении слышится явная пассивная агрессия и потенциальная угроза, которая зачастую связана с задетой гордостью и честью. — Мой король сгорел в благодатном огне революции и восстал из пепла. Он стал символом нового начала, который лишь приближает конец тирании. И у него есть верные соратники, которые вернут ему законный по крови трон. — Драконьему принцу не место в Вестеросе, где он не пробыл и дня, — все также категорично парирует Пак. — И если он так уверен в своих силах, то пусть не будет трусом и явится на поле боя сам, без своих тварей. — Его сестра очень обидчивая, подбирай слова. Неловкая пауза повисает в воздухе на несколько секунд, брови Пака вздымаются вверх, ведь он не верит услышанному. Сан, не совсем понимая о чем идёт речь, утыкается взглядом в Юнхо, который, кажется, испытывает миллион эмоций одновременно: начиная от страха, заканчивая детским удивлением. — Я не это имел в виду! — пытается оправдаться он, сбиваясь с собственной мысли попытками сказать что-то дельное. — То есть я понял про тварей, но подумал… и просто… я вообще не должен был это говорить, — выдаёт напоследок и сдаётся, уставши потирая глаза, — храни меня, идиота, Владыка Света. Если узнают, то мне не жить. Сан не может сдержать смешка: то ли от отчаянных попыток Юнхо выбраться из столь нелепой ситуации оскорбления чьей-то сестры, то ли от того факта, что об этой сестре, видимо, никто знать не должен был. — У него есть сестра? — недоуменно спрашивает рыцарь, видимо, в надежде выудить из странника новую информацию. — Я ничего больше не скажу, — по-детски отвечает Юнхо и отворачивается спиной, скрещивая руки на груди, подобно малышу, которого отчитывают родители. — Да про кого вы вообще говорите? — терпение Сана лопается и он решается задать насущный вопрос, из-за которого эти двое уже готовы сцепиться друг с другом, подобно диким волкам. Он, конечно, не разбирается в политических интригах, явно окутавших этих двоих, от слова «совсем», но поинтересоваться требует никогда не спящая совесть. — Про человека, который намерен захватить Железный трон огнём и кровью, пусть тот ему никогда и не принадлежал, — подытоживает Сонхва и от этого ни разу не становится яснее. — Престол по праву принадлежит ему, — добавляет Юнхо, все ещё стоя спиной, — и никому иному. — Драконы вымерли и им не место в Вестеросе, — Пак, распаленный перепалкой, перехватывает меч поудобней, готовясь к нападению в любую секунду. Сан же, совершенно не зная как поступить, старается удержать ясность ума при себе, но та утекает сквозь трясущиеся пальцы, подобно песку. — Скажешь это, когда пятеро из них прибудут сюда, — почти выкрикивает парень, проворачивая голову в их сторону. — Они сделают для этих земель намного больше, чем все ваши короли за последние несколько лет вместе взятые. В Сонхва кипит гнев и опасность, она полностью пропитала его: нервную дрожь рук, оскал и движения, которые стали в разы острее. Он делает шаг вперёд, собирается занести в ярости меч предназначения, погубивший не одну жизнь за свою службу. Ведь так поступают рыцари: защищают свою честь и своего дома.        И останавливается.        Сонхва смотрит на руку Сана, плотно сомкнувшуюся на его запястье: такую маленькую и хрупкую, несмотря на жёсткость молодой кожи. Он чувствует накатывающую дрожь, когда пальцы нервно сжимаются и разжимаются немного, теребя край кофты из-под доспеха. Взгляд поднимать страшно — увидеть, что же там, в глазах, твориться, раз в жестах выражено все самое сокровенное и отчаянное.        Прав оказывается.        Сан держится, не плачет. Но несколько колючих слезинок спускаются по щекам, подобно водопадам, и капают на землю, которая и так за рассвет нового дня повидала слишком много крови. Лишней ей не надобно. Также как и Сонхва раннее, лишь одними дрожащими губами, похолодевшими наверняка от пережитого потрясения.        «Пожалуйста».        Он опускает меч и выглядит это совершенно иначе: не как просьба или одолжение. Как клятва. Твёрдая и нерушимая, соединившая их не на один век. Крепкие узы, разорвать которые уже нельзя.        На чужом лице Сонхва видит немую благодарность и кивает в ответ, пока осознание почти что произошедшего накатывают на него и уносят за собой, как водоворот. Он чуть не стал тем, кого боялся. Тем, за мысли о которых сам же осуждал Сана и говорил, что сравнение с ними — постыдно и обидно для него самого. А в итоге не лучше.        Пусть честь благородного дома, львиная гордость, бремя которой он несёт не первый год, покоятся на его плечах, ответственность за сохранность Сана, этого хрупкого, но умного не по годам мальчишки, важнее. И непонятно: из-за миссии или же потому что Сонхва сам так решил, но отчаянно убеждает себя, что все не так. Не хочется ему делать слишком больно, ведь уже натерпелся вдоволь. А видеть такое от Пака, безмолвно обещавшего защищать его весь долгий путь, будет подобно удару в спину.        У Сана слишком много душевных шрамов, чтобы получать ещё один, особенно от Сонхва.        Давать обещания — глупо. Давать обещание Сану, с которым скоро предстоит расстаться — ещё глупее. Свойственно только идиоту. Поэтому новое обещание, вновь тихое и никому неизвестное, Сонхва даёт сам себе и клянётся Семерыми, что не посмеет его нарушить. Не для того, чтобы видеть слёзы на чужих глазах, не имея возможности вытереть их пальцами: невероятно близко и запредельно далеко.        Сонхва никогда больше не сделает Сану больно. Ни физически, ни морально. Не позволит себе и не простит, если такое произойдёт.        Мальчишка, который не побоялся остаться под угрозой смерти и не убежал. Юнец, который окрасил свои руки в кроваво-красный только потому что того потребовал жестокий мир, поставив это в цену спасения Сонхва. Парень, который близок к падению в самую пучину отчаяния ради других, ведь совсем потерял себя среди десятков и сотен тысяч километров неизвестных ему дорог и земель. Именно таким он был: бесконечно прекрасным в своей неидеальности, отчаянно храбрым в самый тяжелый момент и совершенно одиноким среди толпы людей.        Сонхва наблюдает за невыплаканными слезами и поджимает губы в отчаянии, наблюдая как человека перед ним почти что сломало и погубило то, от чего он защитить его не сумел: человеческая жестокость. Не хотелось становиться живым примером этого.        Меч оказывается в ножнах, прикрытый плащом, а рука Сана в чужих, все таких же тёплых и почти родных. Сноу держится до последнего, старается прийти в себя и взглянуть на мир по-старому, без расплывчатой дымки отчаяния.        Именно тогда он замечает, насколько же прекрасно солнце, целующее своим теплом его веснушки на шее, и насколько же Сонхва не уступает ему по своей красоте. Удивительно. — Ты можешь идти, — первым подаёт голос после продолжительной тишины Сонхва, обращаясь к Юнхо. — Я отпускаю тебя к твоему правителю, но только сегодня. При следующей нашей встрече пощады не жди. — Не знаю, благодарить ли тебя за спокойную жизнь или, наоборот, проклинать за желание усложнить её в будущем, — хохоча отвечает Юнхо и осматривается по сторонам, будто ищет что-то. — Лошадей не осталось, вот досада. — И правда, — обескураженно бормочет Сонхва, не замечая ни одного живого коня в поле зрения. Чёрное тело, поваленное арбалетной стрелой, до сих пор лежит на земле, и Паку представить сложно, что чувствует сейчас Сан, ещё несколько часов назад кормивший Уголька с рук оставшимися у них овощами. — Тут неподалёку ферма, — добавляет парень, — если есть лишние деньги, то хозяева могут продать вам парочку кобыл. Только будте аккуратны, я не помогу вам ещё раз, как бы ни хотел. — «Как бы ни хотел»? — передразнивает рыцарь. — Иди в пекло, я пытаюсь быть вежливым, — закатывает глаза он. — Но поблагодарить я должен — совесть не позволит уйти так. — А она у тебя есть? — все также неожиданно для себя язвит Пак. — Ой, заткни пасть, — совсем беззлобно говорит Юнхо и протягивает руку Сану, чем вызывает удивление на лицах спутников. — Я даже не знаю твоего имени, но ты спас меня. Честно, я поражён твоей храбростью, пусть по тебе было видно, что ты напуган. Это похвально. Сноу же, не веря происходящему, недоверчиво смотрит на парня перед собой, а затем на Сонхва, будто бы спрашивая разрешения. Пак обратно тянется к ножнам и осторожно кивает, не спуская острого взгляда с незнакомца. Когда Сан протягивает руку в ответ, на неё приземляется нечто лёгкое, и хочет он уже сказать что-то, как его за плечи притягивают к себе и несильно обнимают. Поражённый происходящим, он лишь сильнее сжимает подарок в руке и боится вдохнуть лишний раз. — Если когда-то потеряешься в собственной жизни, — шепчет ему на ухо Юнхо, встречаясь глазами с рыцарем напротив, — найди корабль до Браавоса. Покажи мой подарок и скажи всего два слова. Это изменит твой мир, который так отчаянно пытается тебя раздавить. Юнхо отстраняется от него, в последний раз вглядываясь в юное лицо: он видит в нем тысячи созвездий тайн, которые не каждому удасться расшифровать. Но Сноу сильный. Он справиться. — «Валар моргулис». Ты слишком юн для смерти. А Юнхо просто хочет помочь.        Он отходит на шаг назад, потом на два, три. Вовсе поворачивается и машет рукой напоследок, подобно старому знакомому, которому приходится отправиться дальше по всему миру. — Так как же все-таки зовут драконью принцессу? — эхом раздаётся в воздухе последний вопрос Сонхва, ответ на которого он не ожидает: тот обещал не сказать больше ни слова. — Соён, — слышится такой же внезапный ответ издалека. — Молись, чтобы тебе не пришлось кричать это имя. Сонхва ухмыляется чужой самоуверенности и провожает взглядом чужую фигуру, которая уверенными шагами удаляется от них в неизвестном направлении. Впрочем, знать это необязательно. Славный малый, пусть поживет ещё.        Именно так, подле рассветного солнца этого длинного дня, который только начался, смотря вслед удаляющемуся силуэту внезапно обретенного знакомого, Сан впервые видит золотую монету, блестящую в руке, и мечтает никогда ею не воспользоваться.        «Валар моргулис» становится очередным неизвестным словом, значение которого ему не доведётся узнать.        И даже если узнает, он захочет забыть.

༒༒༒

       Сан никогда не думал, что Сонхва будет касаться его так, как делает сейчас.        Непривычно. До подпрыгивающего в волнении желудка. Руки, не привыкшие к такому, покрываются мурашками и не могут сдвинуться вовсе.        Жестковатый лоскуток ткани с невероятной аккуратностью прикасается к его щекам, почти неощутимо, как пёрышко. Прикосновения влажные и похожи на снежинки — поначалу неприятно, но составляют после себя ожог там, где только что имели место.        Ручей журчит, успокаивает все ещё беспокойный пережитым разум, а вода холодит ладонь, опущенную в бурное течение. Нервозность все ещё не опускает его и Сан считает пальцами камешки на мелководье, представляя различные формы и оттенки пород. Интересно, сколько из них красивых и уникальных? На самой поверхности ли они или запрятаны глубже, как сокровища недр?        Сноу ощущает нечто непонятное и приоткрывает глаза, во взгляде его читается недоумение. Сонхва аккуратно убирает от лица руку, секундами раннее вытиравшую грязь с его лица, и также нечитаемо смотрит на своего спутника. Темные брови вздымаются вверх, морщинка между бровями разглаживается, а рот приоткрываются, будто тот сомневается, стоит ли сейчас говорить что-то. — Что? — хриплым голосом спрашивает младший. — У тебя… слёзы, — также тихо отвечает ему Сонхва, прослеживая взглядом очередную каплю, которая катится по худым щекам. — Могу ли я…? Парень непонимающе кивает и опускает голову, пытается спрятать свою секундную слабость от посторонних взгляд. Ситуация не так критична, чтобы сейчас позволять себя такие эмоции, ненужные ни одному из них. Ни Сану за своей ненадобностью, ни Сонхва за его отдаленностью.        Не успевает Сноу высказать накопившиеся извинения, так и просящиеся из его рта, как чужие пальцы аккуратно касаются скул и поднимают лицо вверх. Хочет спросить, что не так, кроме этого глупого мира вокруг, но не получается вымолвить не слова — чувствует себя статуей, одной из десятков, находящихся в крипте Винтерфелла.        Сонхва бережно вытирает его слёзы: очерчивает острые черты лица, пробегается жёсткими подушечками пальцев по впалым щекам и смахивает соленую влагу в сторону. Его взгляд сосредоточенный, наверное, даже слишком, будто бы сейчас в его руках ничто иное, как редкая и слишком хрупкая работа мастера-ювелира. Настолько же кропотливая и заставляющая замереть, затаив дыхание, лишь бы не сделать лишнего.        Нижняя губа Сана дрожит от напряжения и накатывающего отчаяния, потому что ощущать такое кажется чем-то непривычно далеким, но до боли знакомым, и он не может осознать, в чем же дело. Ему ведь должно быть все равно: на это путешествие, в котором он не должен быть, на рыцаря, которому все равно на мальчишку-сорванца. На самого себя в конце концов.        Он жмурится, надеется, что скоро все пройдёт и следующая слеза будет последней: если не в его жизни, то хотя бы сегодня. Но почему-то становится только хуже. Из горла вырываются отчаянные хрипы, не слова — тщетные попытки вымолвить что-то. Глаза застилает пеленой, сквозь которую не видно ничего, даже беспокоящегося за него чужого цепкого взора. Дрожью бьет все тело.        Жалкий.        Он хватается за чужие запястья собственными руками — на ноги приземляются капли холодной воды, ещё недавно журчащей в ручье. Сан не думает, вцепился ни он слишком сильно и больно ли: в начале хочет убрать от собственного лица, но сил не остаётся.        Он ещё сильнее дрожит, опуская голову, чувствует неприятное пощипывание на щеках. Как ребёнок, которого отчитали родители, тупит взгляд в сырой холодной земле. Даже ручей не кажется ему таким бурным, как слёзы на его глазах. — Тише, — еле слышимо произносит Сонхва, пытаясь успокоить. Он с нежностью вновь проводит пальцами по скулам в утешительном жесте, в надежде что хоть частичка его тепла перейдёт этому парню, чьё холодное сердце уже не выдерживает и трещит по швам. Одна неосторожность и вовсе разобьётся. — Все в порядке, Сан. Ты в безопастности. — Ничего… ничего не в порядке, — заикаясь, отвечает ему Сноу, прерываемый собственными рыданиями. — Я… я же… Очередной громкий всхлип вырывается из его горла и Сонхва, ведомый желанием помочь, смахивает подступающие слёзы с чужих век. Он чувствует гнетущую тоску, которая скребёт изнутри своими цепкими когтями, беспокойство обхватывает его с головой и Пак открывает для себя нечто новое. Понимает, что никогда так не волновался за чужих ему людей — только за близких. Как успокаивал младшую сестру в те темные беззвездные ночи, пропитанные кошмарами и детскими страхами. Но тут по-другому.        Сонхва позволяет себе то, о чем подумать не мог минутами ранее, и отпускает себя: аккуратно соприкасается лбом с чужим, пока кожу щекочут чужие темные пряди. Сан, все так же зажмурившись, замирает на мгновение, то ли в ужасе, то ли в удивлении, но после небольшой паузы возвращается к тихим всхлипам и к еле разборчивому шёпоту. — Я убил, чтобы спасти тебя, — все, что удаётся услышать Сонхва. И сердце его разбивается на тысячи осколков. Не потому что эта фраза звучала как укор. Потому что осознание произошедшего только начинает доходить до разума рыцаря, уже привыкшего к подобным родам происшествиям: он то насмотрелся на такое, а Сан — нет. Для Сноу ещё недавно это было табу, о котором он думал и говорил без зазрения совести, но никогда бы не переступил эту черту. Но пришлось.        Ради Сонхва.        В горле застревает ком — Сонхва хочет сказать что-то, но не может. Хочет молить прощения на коленях за то, что заставил пройти через этот ад: пусть в нападении виноват не он, но защищать Сана — его обязанность. Не делать ему больно — его обещание. А в итоге не справился ни с чем из этого.        Сделанного не воротишь, как бы не хотелось. И Сонхва не может изменить ничего из того, что произошло раньше, как бы сильно ему не хотелось. Приходится только смириться с последствиями и принять их. Пусть, главное из них — плачущий парень, явно не заслуживший такого. Кого-то получше, чем Сонхва, определено. — Я знаю, Сан-и, — все так же уперевшись лбом в чужой, еле выговаривает Пак. Сдавленное ощущение в груди не дает сказать и слова дельного: мысли теряются и застревают в горле, без возможности сформулировать что-то рациональное и правильное. — Тебе пришлось это сделать из-за меня и… — Ради тебя. — Что? — недоуменно спрашивает рыцарь и немного отдаляется от чужого лица, всматриваясь в худые черты, надеется найти безмолвный ответ. Сан поднимает заплаканные глаза всего на несколько мгновений и из его уст все также тихо, но уверенно льётся: — Не из-за тебя, Сонхва. Ради тебя. Лишь тогда сказанное наконец-то доходит до него в полной мере.        Сонхва немного резко, но по возможности бережно возвращается на прежнее место и касается чужого лба своим. Жмурится до белых пятен перед глазами, сам подрагивая, и шепчет одними губами, в надежде, что его слова дойдут до чужого разума внятно и передадут все то, что он ощущает сейчас. — Я так виноват перед тобой, — судорожно выдыхает Сонхва, пытаясь аккуратными движениями пальцев сбросить чужое напряжение хоть на толику, — мне очень жаль. Я молю прощения у тебя, но не жду его, потому что правда облажался. Ты не заслужил такого. Прости.        Сан лишь сильнее всхлипывает и дрожит в чужих руках. Его пальцы несмешно разжимаются и ослабевают хватку на чужих запястьях, и вскоре он накрывает своими ладонями чужие, покоящиеся на его щеках. Наверняка, зрелище не очень красивое, думает Сноу: заплаканный он, явно выглядящий по-мертвецки бледным, с перепачканным чужой кровью лицом и разводами от слез, которые так и не прекращают литься не на секунду. — Мне никак не искупить свою вину перед тобой за то, что ты испытал. Ты не должен был, никогда в жизни, — все также бормочет Сонхва, пытаясь привести собственные мысли в порядок, — я никогда не хотел, чтобы ты прошёл через это. Сан ластится о чужую ладонь, подобно дворовому коту, забывшему о тепле: поворачивает голову немного вбок и сильнее вжимается собственной щекой, морщит нос и загнанно дышит. Считает про себя, пока сердце оглушающе громко стучит и вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты сильный, — внезапно говорит Сонхва, более уверенно, чем раньше. Младший открывает слипшиеся от слез глаза и непонимающе смотрит, будто бы не верит услышанному. — Все будет в порядке. Ты справишься.        Последняя фраза неприятно режет слух. Почему это звучит так неправильно? Будто бы именно ею все сказанное раньше обесценивается напрочь, а слова глубокого сожаления становится ничем иным, как пустым лепетом никому не нужным утешений.        Он приподнимает чужое лицо и вглядывается в юные глаза, блестящие хрусталем слез. По лицу расплывается сдержанная грустная улыбка, или же её подобие. Возможно, то, что Сонхва скажет сейчас, окажется ошибкой. Началом конца. Очередным обещанием, вероятность выполнить которое уменьшается с каждым шагом по Королевскому тракту. А возможно, оно станет чём-то свящённым и нерушимым — клятвой, которая спасёт не одного Сана, но и его самого.        Поэтому Сонхва рискует. — Мы справимся. Вместе.        Мир в очередной раз испытывает их на прочность и попытка, чтобы не сломаться окончательно, только одна. — Ты веришь мне, Сан-и? — взволновано спрашивает Сонхва, пока тревога бьет изнутри и кричит о глупости, которая только что вылетела из его честного до святости и лживого до невозможности рта.        А Сан привык все глупости принимать близко к сердцу и верить тем словам, которым иногда не надо — даже самым красивым. — Верю. Именно тут, в диапазоне между отчаянием и надеждой, находится истина. Но Сан не видит её. И отдаёт очередную часто своего сердца, на этот раз безвозвратно.

༒༒༒

Сан научился не давать лошадям имена. Какими бы красивыми животные не выглядели, они, к его разочарованию, не долговечны — как и он сам. И пусть грива жеребца на удивление чиста и мягка, а взгляд кажется слишком умным для столь простого создания, он не даёт себе привязаться лишний раз. Уголька уже нет и второго такого не будет: научен горьким опытом.        А Сонхва будто вовсе не меняется: выбирает такого же белоснежного, как и раньше. Создаётся ощущение, что он все тот же, как и в их первую встречу: в золотых доспехах и на белом коне.              Только сейчас все окружающее более подходящее, чем на Севере. Не выделяется так сильно.        Они прощаются с семейством фермера слишком быстро и сухо, поскорее пытаясь вернуться на Королевский Тракт: небольшое поселение Ведьмина топь не вселяет ни капли надежды. Добираясь сюда по болотистой местности пешком вплоть от места сражения, спутники пробыли тут лишь несколько минут. Не хотели задерживаться.        Перед тем, как поводья лошадей передают им прямо в руки, Сан замечает краем глаза движение со стороны входа в хлев. Он резко поворачивается, ожидает еще одного удара, но вместо этого замирает на несколько секунд.        Пара светлых, почти небесно-голубых детских глаз уставилась на него и не ясно, какие эмоции плещутся в них: страх? разочарование? непонимание? Маленькая девочка еле выглядывает из-за двери, видно лишь её русую косу и маленькие пальчики, держащиеся за проем. Парень пытается улыбнуться, немного наклонив голову в ответ и игриво поднимает брови, спрашивая, мол, «что такое?». Ребёнок хлопает глазами и хочет уже сказать что-то, как тут же прячется обратно, стоит фермеру провернуться в ту же сторону. — Мэй, я тебя вижу. Не мешай и иди к матери, — строго говорит он, замечая светлые локоны, а затем обращается к названным гостям, — Простите её, она еще совсем юная и не понимает, что не нужно лезть в дела взрослых. — Ничего, — мягко отвечает Сан: в его интонации нет ни капли раздражения или негативных эмоций. Наоборот, лишь одним своим видом и голосом он сводит чужое возмущение к нулю. — Мэй, дорогая, ты что-то хочешь сказать? Неожиданное милое обращение к девочке притягивает не только её внимание, но и Сонхва тоже. Он поражён до глубины души тем, как Сан добр даже в таком простом высказывании к чужому ребёнку, знать которого он толком и не знает.        Она наконец-то выходит из-за стены, придерживаясь за косяк рукой. Одета она не слишком бедно, но и богатой одежду не назовёшь. Хотя, Сану кажется, что ей бы все пошло, будь оно новое или изношенное до дыр. Слишком красива в своей простоте и детской наивности.        Мэй делает незначительный шаг вперёд и тут же два назад под строгим взглядом отца, которые уже успел скрестить руки на груди. Её глаза бегают от него к Сану и Сонхва, а затем к лошади, и так по кругу. Она уже собирается развернуться и уйти, как Сноу, поправив плащ, делает несколько шагов вперёд и присаживается на корточки. Кажется, он понял, в чем дело. — Ты хочешь погладить лошадку? — рука сама тянется вперёд и по чужой реакции Сан понимает, что оказался прав. — Хочешь попрощаться?        Девочка несколько раз кивает и вкладывает свою маленькую ладошку в чужую, а затем переводит взгляд на отца. — Я же говорил, что не нужно нас беспокоить, а ты… — начинает он, но тут же замолкает при махе чужой руки. — Не нужно, — Сан поднимается с места и возвращается к жеребцу, все ещё держа в своей руке чужую маленькую. Она до невозможности нежная и приятная, и парень, на самом деле, боится сделать лишний вздох, чтобы не причинить боли столь хрупкому созданию. Пусть он не питал особой нежности к детям, но иногда в нем просыпались такие чувства: мягкие и тёплые, всепоглощающие, похожие на бабочек в животе. Эта девочка не стала исключением. — Я не злюсь за её желание в последний раз погладить лошадку. А ты, Сонхва? Пак, видимо погрузившийся в свои мысли, резко дёргается и смотрит прямо на чужие соединённые руки: этот контраст сводит с ума своей непривычностью и ласковостью. Только осознав, что обращение было направлено к нему, он качает головой. — Совсем нет, — также спокойно отвечает он и улыбается маленькой девочке, — да и как на неё можно злиться?        В воздухе повисает напряжение, которое почти сразу же рушиться грубым и смирившимся «ладно» от фермера.        Она мгновенно загорается и начинает сиять, подобно путеводной звезде в ночном небе, а затем тянется к лошади Сана, не разрывная с ним хватки. Проходиться ладонью по шерсти, зарывается пальцами в неё и гладит. С каждой секундой её взгляд понемногу, но грустнеет, когда осознание происходящего все сильнее ударяет по ней. — Я буду скучать, — тихо бормочет она и прижимается лбом к коню, посапывая и всхлипывая от подступающих слез. Сан, не зная как себя вести в этой ситуации, гладит свободной рукой темную гриву, проходится по морде и за ушками. Наблюдать, как маленькое сердце болит, отражается в нем эхом печали. Видимо, она по-настоящему привязалась к этому прелестному животному. — Хочешь погладить его по гриве? — внезапно спрашивает Сан, обращаясь к Мэй. Та, подтерев влагу на щеках свободной рукой, шмыгает носом и еле разборчиво отвечает «да». — Тогда держись, принцесса.        Он отпускает её ладошку и аккуратно подхватывает на руки, подобно самому хрупкому пёрышку в мире. Мэй в начале выглядит испуганной, но как только понимает, что её держат крепко, сама тянется к лошадиной гриве. Проходит несколько минут, за которые девочка успевает полностью погладить, кажется, каждый сантиметр животного тела, а затем довольная, она поворачивается к Сану и уже более счастливо кивает. Тот, повинуясь, опускает её на землю и держит то тех пор, пока она уверенно не встанет на ноги.        Все приходит в норму: Сонхва, все время стоявший молча и наблюдавший за происходящим, вновь обращается к фермеру, пока тот копошиться с чём-то. Сноу осматривается, удостоверяясь, что все в порядке, когда чувствуют слабую хватку на своих пальцах. Он вновь обращает внимание на Мэй и в её глазах, которые мерцают подобно звёздам, читается вся боль и печаль этого мира за все века его существования. — Обещай, что будешь с ним хорошо обращаться, — тихо просит она, сильнее сжимая свою маленькую хватку. — Тень очень ранимый… — Конечно, Мэй, — он присаживается, становясь одного с ней уровня, и очаровательно улыбается, — я буду очень бережно относиться к Тени. Поделишься по секрету, что он любит?        На последней фразе Сан подмигивает девочке и та, немного хохоча, раскачивает чужую руку из стороны в сторону. — А ты забавный, — улыбается она в ответ. — Все, на самом деле. Но не балуй его слишком сильно, иначе он разленится! — Приму к сведению. Что-то ещё?        Мэй мнётся несколько секунд, отводя взгляд, а потом всё-таки решается. Подаётся вперёд и обнимает Сана за широкие плечи. Тот, шокированный происходящим, не знает что делать в соответсвии с нормами приличия и морали. Но не обнять в ответ будет высшей степенью грубости, которая разобьёт чужое сердце окончательно, и он, совсем нерешительно и бережно, обвивает свои руки вокруг её маленького тела и несильно касается в ответ, боясь доставить дискомфорт.        Она лишь сильнее жмётся, пытаясь сдерживать подступающие в который раз за день слёзы и тихо шепчет в чужое ухо: — Спасибо. Позаботься о нем, пожалуйста. Он мой лучший друг.        Сан чувствует неприятное покалывание внутри. Он смотрит за чужую спину, на собственные руки, которые только сегодня утром отняли чужую жизнь, а сейчас его просят сохранить другую. Это все кажется таким неправильным и нереальным, будто ничего из этого не было: ни кровавого рассвета, ни маленькой девочки на ферме. Лучше бы он все это выдумал.        Вместо этого, он немного сильней обнимает в ответ и шепчет такое же тихое «я постараюсь».        Смотря на все это со стороны, Сонхва понимает, что чувствует приятное тепло изнутри и непреодолимое желание видеть Сана таким всегда. Непривычное и странное, никогда раннее не известное ощущение, окутывает его с ног до головы, ведь парень рядом кажется счастливым, хоть и на короткие мгновения, и сохраняет душевную доброту, пусть и боялся потерять её навсегда. Но Сан не такой и никогда таким не будет.        Именно поэтому Сонхва очарован. Они выезжают на Королевский Тракт в абсолютной тишине: Сан думает о маленькой девочке, оставшейся там, среди болот, и о коне, имя которого он бы предпочёл забыть. Сонхва же — неизвестно: как всегда молчалив без дела и сосредоточен, даже сильнее, чем обычно. Едет рядом, уставившись на дорогу, но по чужому лицу видно, что его что-то беспокоит. Сноу задается вопросом, стоит ли того донимать толикой своей заботы или же просто промолчать, как он делает почти всегда.        Привычка, которая сохранилась с самых тяжёлых времён. Когда нет сил сопротивляться, лучше не противоречить, пусть и отразиться в будущем не в самом лучшем ключе, — и таить это все в себе до тех пор, пока не сгоришь или забудешь. Все просто. Для Сана разбираться с последствиями всегда было легче, чем с причинами.        Но у них не так много времени на последствия, а на причины — уйма. И если это приключение должно нести в себе хоть что-то полезное, то пусть это будет возможность говорить и спрашивать, слышать и слушать. Ещё не известно, даст ли им это завтрашний день.        Сноу думает, и думает много: наверняка, даже чрезмерно. Мысли его беспорядочно мечутся с одной темы на другую, будто играют в чехарду, и все действия он выполняет скорее по интуиции, нежели осмысляя. Привычка, которая сформировалась так быстро, работает подобно рефлексу: посильнее сжать поводья и поудобней зафиксировать ноги в стремени, вести аккуратно, не забывая иногда ускоряться. Так и отстать запросто.        Он сосредотачивается на том, что вокруг него — внутри же состояние плачевное. Осматривает природу, которая пестрит своим спокойствием, но при этом диковинам разнообразием, и дивится. Нежели весь мир настолько огромен в своём разнообразии?        Ещё на ферме он заметил чужой урожай, который в никакое сравнение не шёл с тем, что был в Винтерфелле. Север никогда не славился своим климатом и почти никогда он не шёл в плюс, кроме войн, закончившихся много сезонов назад. Такого продовольствия там не сыскать, — а тут одним посевом можно прокормить часть Зимнего городка. Разве это справедливо? Именно тогда Сан впервые понимает, что такое зависть. Нет, не драгоценным украшениям и наличию красивых девиц под боком, которые будут делать все, что душа пожелает. Не власти и славы, что характерны благородным рыцарям и лордам.        Сан завидует людям вне его маленького понятия мира. Тем, которые по-настоящему живут, а не просто существуют в нескончаемых ветрах метели. Кто имеет больше, чем минимум, необходимый для выживания, не то что для счастливой жизни.        Он привык к Северу, но никогда не осознавал, как сильно он ненавидит его. Не потому что тот отнял маму и не из-за того, что он остался один. Потому что Север, в большинстве своём, — колыбель отчаяния и печали, скрытых за масками безразличия. Северяне сильные. Вытерпят. Всегда терпели и не опускали руки. Но человек не может жить так вечно, от начала своей жизни до бравого конца.        Винтерфелл воспитывает людей с железным и холодным сердцем, которое, на самом деле, очень хрупкое. Но никто никогда не признаётся в этом. Никакой патриотизм, никакое уважение собственных обычаев и традиций не дадут Сану то, что имел бы он за этими землями.        Уверенность в завтрашнем дне и банальное, почти инстинктивное желание жить хорошо. Иметь пищу на утренний стол, мягкую кровать и возможность заниматься тем делом, которое не приносит тебе только боль и обожженные пальцы. Разве он это не заслужил?        Чем? Почему одни люди заведомо лучше других, а тем только и остаётся страдать в месте, где никто не властен?        Будто они выбирали такую жизнь.        Между тем, чтобы жить на Севере и не жить вовсе, Сан выбрал бы второе.        Теперь, идея Сонхва остаться в Королевской гавани на обучение уже не кажется такой плохой. Там будет лучше. Должно быть. Где, если не там — в столице Семи королевств? В городе, куда ведут все дороги, от самого Севера до жаркого Дорна. Он хоть будет иметь право на нормальную жизнь. Хоть что-то. Это вселяет надежду.        Пока он не вспоминает про Уёна. Про его доставучего, но родного Уёна. Про мальчика, который ждёт его там, далеко, в холоде и одиночестве. Ведь он до сих пор в Винтерфелле: печёт хлеб, как и в день отъезда, таскает мешки с мукой и своё свободное время проводит у прилавка кузнеца, доводя того до белого каления. Это все ещё его друг, который надеется, что тот вернётся домой. Рано или поздно, но вернётся.        И пусть Сан понимает, что их вынужденная ложь дала ему отсрочку во времени, и не маленькую, он знает себя лучше, чем никто другой. И боится признать данный факт.        Если Сан останется в Королевской гавани, он не вернётся. Ни через месяц, ни через два, ни через год. Никогда. Всегда найдётся возможность получше: обучения, работа, возможно дом. И никакой Уён не вернёт его обратно к себе в морозные края, пусть и держа в руках его сердце.        Сан ненавидит себя за это. Презирает то, каким человеком он является. Его слова и действия приносят боль, да и сам он, как кажется, сплошной ком негатива и дурных мыслей. Остался бы — накликал беду на себя и близких. Уехал и теперь заставляет переживать своего единственного друга и брата не по крови о том, где он и что с ним.        Да что он вообще делает не так? Или так? Есть ли правильное и противоположное ему, или весь мир пропитан серыми тонами разного оттенка, в которых запутаться проще простого? Неужели нет плохого и хорошего?        Тогда кто он?        Сан никогда не знал ответа. И сейчас не знает. Никогда, наверное, не будет уверен в том, плохой ли он человек или хороший человек, который совершает плохие поступки. Возможно, все вместе, а, возможно, и ничего — как то, что он из себя представляет на самом деле. Пустота. Бесконечная. — Ты слишком много думаешь, — перебивает ход его мыслей Сонхва, так и не отрываясь от, кажется, нескончаемой дороги, — я слышу, как у тебя шестерёнки в голове крутятся. — Это плохо? — спрашивает Сан, уставившись в чужую спину. — Думать? — Не слишком ли сложные вопросы для такого раннего утра? — усмехаясь, парирует Пак. Будто бы не было кровавого рассвета, который закончился всего несколько часов назад. Звучит так, что важности в произошедшем — нисколько. Обычное дело. Тошно от этой мысли. — Нет, — немного тише, чем обычно, отвечает Сноу. — Пока думаем, то можем расти над собой и становиться лучше. Или хуже. — Спорно, — односложно отвечает рыцарь. — Почему ты так считаешь? — Храни меня Семеро, меня правда поражает твоё любопытство, — совершенно неожиданно говорит такое Сонхва, отвлекаясь от дороги на мгновение. — Что, я не прав? Неожиданный ответ, который никак не вяжется с повседневным образом и поступками рыцаря, застают Сана врасплох. Сейчас будто что-то изменилось, да только непонятно что. Нельзя сказать, что стало свободнее: к сожалению, такое понятие ему не знакомо. Постоянное напряжение не выпускает из рамок, которые давно стали самой родной и ненавистной клеткой для него. И легче не дышится, пусть воздух свеж, как никого раньше — в груди неприятный и, как кажется, совсем необъятный ком горечи. Так в чем же дело? — Не знаю, — немного тихо, но зато честно бормочет парень, отводя взгляд в сторону. — Хочешь расскажу секрет, Сан? — Пак выжидающе смотрит за спину, немного замедляясь. — Никто ничего не знает. Ни про себя, ни про других, ни про то, что происходит вокруг. Как бы не хотелось и как бы не пытались, мы никогда не узнаем всех тех ответов, которые так старательно ищем. Некоторые станут известны, но никак не ясны. В этом заключается проблема нашей жизни. Нам никогда не будет дано познать то, что мы отчаянно желаем, даже самих себя. — Я не очень понимаю… — Думай ты мало или много — легче от этого не станет. Всегда появятся новые вопросы. А пока ты будешь пытаться их решить, сам не заметишь, как что-то может измениться в твоей голове. Но не ты сам. — Не могу сказать, что согласен. Не все люди хотят осмыслять происходящее и себя, думая, что и так сойдёт. Но разве своё «я» формируем не мы сами, а просто плывем по течению? — Не все, — Сонхва выравнивается с ним на одном уровне, смотря теперь прямо в чужие глаза, будто бы подкрепляет важность сказанного. — Но люди не меняются, Сан. Никогда и ни при каких обстоятельствах. — Даже ты? — с надеждой в голосе, необдуманно и рискованно, ведь Сан понятия не имеет, какой Сонхва по-настоящему. — Даже я, — слишком разочарованно звучит из уст рыцаря. От этого становится не по себе. Что значит его «даже я»? Возможно, то, что представший перед Саном ещё на Севере рыцарь — именно то, что он из себя представляет: ни больше, ни меньше. Или же наоборот, что Сан, как и сказано было раньше, ничего не знает — даже своего союзника, который с каждым днём становится все ближе. Или тот никогда не пытался и так вышло: сложились карты, выпали кости и все боги, будь они старые, новые или вовсе забытые, поставили их судьбы на кон, разыгрывая очередную партию, которая не сулит ничего хорошего. Возможно, Сонхва никогда не пытался стать ближе Сану. И не попытается, ведь это неважно. Из всех игр, в которые Сноу пришлось сыграть за всю его недолгую жизнь, будь они простыми или безумно сложными, с кучей правил, он никогда не понимал лишь одну: игру своего уставшего разума. Ведь именно там никогда не было четкого порядка и все менялось, и не раз — просто потому что он никогда не мог отличить, где реальность, а где его сознание приписывает несуществующие смысл словам и действиям людей, которые его вовсе не несут.        И все происходящее с ними, ведь «между» нет ничего, не больше, чем очередная его попытка придать важности чему-то вовсе незначительному.        Каждый раз когда он задумывается об этом, ему больно: не потому что это как-то ранит его и он будет долго страдать. Совсем нет.        Очередной созданный им в погоне за частичкой счастья образ в очередной раз докажет Сану, насколько он потерян, вне зависимости своего положения на неизвестной карте.        Он и дальше молчит, погружаясь в свои мысли о происходящем все глубже: нет смысла говорить что-то, в чем не уверен. К тому же Сан не считает, что имеет право продолжать разговор после последней реплики. Спросить, знает ли он настоящего Сонхва и вовсе не решается. Не хочет разочаровываться в себе или в рыцаре, чей ответ будет уж точно не из самых приятных. Тишина удушает.        Они едут, не проронив ни слова слишком мало, чтобы преодолеть существенное расстояние и наконец-то добраться до какого-то городка, но слишком долго, чтобы Сан возненавидел все, что когда-либо произносил вслух за свою короткую никчемную жизнь. Если бы это только можно было называть юношеским максимализмом, но, к сожалению, Сноу рос с этими мыслями в одиночестве достаточно продолжительный период, чтобы понять, что это не проходит. Кажется, никогда не пройдёт.        Накалять обстановку ещё больше не хочется, хотя это невозможно наверняка: язык Сана — враг его самый главный и заклятый. Никогда не умеет держать рот на замке в виду своего характера, хоть иногда это и выходит боком. Поэтому когда он начинает искать подходящую тему для разговора, чтобы не загубить все до конца, у него создаётся чувство, будто одна секунда и голова расколется. О чем же таком нейтральном, никак не касающимся прошлой темы, можно поговорить, да и ещё не испортить все окончательно?        Звучит, по крайней мере, невозможно. До того момента, пока Сан не вспоминает про Юнхо. — Кто такой Драконий принц? — Что? — Сонхва кажется озадаченным, будто бы он ожидал всего, кроме этого. — Юнхо говорил, что он служит Драконьему принцу и его сестре… Соён? Я не уверен, правильно ли запомнил имя, — наконец-то Сан замечает угасающую удручённость и грусть, что ненадолго поселилась в чужих глазах. — Никогда не слышал о них. — Все ещё думаешь об этом идиоте? И кого только в жизни не повстречаешь, — пренебрежительной говорит Пак, закатывая глаза при упоминании их недавнего вынужденного знакомого. После этих слов чеканная монета в кармане Сана тяжелеет и, когда он тянется проверить её сохранность, опаляет кожу неприятным воспоминанием об утреннем происшествии. Хотя, Юнхо не показался ему таким уж плохим: наверняка, дело в том, что полной ситуации он не знает. Вдруг потом что-то изменится и Сноу будет ненавидеть его всеми фибрами души? Да вот только ненависти в Сане хватает только на себя самого, а вот доброты души на всех вокруг. — Все ещё не понимаю, почему ты так категоричен к нему, — скорее не вопрос, а явное недоумение. — Потому что он готов голову дать на отсечение за того, кто готов уничтожить всех нас в своём священном огне. — Мне все ещё это ни о чем не говорит, — как бы напоминает о своей неосведомленности парень. — Драконий принц — последний из выживших некогда правящего дома, благородным никогда не являвшимся, — пренебрежительно выплёвывает старший, так и не отвлекаясь от дороги. Лишь сильнее сжимает поводья в руках, до белых костяшек. — Семнадцать лет назад произошло восстание и их свергли, убив Безумного короля и его сына. Но некоторым удалось спасти и они бежали на Восток, в Вольные города. — Это было так давно, — Сан вспоминает ту злосчастную запись из дневника десницы короля, которая изменила его жизнь в совершенно другую сторону. Семнадцать лет прошло с того дня, когда Роберт Баратеон приехал в Винтерфелл перед тем, как направиться в столицу вершить судьбу мира и людей. — Никто не знал, живы ли их отпрыски или нет, пока несколько сезонов назад королевский информатор не передал нам письмо. Он рассказал об ужасных чудовищах, которые служат выжившему мальчишке и о том, что тот собирает армию с целью забрать свой законный трон. Ты ведь понимаешь, о каких чудовищах я говорю? — Драконы, — полушёпот звучит из бастардских уст, не выражающий никаких эмоций, которые приписывали этим созданиям: страх и ужас. — Да. Трое драконов. И, как оказалось, ещё сестра, — Сонхва тяжело вздыхает, поправляя упавшие на лоб пряди. — Только трон никогда не будет их: ни сейчас, ни во век. Эпоха Таргариенов давно прошла и даже огнём и кровью они не смогут возвратить себе былую славу. — Таргариены… — в голове проносятся смутные образы из детства, больше схожие на сказки: как мама перед сном рассказывала ему о могучих созданиях, неописуемо красивых и благородных, которые служили своим хозяевам верой и правдой. Перед глазами всплывает герб дома, который Сан впервые увидел в какой-то книге — не мог прочитать, что написано, но отчётливо запомнил искусную картинку. Все это отдаётся в груди неприятным осколком сочувствия от осознания того, что короли многих веков канули в небытие почти за один день, оставив после себя только двух детей, совершенно потерянных в этом мире. Без семьи, дома и драконов, которые многие года охраняли их покой. Все они были сведены на нет — ставшие новым украшением катакомб Красного замка или же вырожденные до размера уличной кошки. Но Драконий принц несёт в себе тот же пламень решимости и смелости, давно забытый, но загоревшийся ещё ярче в своей новизне. Возможно, он изменит мир со своими драконами. Или же мир изменит его. — Его зовут Хонджун, — голос Сонхва в одночасье меняется на металлическую твердость, с лязгом которой Сан знаком так давно в кузне, — и он идёт за всеми нами. Хонджун и Соён. Эти имена клеймом отпечатываются на подкорке сознания и вновь проносятся перед глазами те самые слова Юнхо, сказанные перед их прощанием. «Молись, чтобы тебе не пришлось кричать её имя». Сейчас это звучит как самая настоящая угроза, не присущая тому доброму на лицо здоровяку, которого они повстречали несколько часов назад. Юнхо знает, что из себя представляет его король и принцесса, и он всеми силами готов воздвигнуть их на Железный трон, утраченный ими в далёком детстве. Он не так прост и дружелюбен: встреться они при других обстоятельствах, на поле боя, и он бы мокрого места от них не оставил. Потому что когда дело доходит до чести, все, начиная от королей и заканчивая бастардами, стоят на своём до последнего вздоха.        Между Сонхва, верному львиной клятве, и Юнхо, несущим бремя огня перемен, Сан ощущает себя ничтожно маленьким: ни капли не свирепый, как волк, но и не благородный, как олень. Среди чести, клятв и предназначений, он чувствует себя никем. Каким он и всегда был. — Звучит удручающе, — пытается отшутиться бастард, с надеждой, что это исправит накалённую атмосферу. — Это не шутки, — со всей серьёзностью подмечает Пак, — а жаль. Лучше бы Королева смеялась над этими детьми, чем переживала за жизнь своих собственных. — Ёсан не единственный ребёнок? — Нет конечно, — Сонхва озадаченно переводит взгляд на своего спутника. — Храни меня Семеро, постоянно забываю, что ты совершенно не в курсе происходящего. Звучит совершенно без упрёка, наверняка больше с удивлением. Непривычно слышать такое, когда раньше постоянно упрекали в глупости, а сейчас наоборот, ни злятся за это. — Ёсан самый старший среди детей Роберта Баратеона, — он умалчивает итак понятное «кроме тебя», — ему семнадцать. Потом идёт принцесса Суджин, она немногим младше Ёсана. Прелестная девушка: необычайно красивая и умная.        То, с какой интонацией он произносит это, заставляет сердце Сана ёкнуть в неприятной манере. Эти слова, подобно яду, распространяются под кожей и оседают внутри, оставляя после себя только горечь и грусть. Неужели, она правда настолько хороша, что даже Сонхва говорит о ней так искренне, без толики притворства, которая присуща служащей её матери рыцарю?        Интересно, а Сонхва однажды будет говорить также о Сане? Когда жизнь разведёт их по разным сторонам света и в голове не останется ничего, кроме имени и смутных воспоминаний о чувствах, который этот расплывчатый образ вызывал когда-то. Или же он канет в лету, как один из сотен и тысяч людей, которых каждому из них еще предстоит повстречать? — … ему двенадцать, — заканчивает свою мысль рыцарь, так и не осознав, что начало собеседник пропустил. — Извини, я задумался, — спешно оправдывается Сан. — Повтори ещё раз пожалуйста. — Ёнхун. Он самый младший. — Ага, понял. Двенадцать. — Они с Ёсаном как две капли воды, — добавляет Сонхва, — правда Ёнхун только переживает рассвет юношества, а Ёсан, на радость матери, уже заканчивает буйствовать. — О чем ты? — Ёсан — настоящий чертёнок, — смеётся он, — был вредным до ужаса, пока не повзрослел. Мне кажется, он облазил весь Красный замок вдоль и поперёк. — Все настолько плохо? — улыбчиво интересуется Сноу. Его взаправду поражает, с какой нежностью и радостью Сонхва говорит о юном короле, что полностью противоречит его реакции на Суджин. Он отзывается о нем, как о любимом подопечном, или, в крайнем случае, как о младшем брате. Это мило и греет душу. Сан только представляет, как бережно тот относится к своей младшей сестре. — Однажды он решил исследовать подземелье замка и выбрался наружу на берег. А вернулся домой в обход, а не тем же путём, как пришёл туда. Мне казалось, Королева с ума сойдёт в тот день. Смех Сонхва заразителен: спокойный и бархатный, вызывающий улыбку и у парня. Он говорит об этом как о хороших былых деньках, которые никогда уже не повторятся в меру обстоятельств. Скорее всего, так и есть. — Иногда я скучаю по тому ребёнку, которым он был, — честно признаётся старший, понурив голову, — все ещё не могу поверить, что ему пришлось взойти на трон так рано. — Но его мать же является королевой-регентом? — решает уточнить Сноу. — Да, но она не имеет такого сильного влияния на Ёсана, как может показаться. Он всегда был вольной птицей и, также как и ты, он умён не по годам. Мне кажется, вы бы поладили. — Ты правда так считаешь? — Ага, вы очень похожи. Я знаю Ёсана с его десяти лет и видел, как он взрослеет и меняется. Пусть я и сам был юнцом, но он определённо умнее меня в его возврате. Как и ты впрочем. Он будет хорошим королем, — отвечает Пак, поднимая голову к безоблачному голубому небу, всматриваясь ввысь, — я очень надеюсь на это. — Если ты говоришь, то так и будет, — пытается поддержать его Сан, уверить в человеке, о котором он до недавних пор даже не слышал, просто потому что это нужно и кажется правильным. — Так тебе было шестнадцать, когда ты заступил на службу? — Да, я принёс присягу дому Ланнистеров, когда был как ты. Мой дед и отец тоже были на службе и это, вроде как, стало семейным обычаем. Меня всю жизнь готовили к тому, что я буду рыцарем, но не предупредили, что начинать буду с простого оруженосца. — Было тяжело? — это то, что правда волнует Сана. Не потому что ему интересно и он хочет пожалеть его. Просто понимает, скольких усилий и сил стоило Сонхва то, что он имеет сейчас, пусть это и не так много. — Поначалу очень, — честно отвечает на поставленный вопрос рыцарь и в его голосе слышится отчаяние и, как может показаться, облегчение той ноши, что тяготит его, — даже думал сбежать несколько раз. Меня ни во что не ставили, вытирали ноги только потому, что моя фамилия не такая известная как чужая, да и сопляков в принципе не любят. А потом просто стало проще. — Не такая известная фамилия? Но у тебя она хотя бы есть! — восклицает парень, не веря услышанному. — Всем все равно на дом Пак, которому меньше ста лет. Мы ничего не стоим среди тех гигантов, рядом с которыми живем. — Это несправедливо — унижать других за то, что выбирать они не могут. — Мир сам по себе вещь несправедливая и ты знаешь это. Мне просто повезло, что это все быстро закончилось. — И что случилось? — Я спас Ёсана, когда его пытались отравить. Королева приказала мне и ещё нескольким ребятам, прибывшим во дворец по поручению, присмотреть за ним до прихода гвардии. Я заметил, как служанка подсыпала тому что-то в сок. — Это кошмарно, — Сноу прикрывает рот в ужасе, пытаясь смириться с тем, что такое юное и невинное дитя попытались убить. — Хвала Семерым, что он выжил, а виновные были наказаны. С тех пор королевская семья начала мне доверять и я ближе познакомился со всеми ними, пусть король Роберт… — он замолкает на несколько секунд, пытаясь подобрать подходящие слова, — сложный человек, если так можно сказать. Хотя о покойниках либо хорошо либо никак. — Каким он был? — Сан никогда не назовёт этого человека отцом, язык не повернётся. Роберта Баратеона никогда не было ни в его жизни, ни в жизни его матери. Ему было все равно и он, наверняка, даже не знал о существовании сына-бастарда, одного из многих, как можно было догадаться. — Пьяницей и обжорой, — немногим позже рассказывает рыцарь с явной злобой и раздражением, вспоминая все то, что видел на службе, — поднимал руку на жену. Водил шлюх к ним в покои и не скрывал этого. Ему было все равно на свою страну — он любил охоту больше чем… Осознание сказанного ударило по нему и Пак прикрыл рот рукой, а в глазах его замерцал страх. — Я не должен был этого говорить, — спешно оправдывается Сонхва, все ещё не веря в те слова, которым он позволил литься из своего рта. — Роберт был хорошим человеком и моим королем, я поклялся защищать жизнь его жены и детей. — Забудь про формальности, — перебивает его Сан, — не нужно лгать мне, говоря, что этот человек был хорошим. Он мне никто и я не обижусь на правду. Пак хочет что-то сказать, не согласится с этим высказыванием, ведь говоря плохо, про его отца, он оскорбляет честь и славную фамилию рода Баратеон. Но потом понимает, что Сан прав: у него никогда не было отца и знание того, кем он был, не меняет абсолютно ничего. Королевская кровь в его венах и фамилия — не более, чем условности, которые Сан не принимает. Ему не важно то, кем был его родитель, а только то, каким он был. Это имеет ценность. Сонхва не в праве осуждать такой выбор. — Ты совсем на него не похож, — звучит слишком искренне и Сан теряется, услышав подобное, — в тебе нет ничего от Роберта. Не знаю, плохо это или хорошо. Но ты определённо человек лучше, чем он. — Спасибо наверное? — непонимающе отвечает на комплимент или то, чем являлись эти слова, Сан. — Мы никак не связаны с ним, кроме родства, но это меня не волнует. Я не был рождён быть королем, как он. — Но был бы отличным. — Не в этой жизни, — хихикает Сан: это утверждение кажется ему смехотворным. — Посмотрим, как все обернётся ещё, — поддразнивает его рыцарь, — король Сан. — Забери свои слова обратно, живо! — как ребёнок злится он, пытаясь дотянуться до Сонхва и ударить его пару раз, чтобы мозги на место встали. — Ваше Высочество, вы ведёте себя непозволительно! — наигранно продолжает гнуть свою линию Пак и смеётся, все же получая несколько несильных толков в спину. — Юного короля не научили манерам? — Да, поэтому вам, сир Пак, придётся заняться этим. — Как только мы доберёмся до гостиницы на Перекрёстке — так сразу, — звучит более серьезно, чем прошлые реплики. Сану становится не по себе и в голове тут же возникает четкий образ того, как он сидит за обеденным столом, с вилкой и ножом наперевес, и неумело учится резать какой-то изысканный деликатес тонкими ломтиками, как присуща настоящему аристократу. — Что? Ну нет… — хныкает от отчаяния парень, видя настрой своего спутника на его дальнейшее обучение этикету. — Не мучай меня. — Да я шучу, не переживай. Кому ты сдался? Эта фраза может показаться обидной на первый взгляд и Сонхва тут же сожалеет, что сказал это не подумав: такое вправду может задеть Сана. Но тот, на удивление, не задумывается над ней слишком долго и воспринимает как шутку, а если и наоборот, то сводит все к своему шаловливо-веселому ответу. — Тебе, — очаровательным голосом отвечает Сан и улыбается, обнажая ямочки на впалых щеках и лисьи глаза, следящие за каждым жестом его тела. Сонхва не может не согласиться. Этот парнишка определённо не осознаёт, какое влияние имеет над рыцарем из-за своих слов и действий, которые оседают согревающим тёплом на сердце.        Даже когда Сан разбит, он остаётся чертовски красивым и невероятным. А когда он так весел и юн, не скованный леденящим холодом и горечью собственной судьбы, Сонхва готов дать новую клятву и положить мир к его ногам, только слово он скажи.        Они стирают очередные границы между ними, более не оставив места для защитника и его компаньона. Сонхва и Сан. Рыцарь и бастард. Тепло и холод.        Любовь и отчаяние.

༒༒༒

Гостиница на Перекрёстке встречает Сана забитыми столами, шумом людского говора и смесью сотни запахов, летающих в воздухе. Если быть честным, комфорта он не испытывает совершенно — лишь облегчение от того факта, что он, наконец-то, может отдохнуть от дороги. С тех пор, как они с Сонхва покинули Ров Кейлин, прошла неделя. Они уже успели соскучиться за нормальным сном и едой, а не теми урывками отдыха и пищи, которыми приходилось довольствоваться по пути сюда.        Место оживленное, наверное, даже слишком, для привыкшего к тишине Сана. Не то чтобы на Севере было не так, просто получалось избегать похожих мест, да и люди были поспокойней. А тут ещё секунда и начнётся драка, в которую будут втянуто половина присутствующих. Главное, что без него и Сонхва, на остальное — все равно.        И вот сейчас, сидя в углу за отдаленным столом, ожидая, когда присоединится Сонхва, он осознает кое-что. Всему этому скоро наступит конец. Их небольшое приключение, с конечной точкой в столице, завершится со дня на день и больше не повторится. Они разойдутся, как в море корабли, разъедутся в далекие страны, больше ни разу не пересекаясь по проложенному им маршруту. Сан вернётся на Север, домой, к своему другу, продолжит работать в кузне и получать пощечины от хозяина-пьяницы, скидывающего всю работу на него. Происходящее сейчас покажется лишь давним сном, отголоски которого останутся в его сердце надолго приятными воспоминаниями. Сонхва же останется в Королевской гавани, под крылом королевы-регента, рядом с юным Ёсаном и его братом с сестрой, а может быть оправится в дальний путь по ещё одному указанию. Заехав однажды в Винтерфелл, он вспомнит того парня, которого однажды защищал ценой собственной жизни, что звали его Сан и что тот был умён не по годам. Навряд ли что-то большее.        Хочет ли Сан этого?        Нет. Не сейчас, когда Сонхва стал ближе, чем незнакомец, и Сан с каждой минутой, проведённой вместе, падает в омут его красивых глаз все глубже. Он не хочет расставаться. — Я занял нам комнату, — перед Саном на столе приземляется ключ с бумажкой, на которой чёрными чернилами красуется цифра «3». — Осталась всего одна, так что выбирать не пришлось. Но кровати там две. Парень приподнимает брови в удивлении, смотря на рыцаря. — Разве это важно? — Ты прав, — он поправляет свой плащ и вытаскивает мешочек монет, собираясь садиться напротив. — Сейчас закажем что-то горячее и… — Лорд Пак! — звучит достаточно громко, но не слишком, чтобы отвлечь галдящую толпу постояльцев от своих забот. Сан в полном непонимании услышанного следит за реакцией рыцаря, сира, но никак не лорда. Сонхва же за эти несколько секунд явно переживает кризис личности и теряется вовсе: в стеклянных глазах нечитаемые эмоции, похожие на страх и сожаление обо всем, что он когда-либо делал и говорил, да и о жизни в принципе. Он стоит так несколько секунд, уставившись в поверхность деревянного стола и притаившись как зверёк в надежде, что хищник его не заметит. — Я к тебе обращаюсь, Сонхва! — также громко и возмущённо вновь слышится голос. Сноу поворачивается к источнику шума и наблюдает надвигающуюся на них фигуру, сильнее сжимая кулаки от страха. Кто это, черт подери, такой? — Вот же дрянь, — только успевает вымолвить рыцарь и резко поворачивается на месте, как тут же получает удар кулаком в челюсть. Что вообще происходит?        Неизвестный высокий мужчина хватает Пака за плечи, не давая упасть от нанесённого увечья. Выглядит он враждебно, явно настроенным на драку. Сан обращает внимание на его оголенные мускулистые руки, все также удерживающие его спутника. Он хочет заступиться и поэтому поднимается с места, пусть совсем не знает, как это делать и куда если что придётся бить. Незнакомец же не замечает его, будто ждёт, пока Сонхва опомниться от внезапного удара. Они явно знакомы и имеют какие-то счёты. — Ничего не хочешь сказать, а? — встряхивает он рыцаря за плащ, почти как игрушку. — Паскуда, — шипит Сонхва и вытирает разбитую губу ладонью, встречаясь взглядом с чужим, — вот кто ты, Джуён. Проклятье на мою голову. — Неверно, — ухмыляется некто, названный Джуёном, и несильно ударяет Пака лбом. Сан давится воздухом, все также наблюдая за творившимся беспорядком, который никто помимо них не замечает. — Ещё раз. — Да сука, — ругается рыцарь в очередной раз, больше, чем за весь период их знакомства, и тяжело вздыхает, закидывая голову повыше. — Я скучал по тебе. — Вот это уже правильно, — тут же расплывается в улыбке парень и прижимает противника к себе, заключая в крепкие объятия, немного посмеиваясь. — И я, Сонхва. Столько зим прошло с нашей последней встречи.        То, что Сан пребывает в шоке — понятно с первого взгляда на него. Не имея представления о том, кто этот человек и какие отношения их связывают с Сонхва, он подбирает слова, но, увы, нужных не находится. К такому жизнь его определено не готовила. — У меня были дела, — кряхтит старший и пытается выбраться из чужой крепкой хватки. — Э-э-э, Сонхва? — решается позвать по имени и привлечь внимание к себе Сан. — А это, видимо, и есть дела, — все также улыбается неизвестный и поднимет брови в забавном жесте, наконец-то замечая Сноу рядом. — Нет. Знакомься, Сан, это Джуён. Мой… — Самый лучший друг на свете, — смеётся он, прижимаясь щекой к рыцарю, и поворачивается к младшему из них, — приятно познакомиться, Сан. — М-мне тоже… — Отпусти меня, черт тебя дери, — недовольно ворчит Сонхва и наконец-то отходит в сторону, усаживаясь за стол. — Приглашать тебя не буду, потому что… Джуён плюхается рядом с ним и тут же закидывает руку за шею, хихикая. — … ты итак это сделаешь. Садись, — обращается он к Сану, — нам предстоит долгий вечер в компании этого идиота. — Эй, ты хотел сказать «самого красивого и умного парня во всем королевстве»! — Я сказал, что сказал, — безразлично звучит в ответ на претензию. Сану приходится сесть. Весь вид уже знакомого человека напротив говорит ему, что спорить смысла нет, и знакомиться получше всё-таки придётся. Он, если быть честным, не против, хотя бы потому, что о друзьях Сонхва не знает ничего. И этот парень, если не брать во внимание его враждебно настроенное поведение поначалу, сейчас кажется очень дружелюбным и открытым, так почему бы не испытать судьбу? Ведь Сан постоянно так делает.        Ему наконец-то удаётся рассмотреть Джуёна получше, когда вот он, прямо напротив него, занят тем, что достаёт своего друга очередными шутками и несуразицами. Он выше Сонхва и самого Сана, обладает внушительной мускулатурой рук, которую явно видно из-за грубой рубашки без рукавов, обрамляющей его подтянутую фигуру. На правом плече красовался чёрный наплечники из плотной кожи, которую Сноу постоянно видел при получении материалов для мастерской. На его талии, казавшейся слишком узкой для такого крупного телосложения, расположился широкий пояс. Он не выглядел как здешний обитатель, точно не их Речных земель. Да и, судя по Сонхва, не как то, кто родом с Утеса Кастерли или Королевских земель. — Так… — начинает Сан, думая, о чем же таком спросить. — Тебе наверное интересно, кто я такой и откуда взялся, — перебивает его размышления высокий парень и поворачивается к своему другу, хлопая его по плечу, — пойди возьми нам чего-то поесть, а я пока поговорю с твоим попутчиком. — Я тебе что, служанка? — возмущается рыцарь, но все равно поднимается с места, успевая разок ударить сапогом по чужой ноге в отместку. — Да, — ни сколько не стесняясь продолжает улыбаться Джуён, шлепая того по спине, — смотри, ещё немного и под юбку залезу. — Ой, ну завались, — закатывает глаза Пак и наконец-то удаляется, совершенно не обращая внимание на смех за столом, оставшимся позади. Они оба провожают глазами удаляющуюся фигуру.        Видеть рыцаря такого, непринужденного и по-своему открытого, без привычного спокойствия и отстраненности, поражает Сана. Он и не думал, что тот бывает таким. Хотелось бы лицезреть эту картину это почаще. — Так на чем мы остановились? — прерывает тишину парень. — Ах да, как ты уже знаешь, меня зовут Джуён. Я давний друг Сонхва, мы знакомы ещё с тех пор, как он не был рыцарем. — Ты назвал его «лорд Пак». Почему? — вспоминает первую сказанную им фразу Сан. — А, это старая история. Когда мы были младше, он убеждал меня, что однажды станет лордом, во что бы ты не стало. Ну и я дразню его этим с тех пор. — О, — немного зависает Сан, — ясно. Так ты старше или..? — Немногим больше. Мы одного возраста, но он младше на несколько месяцев. А ты? — Мне семнадцать. — Совсем малыш, — скалится в усмешке Джуён и неожиданно тянется рукой к чужой макушке, взлохмачивая темные волосы. Сан пытается немного отстраниться, не привыкший к подобному поведению. Когда Сонхва мимолетно касался его прядей, то ощущалось по-другому, более нежно и близко к сердцу, чем то, что он ощущает сейчас. Джуён делает это из собственного характера и вредности, ведь все его действия можно расценивать как желание развеселить и поддеть, пусть и безобидное. — Да ладно, я шучу. Сонхва научил меня не судить по возрасту, так что уверен, что ты смышлёный парень. — Х-хорошо, — неуверенно бормочет парень, понурив голову. — А что насчёт тебя? — М? — Что ты из себя представляешь?        Вопрос ставит в тупик. Непонятно, что именно он хочет узнать: имя, происхождение или цель поездки. Но он решает, раз Сонхва умолчал о том, что его поручение напрямую связанно с Саном, рассказать только то, что можно назвать обычным этикетом: ни больше, ни меньше. С остальным Пак разберётся и, если придётся врать, сам выстроит для этого маршрут, по которому Сноу будет следовать за ним. — Парня из Зимнего городка на Севере, который работает в кузнице, — все, на что хватает сил Сану. Немного, но определённо лучше, чем ничего. — Ничего необычного. — Люди, которые так говорят, зачастую не так просты на самом деле, — подмечает Джуён. — Я вот никогда так не говорю, чтобы люди сразу знали, с кем имеют дело. — И с кем же? — С самым обаятельным наёмником Юга, — подмигивает Джуён и облокачивает подбородок на ладонь, — и я не стыжусь этого. — Надеюсь, он ещё не успел достать тебя, — прерывает их разговор Сонхва, возвращаясь на место с небольшим деревянным подносом с тарелками, — остальное принесут через пару минут. — Надеюсь, это ты мне? — передразнивает Джуён и пересаживается поближе к своему другу, совсем не волнуясь, как это может выглядеть со стороны. — Мечтай, — фыркает Пак и поворачивается на своего спутника, выглядевшего явно понуро, — все в порядке, Сан? — Да, — тут же спешно отвечает он и кивает головой, — просто много всего произошло. Я не ожидал, что мы встретим тут кого-то знакомого. — А я то как не ожидал, — тяжело вздыхает рыцарь, потирая пальцами переносицу: по нему явно видно, что он не в восторге от этой внезапной случайности. — Ну же, Сонхва, — толкает Джуён названного в бок локтем, — ты что, не рад меня видеть? — Лучше бы ещё столько же не видел. Как тебя вообще занесло в Речные земли? — Я должен встретиться со своим нанимателем тут, — незамысловато жмёт плечами самый старший, притягивая ближе к себе тарелку с мясом, — если он не появится в течение пары дней — вернусь домой. — Домой? — переспрашивает Сноу, не совсем понимая, о чем тот говорит. Неужели Джуён действительно наёмник? Тогда почему он так открыто об этом говорит? — В Дорн, — еле понятно говорит тот, отправляя кусок еды к себе в рот, — я что, не похож на дорнийца? — Не знаю, никогда не видел их, — честно отвечает Сан, поджимая губы. — Серьезно? — будто не веря, Джуён уставился на парня напротив. — Где ты вообще его раздобыл, Сонхва? — Имей уважение, — упомянутый раннее в очередной раз за вечер закатывает глаза и, перед тем как пододвинуть тарелку горячего супа к Сану, — не слушай его и ешь. Ты заслужил. Последние слова обращены были непосредственно к Сноу и тот, не находя что ответит, лишь кивает головой и бормочет тихое «спасибо», принимаясь за долгожданный горячий ужин. Все это кажется нереальным: он, который ест вкусный суп, что никогда таким и не был, Сонхва, раздражающийся со своего друга, о существовании которого никто не знал, и сам Джуён, слишком внезапно появившийся, но не несущий в себе ничего плохого, кроме своего длинного языка. Сан никогда не думал, что все будет так. — Он хороший кузнец, — обращается к старому знакомому Пак, — я предложил ему поехать со мной в столицу, чтобы он научился мастерству у профессионалов — Сан согласился. — А что ты вообще делал на Севере? — интересуется наёмник, довольствуясь лишь тишиной в ответ. — Точно, королевские дела. Я забыл. Сделал все, что нужно? — Да. — Ну и отлично. — Ну и хорошо. — Не передразнивай меня. — Это я ещё даже не начинал, — саркастично улыбается Сонхва. — Лучше заканчивай. — Как скажешь, — пожимает плечами Пак и отворачивается в сторону, делая вид, что обижен. Происходящее определено поражает Сана больше, чем должно бы. Ну, он рад этому, если быть честным. Отправляя очередную ложку тёплой еды в рот, он лишь безмолвно продолжает наблюдать за картиной, развернувшейся прямо перед его глазами. — Раз Сан такой хороший кузнец, то, — Джуён достаёт из ножен, на которые поначалу Сноу даже не обратил внимание, меч и, даже не спрашивая, кладёт его посреди стола, — почему бы тебе не показать свои способности? Что ты скажешь об этом мече, а? Сноу кидает нечитаемый взгляд на рыцаря, но тут же меняется в лице, когда получает кивок и замечает перед собой оружие. Он вытирает рот рукой и убирает тарелку подальше, чтобы не перевернуть нечаянно. Тянется руками вперед, уже уверенно обхватывая одной черенок, а другой подхватывая под остриём. Проходится подушечками пальцев по ребру жесткости, касается дола, а затем прокручивает в руке несколько раз, пытаясь рассмотреть получше с разных сторон. Затем, положив лезвие плоскостью на ладонь, ощупывает резное навершие в виде змеиной головы, ощущая кожей позолоченный рельеф.        Немного наклоняя меч из стороны в сторону, Сан подмечает про себя некоторые особенности. Определено, по внешним характеристикам он нечто — утончённый и аккуратный, но при этом не потерявший ни капли величественности и устрашающей мощи. Кроме одной детали… — Он, безусловно, красивый, — начинает рассказывать свое наблюдение Сан, наблюдая за чужой реакцией: довольная улыбка определённо говорит ему продолжать, — но мастеру, который выковал его, надо бы больше времени уделить балансу меча. — Что ты имеешь в виду? — Из-за того, что меч длиннее, чем принято, центр тяжести должен быть смешён немного дальше от грады, чем обычно, — он быстро и умело находит описываемый фрагмент клинка, немного улыбаясь, когда у него почти получается удержать равновесие благодаря лишь нескольким пальцам. Главное слово — почти. Оружие находится в данном положении лишь несколько секунд, пока эфес не начинает постепенно опускаться ниже. — Но тут он сделан также, как у обычных мечей, — тут же поясняет Сан, подмечая для себя нечитаемое выражение лица хозяина и привычное тихое поведение Сонхва, которые также внимательно слушает его, — и это значит, что когда ты заносишь его для удара, искажённый баланс требует больших усилий из-за перевеса в сторону эфеса. Ты уже привык и, для начала, дело не смертельное, раз ты все ещё тут. Но как раз из-за этого ты теряешь доли секунд в скорости наносимого удара и манёвренности общей конструкции. Это можно исправить, если хочешь, правда работа предстоит трудоемкая. — Вау, — все, что может выдавить из себя Джуён, услышав небольшую тираду о собственном мече, с которым он с самого юношества, — я поражён. А ты не так прост, как я уже подметил. Всю жизнь думал, что он просто тяжелый. — Это не так, — поправляет его Сан, — просто немного неудачно сконструирован. Обучиться всем тонкостям бывает трудно, особенно когда дело обстоит с миниатюрными замерами. На глаз прикинуть почти невозможно, лучше перепроверить все три раза, чем получить такой результат. — Твой вердикт? — Как я уже сказал, искривление не сильно серьёзное, хотя бы потому, что искаженный баланс ты можешь компенсировать своей мускулатурой, которая позволяет бить почти как обычным мечом, — он переворачивает меч в руках, протягивая его черенком вперёд к владельцу. — Но могут возникнуть проблемы с колющими ударами, так как тут будет сложно удержать нужное равновесие. Дело твоё, ничего советовать не могу. Ты попросил рассказать об этом мече — я это сделал. — А имя? — внезапно перебивает его парень, наблюдая поднявшиеся в удивлении брови. — У каждого клинка есть имя. Как ты думаешь, как я его нарек? — Даже не знаю, — теряется Сан. К нему вновь возвращается неприятное липкое ощущение собственной глупости и необразованности, которое покинуло его недавно, все равно что на короткий срок. Давать имена мечам? Что за глупость? — Запомни, Сан, — Джуён видит чужое замешательство и забирает из его рук меч, последний раз осматривая оружие при тусклом свете перед тем, как спрятать его обратно в ножны, — так от роду повелось, что всем клинкам и кораблям дают девичьи имена. И если второе до сих пор уважают, то первым все давно пренебрегли. Но я верен обычаям и устоям. — И это ты говоришь? — тихо бормочет без издевки Сонхва, прикрыв рот ладонью, что остаётся, к его радости, незамеченным. — Я из Дорна: земель палящего солнца и раскалённого песка. Я не дракон, но в моих венах жидкий огонь и змеиный яд. И я никогда не отрекусь от своей фамилии и своего дома, потому меч мой — напоминание о месте, куда всегда будет тянуть мое сердце. Там, где огненная заря окрасит мою кожу знакомым тёплом. — Огненная заря. — И ты абсолютно прав! — восторженно несколько раз хлопает в ладоши дорниец. — Какой же ты смышлёный, я поражён. У тебя большее будущее. Не думал стать каким-то лордом? — Джуён! — злобно хмурится Сонхва, все время сидевший почти незаметно рядом, и в очередной раз прикладывает грубую силу к своему другу. Сан удивлён самую малость, потому что понимает, что таковы их отношения — долгие и необычные, дружеские, но при этом больше похожие на вражеские и ненавистные. Видимо, Пак безоговорочно доверяет своему другу, хоть и умалчивает некоторые моменты, но это не мешает ему вести себя более открыто и раскрепощено в его присутствии. — А что? Раз мне свою сестренку не доверяешь, то хотя бы ему, — шутит он, вновь заливаясь глубоким смехом, — он точно не промах. — Только её сюда не втягивай, — раздраженно отчеканивает рыцарь. — Ну что я могу поделать? Она и вправду красивая. Жаль, что младше меня на десяток лет. — Я лучше руку на отсечение дам, чем дам тебе прикоснуться к ней, — совсем беззлобно твердит Сонхва, — а если посвататься решишь — всю голову. — Я человек чести вообще-то! Буду обращаться с ней, как с настоящей принцессой, — язвит Джуён, подмигивая парню. — Только представь себе: твоя прекрасная сестрёнка и я рядом… — Ни стыда у тебя, ни совести, — устало, будто смирившись со всем тем, что вылетает из чужого рта, говорит Сонхва, только притрагиваясь к своей оставшейся порции.        Сан ловит себя на одной мысли, которая почему-то никогда раньше не приходила к нему в голову. Как же он мог такое упустить? — А как зовут твою сестру? — подаёт он голос, чем привлекает чужое внимание. — Ты никогда не говорил. — Да ты гонишь, — будто не веря, восклицает самый старший из них, переводя взгляд с Сана на Сонхва и обратно. — Да как-то не заходила о ней речь, — оправдывается Пак, ковыряя вилкой еду, — её зовут Шиён. И как ты понял, ей четырнадцать. — Ты бы видел её, — опять влезает в разговор наемник, — почти его копия. Сонхва, конечно, красавчик, но она ещё лучше. В груди зарождается скомканное горькое чувство, которое сложно определить, и Сноу бы с радостью уделил немного времени самому себе и обдумал происходящее, пока до него не доходит смысл сказанных Джуёном слов. Он так открыто называет Сонхва красивым и говорит о подобных вещах, пусть и в шуточной форме, что внутри закрадываются определённые сомнения. Неужели его привлекают мужчины? — Ты его напугаешь до смерти своим поведением, — шикает на друга рыцарь, хмуря брови, — если не уже. — Да брось, почему у вас под таким запретом говорить про мужскую красоту, если ты парень и наоборот? Никогда не пойму. — Не все такие раскрепощенные, как вы в Дорне, — голос Пака звучит тише, чем до этого, ясно давая понять, что о таких вещах говорить нужно не здесь. — Ваши моральные устои и обычаи когда-то убьют вас, — небрежно бросает Джуён, отворачиваясь в сторону, — то бастардов ни во что не ставите, но презираете страсть и любовь в любых её проявлениях. — Ты же знаешь, что я… — пытается что-то сказать на это изречение Сонхва, но его тут же прерывают: — А ты что об этом думаешь, Сан? — внезапно обращается к нему парень, из-за чего названный почти давится супом от неожиданности. — О чем? — непонимающе переспрашивает он, пытаясь уловить чуть разговора. — О бастардах. Ну и о любви, которую все, кроме Юга, любят обсудить и влезть. — О, — удивленно вздыхает он, подбирая необходимые слова. Определённо не этого он ожидал. — Так что? — повторяет свой вопрос дорниец, ожидая хоть какого-то внятного ответа. Ему явно интересно узнать чьё-то еще мнение, помимо уже известных. — Ну бастарды… они не виноваты в том, что совершили их родители. И это несправедливо, что за поступки отца судят сына. К ним должны быть терпимее, хотя бы потому что их рождение никак от них не зависело. Даже если рождение вне брака должно быть подвергнуто осуждению, то пусть оно будет направлено только на родителя, но никак не на ребёнка. — Почти согласен, — кивает Джуён, — только вы все почему-то осуждаете рождение не от брака так, будто в этом есть что-то плохое. Бастарды — дети любви и страсти, пусть единственной и неповторимой. Но иногда такого не бывает даже в обычных семьях. Это не постыдно. После ночи с дорнийской женщиной и умереть не жалко. Сан не особо вдумывается, к чему была сказана последняя фраза, но в голове одно за другим проносятся воспоминания о всех тех несправедливостях, которые ему пришлось пережить с тех пор, как не стало его матери. Никто никогда не жалел его: даже когда бил и резал. Все было ослеплены своей гнусной ненавистью, привитой ещё с рождениями их отцами, и отцами тех, что никто никогда не вдумывался, правильно ли они поступают, выливая свою злобу на но в чем не повинных детей. — В этом есть смысл. Только им было все равно, ребёнок ли я страсти или минутной слабости, пока в меня кидали камни и тыкали лицом в грязь, подобно бездомному щенку.        Он тут же прикрывает рот рукой, когда до него доходит то, что он только что сказал не подумав. Обычному бы человеку обидеться за такую непреднамеренную грубость, но Джуён, в который раз удивляя Сана, только расползается в слабой улыбке, не такой, как прошлые, и тянется через стол к чужой руке, кладя ладонь поверх. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — честно говорит он, без капли былой радости и веселья, — никто не заслужил такого. Пусть я тоже бастард, дома к нам относятся намного лучше и иногда я забываю, какого это, быть незаконнорождённым вне родных земель. — Ты тоже? — Да. Моя фамилия Сэнд, как у каждого бастарда в Дорне. Но я горжусь дарованным мне именем, а к тебе мир отнёсся с меньшим понимаем, к сожалению. — Ты совсем не похож на… — пытается сформулировать свою мысль Сноу, чтобы вновь не показаться грубым и не обидеть лишним словом. — Нежеланного ребёнка? — заканчивает за него Джуён, поучая неуверенный кивок в подтверждение. — Потому что я воспитывался во дворе у отца. Мама была служанкой у него. И пусть мое детство не было невероятно счастливым, я рад, что мне никогда указывали мое место из-за того, чей я сын. С возврастом я понял, что как я сам себя преподнесу, так и люди воспринимать будут. Ты умный парень, Сан. И красивый. Начнёшь пользоваться этим и показывать себя с лучшей стороны — действительно станешь важной шишкой и лордом. — Он этого не хочет, — вставляет свою короткую фразу Сонхва, хотя вновь наёмник не обращает внимание на него. — Ну тогда отбоя от девушек и парней не будет, особенно в Солнечном копье. Приезжай, если захочешь найти себе пару.        Джуён вновь смеётся, возвращаясь к привычному образу весельчака, наконец-то отпуская руку Сана, пока тот немного отдаляется и полностью облокачивается на спинку деревянной скамьи. — Или слова о парнях тебе противны? — внезапно возвращается к теме дорниец, замечая замешательство на лице младшего. — Нет, — тут же спешно уверяет его Сноу, — я просто не знаю, какого это. Но, наверное, в том, чтобы быть с парнем, нет ничего плохого и отличающегося от того, как любить девушку. Для меня любовь в любом её проявлении — неоспорима, будь она материнская любовь к сыну, дружеская или та, что испытывают свободные в своих предпочтениях люди. Так что… — Ну же, — пытается вытянуть из него дальнейшую мысль старший в ожидании какого-то четкого итога. — Я, наверное, был бы не против понять, какого это, — тише, чем прежде, признаётся Сан, — но человек должен быть особенным. Чувства это то, что помогает нам прийти к этому. — Чувства это то, что делает нас собой. Никогда не отрекайся от чувств.        Сонхва не уверен, к кому из них двоих была обращена эта фраз. Но от слов, сказанных младшим, его сердце дает слабину. Этот парень абсолютно невероятен в любом его слове и действии. Он все ещё боится, но каждый раз пробудет что-то новое: сделать ещё один шаг в неизвестность или посмотреть в глаза страху, с которым жил все это время.        И даже если Сан не особенный, а именно чувства Сонхва делают его таковым, то Пак в это не поверит ни за что в жизни. Потому что он — лекарство от всех плохих мыслей и того одиночества, которое всегда было с Сонхва.        С Саном он не чувствует себя одиноким.        Он чувствует себя живым. Все, что понимает Сан за те короткие часы, проведённые вместе с Джуёном за одним столом — ему невозможно отказать. И дело даже не в страхе, который поначалу сковывал все его тело, потому что тот мог с лёгкостью убить его и ни один мускул не дрогнул бы на его лице. Как оказалось, он просто очень дружелюбный сам по себе, и Сноу бы совсем не удивился, окажись за их столом к концу вечера все постояльцы гостиницы.        Сонхва же, казалось, вернулся в своё привычное состояние покоя и отстраненности. На те редкие шутки и издевки, которые регулярно извергал Джуён, он реагировал с меньшим энтузиазмом, будто бы желал, чтобы его оставили в покое. Так, в конечном итоге, и получилось: Сэнд полностью переключил своё внимание на другого бастарда, рассказывая истории из жизни: как он стал наемником, где бывал, каких людей встречал. И, самое интересное — их знакомство с Сонхва.        Оказывается, судьба была ещё той злодейкой: сводила их много раз, с самого ребячества и каждый раз разлучала, чтобы через несколько лет вернуть все на прежние места. Так, проигрывав весь день вместе когда им было по семь, пока семье Пака нужно было приехать в Дорн по делам, они забыли друг отжившее слишком скоро. Сонхва помнил только то, что у его нового друга был кулон со змеей, который тот старательно охранял, а Джуён запомнил, как маленький мальчик пообещал ему стать лордом, когда вырастет. Они встретились в десять в Блошином дне, куда в этот раз обоих занесло по семейным обстоятельствам, и почти подрались друг с другом, только потом узнав, кем оказались потенциальные противники. Неделя вместе сдружила их как никогда и они пообещали друг другу, что если это судьба, то встретятся вновь.        «Ведь каждый раз когда мы уходили, то находили путь, чтобы вернуться назад».        Они встретились вновь в двенадцать. Потом в пятнадцать. И вскоре в шестнадцать. А потом стало так, что они будто никогда не разлучались: пусть один был оруженосцем, а другой добивался работы более тяжелой и опасной, но прибыльной, это не мешало им быть друзьями.        Двадцатый день рождение Джуён отпраздновал в Ланниспорте вместе с семьей Сонхва. Те были до ужаса милы и гостеприимны с ним, пусть в воздухе и читала неловкость от того, кем является именинник. Но собственная гордость не дала им повода испортить такой знаменательный праздник из-за фамилии человека, который ей совсем не соответствовал всем своим поведением. Он больше не гостил у них, но всегда, когда был проездом, заезжал в знакомые имения поздороваться с мадам Пак и Шиён, которая росла на глазах. Это было счастье — видеть то, как она превращается в юную девушку, совершенно очаровательную и умную, и Джуён не представлял, как же её ценит собственный брат, раз его, незнакомого человека, гордость берет за сестру друга и то, какой она растёт.       В последний раз они виделись несколько лет назад, потому что Сэнд отправился по очередному поручению в один из Вольных городов — Пентос. Сан запомнил обещание, данное старшим, что в следующую их встречу тот обязательно покажет на карте, где находится этот город, и все остальные, где ему удалось побывать. Сноу захотел остаться в столице лишь для того, чтобы его снова нашли. Теперь, это кажется ещё одной весомой причиной, пусть и не первой по важности.        Джуён успел наведаться в столицу и через одного знакомого, по имени Чонхо, узнал, что благородный сир Пак покинул Королевскую гавань, следуя приказу Королевы, и отправился на Север по делам. Он, конечно же, был разочарован, но выбирать не приходится: Сэнд мог подождать ещё немного, прежде чем дать хорошего подзатыльника своему другу и опять побесить его, как в старые добрые. Чего он точно не ожидал, так познакомиться с Саном при таких неожиданных обстоятельствах.        Сонхва в разговор встревал реже, лишь тогда, когда был с чем-то категорически не согласен. Особенно, когда дело дошло до алкоголя. Он долго сопротивлялся предложению Сэнда, аргументируя это тем, что им завтра нужно продолжить путешествие, а счастливый подвыпивший дорниец, в отличии от них, останется в гостинице ещё на пару деньков. Это, как минимум, несправедливо.        Как максимум, Джуёна это не убедило. Он все равно всучивает им по кружке добротного эля и заставляет чокаться за такую неожиданную, но от этого не менее приятную встречу и знакомство с умным парнем-кузнецом, по имени Сан. Пак хмурится и отказывается до последнего, но в конечном итоге сдаётся и медленно попивает свой напиток, спокойно наблюдая реакцию остальных.        Наёмник, как и ожидалось, пьёт даже не поморщившись, но реакция Сана намного интересней: удивление, хмурость и непонимание, перемешавшиеся на лице одновременно. Можно с уверенностью сказать, что это первый раз когда он пробует хоть какой-то алкоголь в принципе, но дальше нескольких глотков не заходит и он отодвигает кружку от себя. Нормы приличия выполнил и на этом сойдёт. Напиваться не хочется: не понравился вкус, да и воспоминания с пьяными людьми связаны не самые приятные. Джуён же ничего не стесняет: он пьёт и пьёт, смеётся в два раза больше и говорит также. Он выглядит беззаботно и в какой-то мере счастливо, будто совсем не заботится о своей жизни. Будто уже знает, в чем его сила и смысл. Сан самую малость завидует, потому что сам никогда не сможет стать таким же. Каждый раз, когда он начинает витать в облаках и задумываться о плохом слишком долго, дорниец, будто ощущая это, вытаскивает его из собственных мыслей своими небрежным взлохмачиванием волос или очередной историей о каком-то заказе. Несмотря на свою работу, которая явно подразумевала под собой убийство людей, он никогда об этом не упоминал, и Сан действительно благодарен за это. Каждый раз, когда парень закрывает глаза, опять видит перед собой кровь на руках и безобразное тело, некогда бывшее человеком. Образ является ему в кошмарах, частых и коротких, в те ничтожные часы отдыха, но пугает далеко не это. А то, что Сан не чувствует страха как такового. Он вообще ничего не чувствует. Всепоглощающая пустота там, где должно быть сердце, и пустые глаза, как прозрачные реки Севера. Его жизнь и вправду изменилась.        Но теперь нельзя сказать, в худшую или лучшую сторону. Он просто плывёт по течению, лишь иногда выбирая направление. И все, что он когда-либо делал привело его к тому моменту, где он есть сейчас. В гостинице на Перекрёстке, в нескольких днях езды от столицы, о которой он и думать не решался месяц назад, с рыцарем и его другом наёмником, и смех льётся рекой, а еда никогда не была такой вкусной и желанной, как сейчас.        Даже если все чувства Сана обострены атмосферой или теми несчастными двумя глотками эля, он не против. Не держит себя и позволяет расслабиться, отдохнуть телу с забитыми мышцами и разуму, который привык думать слишком много. Потому что сейчас, в этом моменте, на этом промежутке его жизни, который рано или поздно закончится, он по-настоящему живой и открытый. Готов отдать всю свою любовь миру, людям, пусть и понимает, что его доброту разобьют на мелкие кусочки и превратят в пыль, а в ответ он не получит ничего. Он всегда был холодным и отдаленным, не знавшим тепла и радости.        Но если там под сердцем лёд, то почему так больно жжёт?        Почему он думает про то самое тепло, смотря на еле улыбающегося Сонхва? Ведь тот подобен звездному небу в летнюю ночь без единого колыхания ветра, когда дышится полной грудью и живётся по-особенному.        Что он вообще чувствует? — Я еле его уложил, — жалуется Сонхва, закрывая за собой дверь их комнаты на замок и отпираясь на неё спиной. Сан, до этого расслабленно сидевший на постели уставившись на горящий камин, переводит взгляд на зашедшего в комнату. Пак выглядит уставшим, но не так, будто вечер прошёл плохо. — Джуён тебя не утомил? — Нет, — качает головой парень и несильно пожимает плечами, возвращаюсь к рассматриванию огня, — он забавный. И интересный. — Я рад это слышать, — рыцарь делает несколько шагов вперёд и подходит к камину. Присаживается на корточки и протягивает руки вперёд, ощущая тепло на кончиках пальцев. В воздухе летает спокойная и расслабленная атмосфера, характерная размеренному состоянию после обеда или ранним утром. Они сидят в тишине несколько минут, каждый думая о своём. — Как ты, Сан? Вопрос ставит в тупик, ведь не понятно, к чему это было сказано. Сонхва переживает? Или же это просто-напросто банальная вежливость, как поделать доброй ночи или попрощаться перед уходом? — Лучше, — признаётся тот и облокачивается ладонями на кровать позади себя, задирая голову вверх. Ноги сами по себе непроизвольно болтаются вперёд-назад. — Не скажу, что прекрасно, но определённо лучше, чем было в последние дни. И за все время вообще. — Я рад это слышать, — слабо улыбается рыцарь, отворачиваясь от собеседника к жару огня. — Спасибо тебе. — За что? — недоуменно слышится со стороны, но Сан не решается посмотреть на своего друга, рассматривая деревянный потолок и представляя, как красивы звезды сейчас. — За то, что тебе не все равно. Я не знаю, что бы делал без тебя. Он не говорит про конкретный период и событие: не про сегодняшний вечер, не про кровавый рассвет, не про ночь, проведённую в Рву Кейлин. Сан говорит про все, будто жизнь без Сонхва уже не представляет из себя ничего важного. Ведь до встречи с ним он был потерян. Он был никем: мальчиком, из отдаленного городка, который лишился всего и не видел смысла в жизни.        Сейчас он Сан, бастард с Винтерфелла, хороший кузнец и далеко не глупый парень, за которым в Солнечном копье будут толпами носиться девушки и парни. И он определённо готов дарить любовь. Одному парню, сидящему у камина в своих золотых доспехах        Сонхва продолжает молчать. Не знает, что сказать на такую неожиданную правду, боится все испортить, хотя понимает, что это рано или поздно произойдёт. Но не может перестать надеяться на лучшее, пусть это никогда не было в его характере.        Он наконец-то решается и надеется, что поступает правильно. Поднимается с места и подходит с собственной кровати, одной из двух в комнате. Скидывает с плеч темный плащ, который за их дорогу пропитался всеми возможными запахами, какие только существуют. Снимает наплечники одни за другим и те с глухим звуком падают на одело. Сан, заслышав незнакомый шум, поворачивается в сторону и наблюдает, как Пак развязывает шнуровку по бокам, стягивая с себя нагрудник. Облегченно вздохнув, ведь он наконец-то избавился от привычного облачения, рыцарь снимает пояс с ножнами, кидая меч к остальному обмундированию. Он ведёт себя так, будто совсем не замечает пристального взгляда парня рядом, который видит его впервые без своей брони.        Сонхва закатывает рукава светлой рубашки, обнажая мускулистые предплечья. Темные штаны плотно обтягивают его длинные ноги и Сан ловит себя на мысли, что они не сильно то и различаются по фигуре. Да, Сноу худее и выглядит порядком меньше из-за своей фигуры, не учитывая пару сантиметров разницы в росте. Пак же широкоплеч и статен, но при этом также изящен и хрупок, чего не было понятно на первый взгляд. Сейчас он выглядит совсем не как рыцарь — все больше смахивает на аристократа и лорда.        Взаправду Лорд Пак.        В его руках оказывается дорожная сумка, с которой он не расставался ни на минуту в течении всей поездки. Старший старательно что-то ищет в ней, копошится несколько минут, бормоча тихие ругательства под нос. И находит. Пак стремительно подходит к своему спутнику, сжимая в руке неопознанную вещь, и ожидает чужого внимания. Сан выглядит лениво, но заинтересованно, поэтому он не напрягаясь поддаётся вперёд, упираясь коленями в чужие, и поднимает бровь в удивлении. — Это тебе, — говорит Сонхва и протягивает вещь в чужие ладони. Сан замечает золотистый отблеск от огня и хочет сказать что-то, но его перебивают. — Подарок. — Не нужно было, — растеряно говорит Сноу, аккуратно касаясь пальцами предмета, будто бы боится сломать. И только ощупав часть тут же понимает, что это.        Он спешно, наверное даже немного небрежно, осматривает кожаные ножны и, едва коснувшись рукояти, вытаскивает оружие. В приглушённом свете огня кинжал выглядит настоящим произведением искусства, искусным и невероятно красивым. Сталь лезвия слепит глаза своим великолепием, а позолоченный черен радует взор множеством узоров, переплетающихся друг с другом, как нити. В центре ограничителя кровавыми отблесками блестит гранат, опоясанный золотыми волнами, которые продолжаются дальше вдоль грани. — Сонхва, это… — Наш семейный кинжал. Теперь он твой, — Пак нежное перехватывает чужое запястье, отдаляя клинок от себя.        Он видит в чужих глазах влагу и отчаяние, ведь это кажется невозможным, что рыцарь отдаёт свою родовую реликвию просто так, по сути незнакомому мальчишке, с которым они повстречались месяцем раннее. — Я не могу принять его, — отрезает Сан, бережно возвращая предмет в ножны. — Это не то, что можно просто взять и подарить. — Я хочу, чтобы он был у тебя, — рыцарь проводил по его волосам, убирая темные пряди со лба и немного наклоняясь вперёд. — Кинжал — лишь малая часть того, что я хочу тебе дать. Пожалуйста. — Он должен быть с тобой, в твоём доме в Ланниспорте. Достаться по наследству твоим детям или детям Шиён, но точно не мне. — Ты должен уметь защитить себя. Скоро нам придётся расстаться и меня не будет рядом с тобой, чтобы помочь. — Если ты беспокоишься за меня, то лучше я куплю хороший меч в столице, а его оставлю у тебя. Все лучше чем… — Сан, — резко перебивает его Сонхва и поднимает за подбородок, встречаясь с чужим взглядом напрямую, — даже если ты не хочешь его принимать, то прошу… — Сонхва, — Сноу замечает подступающую влагу в глазах напротив и тянется провести пальцами по скулам, прямо как несколько дней назад, только с точностью наоборот. — Дай мне повод вновь вернуться к тебе однажды, — хрип вырывается из его груди и рыцарь перехватывает чужое запястье, кладя свою ладонь поверх чужой, прижимаясь к ней щекой, — даже если за кинжалом. Пожалуйста, дай мне увидеть тебя вновь. И Сан первым целует его. Он напуган и нерешителен, но сейчас ему все равно, ведь все, что имеет хоть какую-то ценность и значимость — Сонхва. Тот, который опускается ещё ниже и упирается коленями в кровать, ведь ноги не держат; тот, чьи губы на вкус как эль, но от этого не противно; тот, мыслями о ком Сан утешал себя почти месяц, что им было суждено провести вместе и больше никогда не встретиться.        Сонхва отвечает ему более уверенно и младший тает под таким напором, приоткрывая рот. Он зарывается пальцами в чужие волосы, сжимает темные пряди на затылке и стонет, когда ловкий язык сплетается с его собственным. И чувство это невероятное. Будто спасительный глоток воздуха, затмевающий собой все плохое, что происходило в жизни. Его хочется вдыхать вновь и вновь, дышать полной грудью, но такого ощущения не дано больше испытать.        Но каждый их новый поцелуй гудит фанфарами в голове и предстаёт звездопадом под закрытыми веками. Они не могут отпустить друг друга ни на секунду, ведь понимают, что итак пропустили слишком многое. Старший небрежно перекладывает кинжал подальше и ждёт, пока Сноу отодвинуться глубже к изголовью кровати, целуя его везде, где может только дотянутся.        От нежных прикосновений влажных губ к шее хочется кричать от радости и плакать от счастья, но Сан позволяет себе только тихо хныкать и посильнее хватается за чужую рубашку на плечах. Никто из них не говорит ни слова — лишь тело служит картой реакций, ощущений и чувств, по которой проложен общий маршрут. Сжать, прикусить, поцеловать.        Сан дышит как загнанный зверь. Сонхва не лучше. Их дыхания смешиваются друг с другом, встречаются и переплетаются, пока губы не начинают саднить, а воздух в комнате нагреваться, как в засушливой пустыне Дорна. Рыцарь расстёгивает его рубашку не торопясь и оставляет нежные поцелуи-бабочки по всему телу, пересчитывая собственными губами каждую веснушку. Шея, плечи, ключицы. В какой-то момент становится слишком много и Сноу чувствует, как реальность спешно утекает от него, подобно песку сквозь пальцы. Он ищет подходящие слова, но в голове полный кавардак, из которого можно выцепить только одно слово. Сонхва. Парень тихо стонет и наконец-то находит в себе силы сделать хоть что-то, кроме как отвечать с такой же жадностью на касания. Он нежно тянет Пака за волосы, отдаляя от худого живота и приближая его лицо к своему. Проходится большим пальцем вдоль покрасневшей щеки, вытирая остатки слез, а затем пододвигается ближе и нежно касается носом чужого. — Ты невероятный, — все, что успевает сказать Сонхва, прежде чем соединить их губы вновь.        Никто из них не говорит слова «люблю». Оно имеет слишком большой вес, который, вероятно, никто из них не смог бы выдержать. Сегодня между ними только правда, без барьеров и ограничений, без титулов, фамилий и ярлыков, которыми наградил их мир. Важны только они и ничего больше.        И когда Сан хватается за руку Сонхва и переплетает их пальцы вместе, тогда он понимает, какого это — чувствовать тепло звёзд своими вечно холодными ладонями. И он впервые согревается.