alone in winter

Королевская гавань встречает Сана сиянием высоких сводов, жаром раскалённого воздуха и буйством оживленных улиц. Он чувствует себя странно. Одновременно слишком взбудоражено и испуганно: и это понятно почему. Причин на то не мало. Весь тот долгий месяц, наполненный ни чем иным, как взлетами и падениями, заканчивается тут, с каждым новым шагом, направленным к воротам города. И Сан взаправду не может понять себя хоть на долю, чтобы описать и сформулировать в мыслях то, что он ощущает внутри. Не образ или гадкое чувство, не печаль или радость. Оно нечто более глубокое, засевшее в горле как ком, от которого невозможно избавиться. Будто кончается его жизнь или начинается новая. Непонятно, что из этого хуже. У Сноу в голове ни единой рациональной мысли, лишь ощущения, впечатления и мимолетные чувства, которые сменяются друг другом в песчаной буре дорнийских песков. Он никогда бы и подумать не смог, что окажется тут, в столице. В городе, куда ведут все дороги мира и где все судьбы переплетаются под стальной рукой человека на Железном троне. Таким раньше был его отец, Роберт Баратеон. Но не таким является он, Сан Сноу, бастард с самого холодного и промозглого края всех Семи королевств. И точно не в сопровождении такого благородного рыцаря, как Пак Сонхва из Ланниспорта, давшего присягу королеве. Мечта это или явь? А может быть дурной сон, навеянный лихорадкой: откроет глаза, да окажется в Зимнем городке, поражённый той страшной проказой, что забрала его маму. Мысль о том, что они могут скоро оказаться вместе точно бы потешила его замутнённый болезнью разум. Но этого не происходит. Вернувшись в Винтерфелл, он бы обязательно наведался на её могилу, да только нет той — все в бездонной яме стали пеплом, развеянным по ветру. Самый родной ему человек отпечатался ярким образом в памяти, не оставив после себя ничего, кроме тоски по ней самой и радостным дням, проведённым вместе. Сан надеется, что его мама гордилась бы, каким человеком он вырос. Он ненавидит разочаровывать людей. Именно поэтому он молчит. Не хочет разочаровывать Сонхва, никогда не хотел. Они не обсуждают что произошло тогда, в ту ночь, которая длилась как мгновение в вечности и вечность мгновения, будто этого и не произошло вовсе. Хотел бы Сан сказать, что отношение рыцаря к нему изменилось хоть на каплю, да боится соврать самому себе, обнадежить понапрасну. Ведь терять всегда больно. Он не хочет пройти через это, не снова. Пусть все будет, как будет. Он устал вмешиваться в судьбу, которую никогда не мог подчинить. Раз такого нельзя было предугадать, то смысла загадывать на будущее нет — а наступит ли оно вообще? Даже если небеса вспыхнут огнем и обрушатся на землю, а ему только и останется, что наблюдать за этим — он не будет пытаться ничего менять. Видимо, все и должно так быть. У Старых богов свои планы на Сана, а у Семерых — свои на Сонхва. Сонхва меняется в лице, когда они наконец-то заезжают в столицу. Врата Богов, одни из семи, ведущих в город, являются единственным концом Королевского тракта. Финиш, до которого они наконец-то добрались, казалось бы, не вызывает таких бурных эмоций, как должен. Но все претерпевает изменения, как то ко они переступают городскую черту, и Сан понимает почему. Королевская гавань предстаёт перед Сноу отдельным королевством, даже миром, в котором не важно ничего, что находится за каменными стенами. Он будто тут, но и нигде, потерянный в буйстве красок, запахов и шуме голосов, у каждого из которых своя история и жизнь. Все то, что он мог только себе представить, собрали в одном месте, подобно идолам разных божеств, и оно ужилось вместе. Срослось, как корни деревьев между собой, переплелось ветвями с совершенно разными листьями, которые теперь выглядят броскими пятнами перед глазами. Он слышит мужчину, зазывающего к своему прилавку. Плачущего ребёнка недалеко, который не получил желаемую игрушку. А вот ругаются муж с женой. Раздаётся топот детей, играющих в догонялки. И незнакомый язык, такой непонятный его слуху, но звучащий так живо и бодро, будто он понимает что чувствует человек. Зимний городок никогда не был таким, да и Винтерфелл тоже. Сан вырос спокойным и необщительным наверняка и по той причине, что там всегда было также. Холод любит тишину. Он любит горячее дыхание на обледеневших пальцах. Любит хруст снежинок под подошвой сапог и крик ворон на деревьях. Но такое… Сноу кажется, будто все вокруг — самый настоящий сон. Он узнает голос среди миллиона других и все остальное меркнет на его фоне. Весь мир, большой и грубый, сосредотачивается в одном маленьком человеке рядом, чье сердце тоже может быть таким же большим, но пусть и не грубым (Сану хочется верить в это). В своих золотых доспехах, блестящих в лучах полуденного солнца, Сонхва выглядит как никогда правильно. Вот так все и должно быть. — Ничего не изменилось, — облегченно говорит Сонхва, осматриваясь по сторонам, а затем переводит взгляд на парня, — я так хотел, чтобы ты увидел столицу, Сан. Невероятно, правда? Удивительно, как в Паке остаётся хоть немного детского азарта и энтузиазма, несмотря на его личность и службу. Его настрой передаётся Сану в такой же манере, пусть и меньшей степени. — Да, — соглашается он, не обращая внимания на то, как сердце начинает сильнее колотиться, — это прекрасно. И речь идёт вовсе не про столицу. Возможно, планы богов не так уж плохи, раз привели их двоих сюда. Возможно, все что они совершили до этого момента, все что говорили и то, сколько они прошли бок о бок, вело их именно к этому моменту, когда солнце светит ярче, чем обычно, а мир приобретает те краски, которые давно утратил. Возможно, Сан вправду влюблён и в этом нет ничего плохого. Он на это надеется.

༒༒༒

Они сворачивают на очередную улицу, название которой Сан обещает себе узнать у Сонхва, и его сердце замирает. Доносится знакомый звук, такой, который за долгие годы стал самым любимым и ненавистным, с которым ассоциируются самые спокойные, но тяжёлые часы его жизни. Если бы тут был Уён, то завопил бы от радости и потащил Сана за собой вдоль прилавков, крича что-то на подобии «ты ведь этого и хотел!», а Сноу бы делал вид, что это так. Однако все совсем иначе. Улица, полная кузниц, вызывает в сердце, трепещущем запертой птицей в клетке, фантомную боль от раскалённого металла, синяков и порезов. Да вот дорога его ведёт не сюда, а лишь мимо. Сан оглядывается по сторонам, рассматривает мастерские от мала до велика, надеется рассмотреть процесс изготовления оружия и сравнить, а так ли делается на Севере. Даже не знает, чему удивится больше: схожести или полной противоположности. Будет ли чему поучится ему тут, в городе, куда ведут все дороги, у людей, которые эти дороги прошли? Будто бы он собирается тут оставаться. Сказать точно «нет» нельзя, ведь все может измениться за одно мгновение. Однако он планирует вернуться, ведь все идёт довольно гладко, даже не беря во внимание то, что самое сложное определено впереди. Так что самым правильным вариантом можно сказать «пока не собирается», а там — как пойдёт. Наблюдать за работой мастера всегда было интересно и увлекательно. Сан повидал на своём веку лишь двух и сравнивать было не с чем, если быть честным. Первый, который научил его держать правильно молот в руке и всему, что тот сейчас умел, скончался несколько лет назад от несчастного случая. Этот человек вызывал в мальчишке только восхищение и желание работать больше, чтобы превзойти своего учителя. Основы, тонкости литья и обработки, самые распространённые ошибки и методы их исправления — все это он дотошно объяснял худому сироте, пока тот слушал, не проронив ни слова. С тех пор в сердце Сноу поселилась бескрайняя, как океан, благодарность к человеку, который показал ему труд во всей красе. Пока он может ковать мечи и чинить доспехи, он сможет выжить в этом мире. Так, у Сана появилась первая надежда на будущее. Уён уже несколько лет работал пекарем и столько же тайком умыкал им по буханке свежего хлеба, как в один из таких дней за поеданием тёплого хлеба Сан узнал, что Лиама не стало. Он и не думал, что его, четырнадцатилетнего парня, оставят работать подмастерьем — отправили бы далеко и надолго, как привыкли браниться взрослые, ведь кому нужен ученик без учителя. Новый хозяин мастерской решил же его оставить, сказав «лишняя пара рук не помешает». К пятнадцати года Сноу мог считать себя полноценным кузнецом. Ему было куда расти в своём ремесле, трудно поспорить, и он сам это знал. Да вот все заказы спиливались на него. Не умеет — значит должен научиться и за короткий срок, ведь владелец кузни занят, просаживая последние деньги на выпивку и девушек из трактира, не боявшихся поднять юбку за лишнюю монету. Выполнит плохо — получит по лицу не от недовольного клиента, а от кузнеца, чья репутация испортилась, будто было бы куда хуже. Поэтому пришлось учиться и качественно работать. Многие догадывались, что работой занимается вовсе не вечно пьяный Рик, с красным носом и бешеными стеклянными глазами, а тихий и робкий парень, который редко с кем-то говорил, кроме мальчика-пекаря. Но все привыкли молчать и не лезть не в своё дело: в конечном итоге, их это не касалось. Важна была только конечная продукция, а уж кто и как ею занимался — не их ума дело. Любопытство захватывало Сана, заставляло внутренности кипеть и бурлить, подобно раскаленному металлу. Желание слезть с лошади одолевало его каждый раз, как глаза встречались с новым клинком на верстаке, а молот отбивал свой привычный ритм. Он мог бы расспросить их о технике их работы, какими материалами и формами они пользуются. Некоторые бы, за простодушием своим, не поскупились бы на незначительные секреты ремесла, а другие бы наоборот насторожились, ведь зачем кому-то знать тайны их работы. Сан бы узнал, не нужен ли кому-то из них подмастерье, а если вдруг случилось бы чудо, он бы согласился на поверхностный или детальный анализ оружия, как сделал это с мечом Джуёна за сотни тысяч шагов отсюда. Он мог бы рассказать обо всех тонкостях, которые узнал и которым научился сам, лишь бы ему позволили посмотреть одним глазком за завесу столичного ремесла, а ради работы с кем-то неординарным и опытным, Сан бы и вовсе отдал все, что было за душой. Что, равнялось, примерно ничему, кроме фамильного кинжала семьи Пак и собственного сердца, забранного старшим сыном этой же семьи. Поэтому Сан подавляет это желание, которое не хочет понимать и принимать, и просто выбрасывает из своих мыслей, как надоедливую мелодию. Отворачивается в другую сторону, не хочет поддаваться искушению вновь, ведь знает, что возможности выбраться уже может и не быть. С глаз долой — из сердца вон. Не об этом он должен думать. Но беда не приходит одна, и как только он переводит своё внимание от кузниц, встречается с зорким и проницательными взглядом Сонхва. Тот, кажется, способен прочитать его полностью, и даже между строк, будто это не составляет особого труда. Будто сам Сан, его мысли, чувства и эмоции — все это самый предсказуемый и дешёвый роман, который стоит на дальней полке и пылится, потому что не составляет никакой ценности и интереса. — Точно не хочешь остаться? — интересуется рыцарь, не отводя от него взгляд. — Я бы мог познакомить тебя с мастерами своего дела. — Не думаю, что мне тут место, — честно отвечает Сан, даже на удивление для самого себя. — Королевская гавань — нечто, не спорю, но я… я слишком мал для неё, а она сожрет меня и вовсе забудет, что тут когда-то был кто-то по имени Сан. — Ты сам решаешь, где твое место, — пожимает плечами Пак и отвлекается на дорогу, объезжая телегу с продуктами. — Но я не согласен с тобой. — С чем? — брови Сана ползут вверх: он не понимает, что имеет в виду старший. — Это не ты мал для столицы, а она для тебя, — скомкано усмехается Сонхва, будто он уверен в своих словах на все сто и старается скрыть самодовольную улыбку. — Для тебя и мира не будет хватать, Сан. — Может быть, ты прав, — Сноу чувствует, как щеки заливаются румянцем, а кончики ушей краснеют. Невозможно привыкнуть к таким приятным словам от человека, который быстро стал дорог сердцу. — Так куда мы дальше? Он не прав. Сану хватит одного Сонхва.

༒༒༒

Пора перестать удивляться, что у Сонхва так много знакомых. Да, до этого им удалось повстречать лишь Джуёна, — лучшего друга Пака, — но это вовсе не означало, что внезапные встречи закончились. Наоборот, они, кажется, только начинались, ведь столица — то место, где рыцарь проводит большинство своего времени. Конечно, будет кто-то ещё. — Джейкоб? — в голосе Пака явно проскакивает удивление и он, даже не раздумывая, слезает с остановившейся лошади. Сан не знает, как правильно поступить, поэтому лишь внимательно наблюдает за происходящим, не в силах вымолвить и слова. Кем-то ещё становится поначалу миловидный парень, похоже, ровесник Сонхва, но первое впечатление испаряется, когда на поясе в лучах солнца поблескивает меч. Доспехов на нем нет и одет он довольно просто, так что неизвестный больше смахивает на обычного горожанина, чем на рыцаря или, храни Сноу Старые боги, наёмника. — Сонхва? — отвечает вопросом на вопрос парень, скорее больше застигнутый врасплох, чем удивлённый. Золотистые пряди ниспадают ему на лицо, немного прикрывая темные простодушные глаза, в которых не читается ничего, кроме давно знакомому Сану чувства — страха. — Боги, что ты тут делаешь? Всем видом парень дает понять, что он нервничает: тело никогда не врет и мелкие, почти незаметные жесты выдают его напряжение. Считывать такое Сноу никогда не умел, — увы, не обладал природным талантом читал людей как у Уёна, — но он знает, в чем оно проявляется. Сам был таким. Постоянно бегающий взгляд, руки, которые не могут нигде найти места и останавливаются то на поясе, то в карманах, то скрещенными на груди, и нога, постукивающая по земле. С ним точно что-то не так. — Это я должен спрашивать, — Сонхва приближается к Джейкобу и пытается по-дружески обнять его, но парень никак не реагирует и лишь спустя несколько секунд раздумий позволяет себе неуверенно и спешно похлопать ладонью по чужой спине. — Почему ты не в дозоре? Сейчас же время обхода. Сан, едва заслышав эти слова, подавляет в себе желание пристальней рассмотреть столь неожиданного знакомого Пака. Он не верит в то, что мгновение назад донеслось до его ушей, ведь человек перед ним не вызывает и отдаленно схожих ощущений, которые были при первом взгляде на рыцаря, появившегося на Севере в золотых доспехах. В нем нет той благородности и уверенности: весь его мир пошатнулся и он пытается балансировать посреди бушующего моря на обломках, которые раньше были кораблем. В Сонхва есть верность и преданность своим устоям, он — меч под львиным знаменем, а в Джейкобе — ничего из этого, кроме желания выжить. — Джейкоб, что случилось? — переспрашивает Пак и несильно теребит его за плечи, ведь тот уставился в пыльную землю и не может оторвать взгляд. Боится. — Скажи мне пожалуйста. Ты знаешь, что можешь рассказать мне все. Джейкоб сжимает руки в кулаки и продолжает молчать, обдумывая что-то важное. Если бы Сан все ещё не сидел в седле, он мог бы поспорить, что тот играет желваками и мелко подрагивает от напряжения, скопившегося в теле. Сноу бы хотел сказать что-то: предложить помощь, удостовериться, что с этим парнем все в порядке и убедить его в том, что все будет хорошо. Но они не в детской сказке, а Сан для него — посторонний человек, чтобы слушать его и верить ненадежным словам. — Кто это? — внезапно переводит тему Джейкоб, уставившись на Сана. Его темный взгляд потерял любой намёк на дружелюбность, став похожим на сталь, что может перерезать горло без колебаний. Он не задерживается надолго, тут же возвращая своё внимание к лицу напротив в ожидании ответа. — Сан, мой друг, — поясняет Сонхва, все ещё не понимая, к чему тот клонит. — Мы направляемся в Красный замок к… Джейкоб меняется за секунду: в его голове будто что-то щёлкает, запускает механизм после серьёзного сбоя, и мысли его проясняются. Он понимает все и сразу, и когда Сан думает об этом, то ощущает себя открытой книгой перед ним. Того мгновения хватает, чтобы прочитать его за секунду: все мысли Сана, всю его историю и подноготную, его дорогу, его грехи и грехи его отца, за которые ему придётся понести плату. — Ты ему веришь? — не давая договорить, перебивает Джейкоб. Он руками держится за плечи Сонхва в жёсткой хватке, не дает уйти от ответа, словно от этого зависит абсолютно все в мире. Пак растерян таким поведением друга, не может вымолвить и слова в недоумении и непонимании того, что происходит и что не так с самым жизнерадостным и простым человеком, которого ему только довелось повстречать за свою жизнь. — Как никому другому, — немного тихо, но уверенно и твёрдо заявляет Пак. Напряжение передаётся и ему, заставляет нервничать и переживать не только за себя, но и за парня позади, ставшему ему ближе, чем кто-либо иной. Так что да, не довериться ему — невозможно. — Что не так? — Пусть слезает с лошади, — звучит строгий приказ и он кивает в сторону Сана, говоря ему поторапливаться. Джейкоб отпускает Сонхва и наблюдает, как парень довольно ловко спускается из седла, все ещё неуверенно держась за поводья. — Привязывайте их и за мной. Испуганными глазами Сан ищет встречи с Сонхва, словно тот сможет успокоить его и убедить, что все в порядке, да и сам он не напуган. И когда находит, Пак лишь кивает и давит дежурную улыбку, будто уверяет, что все хорошо и нужно делать, как Джейкоб говорит. Это ещё больше настораживает. Они провязывает лошадей к ближайшему стойлу, в то время как Джейкоб и с места не сдвинулся. Он все также нервно теребит собственный пояс и оглядывается по сторонам в поисках кого-то или чего-то, но когда убеждается, что ничего из ожидаемого не происходит, манит за собой рукой и увлекает в один из сотен переулков, которые расползаются и переплетаются между собой, как вены. Сонхва следует за ним, переодически оглядывается позади на Сана, будто боится потерять. Сноу еле поспевает, смотря под ноги, дабы не споткнуться обо что-то, и вовсе пропускает момент, когда Пак ловит его руку и сжимает в своей. Хватка не крепкая, — парень то определено знает, какого это, когда от цепких пальцев остаются синяки на запястьях. Сонхва держит его нежно и аккуратно, словно боится сломать, словно он — самое хрупкое и драгоценное, что только может быть. Ощущения чужой тёплой и немного жёсткой кожи выбивают землю из под ног и Сан всё-таки почти падает носом в землю, но сильные руки перехватывают его. Немым вопросом рыцарь интересуется, не ушибся ли он, на что младший отрицательно кивает. Тогда Пак ухмыляется и переплетает с ними пальцы, уверяя себя, что это для «пущей надёжности». Но ощущается это совершенно по-другому. Сонхва держит его так, как держал в ту темную ночь в гостинице на Перекрёстке, когда Сан видел звезды и чувствовал их тепло собственными ладонями, блуждающими по чужой спине. Отвыкнуть от этого чувства невозможно: почувствовав однажды, будешь искать его всегда и в каждом, но не найдёшь ни в одном человеке, кроме него. И не стыдно потратить всю жизнь на поиски того, кто также будет называть твои веснушки на шее «настоящим звездным небом». Ведь потеряв, никогда не отделаешься от чувства пустоты, которое будет пожирать изнутри голодным волком. Терять Сонхва будет очень больно. Больнее, наверное, только то, что он никогда не обретёт его вновь. Именно это заставляет Сана посильнее сжать их пальцы вместе и прижаться к нему ближе, будто Сонхва тот час же пропадёт: станет туманом на рассвете или окажется иллюзией в жаркой дорнийской пустыне. Страх потери — самый веский стимул обрести и сохранить то, чего так страстно желаешь. Он почти забывает, зачем и куда они так торопятся, подобные загнанному зверю в погоне, пока Джейкоб не останавливается у очередного, с виду совсем не примечательного домика. Парень, не долго думая, сильно ударяет кулаком по двери и не успевает и слова сказать, как слышится чужой голос: — Да знаю я, кто… — на порог выходит женщина и собирается продолжить фразу, однако останавливается, замечая за спиной ещё двоих незнакомых ей людей. Её темные волнистые волосы ниспадают на лицо, но никак не в силах перекрыть уставшие глаза и гримасу недовольства. — Ты говорил только про одного. — Планы поменялись, — резко, даже слишком, отвечает блондин, но даму это совсем не волнует. В её руках за несколько мгновений оказывается мешочек монет, звон которых едва слышен в суматохе близлежащих улиц. — Тут в два раза больше от прошлого раза. А теперь, будь добра, сходи за покупками на рыбный рынок. — Да черт бы тебя побрал, — закатывает глаза женщина и, схватив плетённую корзинку, почти выпархивает из дома. Она делает несколько шагов прочь, в ту сторону, откуда они пришли, в надежде поскорее удалиться от суматошной спешки, что принесли эти люди на её порог. — И если увидишь его, то скажи, чтобы шёл сразу сюда, — окликает хозяйку дома Джейкоб, прося об столь неоднозначной услуге, но та, кажется, понимает о чем идёт речь и прибавляет шаг, не желая больше тут находится. Как только её невысокий силуэт скрывается из виду, а темные локоны в последний раз напоминают о себе при повороте за угол, друг Сонхва бегло оглядывается по сторонам, в поисках ненужных любопытных глаз. Когда все оказывается чисто, даже слишком, чтобы быть правдоподобным, он лишь кивает и пропускает двух парней внутрь, закрывая за ними дверь. — Сейчас наверх по лестнице. — Такая скрытность обязательна? — решает удостовериться Пак, проходя вдоль небольшой комнатушки, заставленной потрепанной бытовой мебелью. Женщина, которая встретила их на входе, явно была не из богатого сословия, поэтому так неохотно, но все-таки согласилась: когда предлагают, особенно настойчиво и с приказом — отказ может стоить не только сотни серебряных оленей или золотых драконов, но и жизни. К её радости, пусть и не очевидной, Джейкоб выглядит снисходительным и более тревожным, нежели раздражённым и оскорбленным. Перечить ему нет смысла, особенно если судить по внутреннему убранству верхней комнаты. На втором этаже… нет буквально ничего. Окна заколочены досками, через которые едва ли просачивается свет и полуденное пекло, а по вечерам тут наверняка так же темно, как в крипте Винтерфелла, когда угасают последние факелы. Пол не грязный, скорее пыльный, будто никто никогда сюда не заходит, да и паутина в углу указывает на то, что это помещение не используется по предназначению. Недолго подумав, можно прийти к простому выводу, почему именно это место выбрано для встречи — никто о нем толком и не знает. Затерянное среди сотни пролетов и уличных переплетений, оно сыграло роль лучшего пристанища для разговора, которого не должно было быть, между людьми, которые не должны были встретится. Но вот они тут: северный мальчишка, рыцарь и тот, чья жизнь находится под угрозой и, увы, не в его руках. — К сожалению, да, — отвечает на ранее поставленный вопрос Джейкоб и пропускает других вперёд. Когда Сонхва становится у окна, прислонившись к стене спиной, Сан, следуя его примеру, пытается найти удобное расположение и решает остановиться недалеко от рыцаря. Новый знакомый же, наоборот, будто пытается забиться в самый дальний угол, где его будет сложно заметить, подальше от лестницы и окон. — Теперь расскажешь, что происходит? — немного резко в повисшей тишине, но с беспокойством звучит голос Пака. Он пытается не давить, задавая столь прямые наводящие вопросы, но изнутри терзает тень сомнения, что могло произойти нечто плохое. И его долг, не как рыцаря, а как достойного человека и хорошего друга — помочь, чем сможет, не смотря ни на что. — Меня отстранили от службы, — тише, чем раньше, отвечает на вопрос Джейкоб, едва слышно, будто это что-то постыдное или не требующее огласки, — поэтому я не в дозоре сейчас. — Что? — Сонхва не верит своим ушам: ещё несколько месяцев назад они вместе патрулировали вдоль улиц, пытались тайком надраться на очередном грандиозном вечере в Красном замке, а потом выслушивали недовольства от их сослуживцев — Санён не был особо доволен происходящим, но невольно поддерживал их выходки, а Кевину, если честно, даже не нужно было предлагать, ведь он всегда был первым и за компанию никогда не прочь потрепать языком. А сейчас он слышит, что Джейкоба больше не будет рядом с ним как надежного друга и товарища, на которого можно положится в любой момент: будь то прикрыть перед капитаном за опоздание или на поле боя, в самом сердце битвы. — Почему? — Я отказался выполнять приказ и воспротивился ему, — парень переводит взгляд в пол, будто боится чужой реакции, а Сан, наоборот, пытается найти глазами хоть что-то, что расскажет ему причину данного поступка. Неужели было что-то, что заставило рыцаря ослушаться? — На следующий день мне пришло письмо о том, что меня разжаловали и я больше не состою в Золотых плащах. — Золотые плащи? — интересуется Сан, впервые слыша это название. И пусть смутные образы и есть догадки того, что из себя они представляют, хочется удостоверится в собственной правоте или нет. — Городская стража, которая отвечает за оборону столицы, — поясняет ему Сонхва, почти подтверждая все додуманное Сноу, — ничего особенного. — А мы, — Джейкоб кивает в сторону своего сослуживца, обращаясь к Сану, — специальный отряд, Королевская гвардия, под командованием брата королевы-регента. Лучшие из лучших, если так будет понятней. — И теперь нас на одного меньше… — раздосадовано подмечает Пак, а в голове проскакивают образы, как свободное место занимает другой: возможно, кто-то уже давно побывавший на этом месте, а может быть кто-то новый, молодой и продажный, кого пропихнули сюда деньги отцовского в надежде, что он будет хоть что-то значить и иметь кусочек мнимой власти. — Так… — немного неуверенно звучит голос Сана, когда он решается уточнить, что именно имело место быть и так сильно повлияло на то, что члена элитного отряда убрали с должности, — случилось что-то серьёзное? — Неподходящее слово, — поправляет его Джейкоб, сжимая руки в кулаки со злости и из-за накатывающего ощущения тревожности, которое не покидало его ни на мгновение. — «Ужасное» подходит больше. Наверное. Честно, я до сих пор не осознаю, что это произошло. Перед глазами все ещё та картина… Сонхва замечает изменения в поведении итак непохожего на себя друга и медленно подходит к нему, но тот даже не обращает внимания на приближающиеся шаги — погружается вновь в тот день, ознаменованный чёрным, красным и началом конца всему привычному. Мысли его хаотичны и за ними не угнаться, не распутать, как клубок надоедливых ниток: как же все то, что он делал, как та вера и покорность, с которой он служил привели его к тому, что он, напуганный и загнанный в угол неизвестного дома, трясётся и не знает, что будет дальше и позволит ли ему судьба сделать хоть шаг за городские ворота. В верности и преданности своей сомнений не было никогда, не было семян сомнений, но они смогли прорости стремительно и неожиданно, как буря посреди солнечного зноя. — У нас был обход как обычно, — начал Джейкоб, тяжело дыша: паника охватывала его, утягивая в пучину воспоминаний с головой, но он должен был рассказать об этом, должен был предупредить, — ты сам знаешь: ничего примечательного. Мы почти заканчивали обходить территорию, как появился капитан… — Джонхан? — удивляется Сонхва, его брови взлетают вверх, а Сан цепляется за новое имя и мысленно повторяет его пару раз, надеясь уж точно запомнить. Джонхан Ланнистер — капитан, командующий элитным отрядом Золотых плащей, брат королевы-регента: он становится новой фигурой на шахматной доске, с появлением которой партия королевских интриг продолжает набирать обороты, пусть не все фигуры приведены в готовность. — Он никогда не посещает обходы. — Мне тоже показалось это странным, — признаётся бывший рыцарь, — но он остановил нас на какой-то непримечательной улочке и сказал, что появилось срочное дело и нам нужно закончить его как можно скорее. Капитан что-то сказал Максу, но я не расслышал, и мы отправились дальше. А потом оказались у борделя Мизинца. При этих словах Сноу вспоминает публичный дом в Зимнем городке: небольшой и ветхий, передавший многое, но все ещё пользующийся спросом среди обычного люда. Он, на свою радость, никогда там не был, да и не планировал. Зачем ему? Не нуждался в этом вовсе, хотя иногда засматривался на непримечательное с виду здание, проходя мимо. Он знал несколько девушек, работающих там: иногда они мелькали среди серых улиц и притягивали все внимание к себе, что мужчины оборачивались вслед им, будто боясь потерять нечто прекрасное. Но все они прекрасно понимали, где искать и куда идти, чтобы увидеть такую красоту вновь. Северяне верны своим клятвам, особенно браку, ведь они священны и печать, данная пред Старыми богами, не должна быть сломана никогда. Не все этому следовали. Кому-то было всегда мало и он шёл в бордель чтобы потешить собственное эго, а кто-то хотел почувствовать немного ласки и любви. Ходили слухи, что кто-то из свиты лорда Старка часто захаживал туда, но кроме пустых слов, Сан ни разу не видел и не слышал, чтобы благородные люди пользовались подобного рода услугами, точно не на Севере. Однажды, когда Сан прохлаждался в свой заслуженный перерыв в лавке Уёна, они повстречали одну из работниц. Она впорхнула внутрь, легкая, как бабочка, совершенно очаровательная. Румянец расползался на её морозных щеках и она куталась в тёплый плащ, надеясь хоть немного согреться в тот промозглый день. Сноу помнит, как они с Уёном переглянусь между собой, словно не верили, кого видят своими глазами. Незнакомка же, совершенно спокойно быстро кинула взгляд на прилавок, проверяя наличие нужного ей. Как только она удостоверилась в этом, то попросила ягодный пирог, что удивило довольно сильно — не многие могли себе его позволить. Уён никак не подавал виду, что что-то не так и обслуживать такую особу ему не доводилось — иногда сюда заезжали даже лорды, но таких, как она, ещё не было. Действия простые и заурядные, выполненные миллион и один раз, поэтому не доставляют никакого труда: достать, проверить целостность, упаковать и ждать расчета. Да вот только денег у девушки не хватило. — Черт, — ругается она, смотря на единственную несчастную монету в её обмёрзлой ладони, которой точно не хватит на ягодный пирог. Сан наблюдает за этой картиной сидя за прилавком в стороне, уже ожидая услышать «я сейчас вернусь» или что-то похожее, как часто говорили. — Хочешь, я тебе грудь покажу, а ты мне пирог отдашь? Вот тогда он впервые понял, как тяжело приходится этим девушкам. Он мог бы предугадать любой вариант событий, но не этот. Внутри становится тревожно от мысли, что она готова оголиться ради обычного пирога, пока брови взлетают в удивлении, когда незнакомка хватается за полы собственного плаща. Не успевает она этого сделать, как Уён останавливает её простым жестом: — Извини, но нет, — ответ на столь необычное предложение звучит не резко, как могло быть, а Сан замечает нотки озорства в глазах друга и небольшую добрую усмешку. — Может что-нибудь другое? — Откажусь, — девушка спешно одёргивает плащ обратно, сильнее кутаясь в него, явно раздосадованная тем, что её ожидания не оправдались. Уже разворачивается к выходу, приоткрывая дверь, как слышит за спиной мальчишеский голос: — Тогда возьми это, — Уён протягивает ей небольшой пряник, улыбаясь, вызвав тем самым недоумение Сана. Он, конечно, на собственном опыте знал, каким добрым человеком является Уён, но обычно эта доброта не выходила за рамки их дружбы и тех редких случаев помощи нуждающимся. Только было неожиданно, что «нуждающийся» в его понимании — проститука, которой не хватило на пирог несколько серебряных оленей. — Как подарок. — Грудь я за это не покажу, — она недоверчиво тянется изысканной рукой за угощением, будто ожидает, что его тут же уберут прочь, но Уён лишь хихикает и протягивает пряник ближе. — Ну и ладно, — совершено добродушно заверяет он и встречаемся взглядом с Саном, чьи глаза все ещё полны недоумения. Девушка немного смелеет и наконец-то забирает пряник из чужих рук, зависая на месте на несколько секунд: видно, как она не знает, что говорить. — Спасибо, — робко благодарит она и скованно улыбается. — А сколько тогда будет стоить грудь помять? — шутит парень, без капли злобы или насмешки. Она замирает, и в начале может показаться, будто данная фраза была неуместна и сильно раздосадовала её, но потом заливается звонким смехом и прикрывает рот ладошкой. — Точно больше, чем один пряник, — не может успокоится девушка и прячет пряник под подол, все ещё продолжая хохотать, — тебе разрешу за два пирога, э… — Уён. А ты? — Рос, — звучит уже в дверном проеме лавки. — Если что, ты знаешь где меня искать. Рыжие волосы Рос развеваются огнём на снегу, а порозовевшие щеки подобны ягодам в том чертовом пироге. Она покидает пекарню также, как и зашла в неё: изыскано и спешно, оставив после себя шлейф очарования, уверенности и легкости. Она не казалась плохим человеком и точно им не была — просто так сложилось. Сан по сей день надеется, что тот пряник сделал ее жизнь лучше. Однако тут, в столице, при фразе «бордель Мизинца» у Сноу не появилось ни толики того тёплого чувства, которые давали ему огненные волосы Рос в холодный зимний день и её улыбка. Только липкое ощущение, граничащее с желанием закрыть уши и не слышать ничего из того, что будет сказано дальше. — Мы зашли внутрь и Макс спросил, где Мэйген, — с каждым новым словом голос Джейкоба начинал дрожать все сильнее, будто бы ещё мгновение и он сломаемся окончательно, оставив после себя только слёзы и хрип, — а когда нам не дали внятного ответа, то пошли искать сами. И мы нашли её в одной из комнат. С ребёнком. В Сане просыпается нечто, что можно описать как «животный страх» — сердце льётся с бешеной скоростью, готовое сломать рёбра напрочь, а напряжение в голове достигает отметки, при которой легче утопиться, чем жить с этой болью. Он делает шаг вперёд, затем ещё один и два, приближаясь к Джейкобу, и не замечает, как Сонхва уже оказывается рядом с ним, держа свою крепкую руку на чужом плече. Его брови сведены к переносице и даже если ему страшно, то выражает он это совсем иначе: напряжением во всем теле и пересохшими губами, которые в любой другой момент Сан был бы не против поцеловать. — Макс ничего не сказал. Он просто отнял ребёнка от её груди, будто это ничего не значило, — он загнанно дышит, словно ему не хватает воздуха, и опускается все ниже — ноги не держат. — Я спросил, что это значит, но он не ответил. Остальные ребята тоже волновались, но ничего не говорили. А потом… Джейкоб окончательно падает на пол: колени неприятно стучат о деревянный пол, а небольшое облако пыли поднимается в воздух, прилипая к дорожкам слез на его щеках. Он даже не пытается их вытереть — руки обвисли вдоль туловища, как у безвольной куклы, что не в силах хоть что-то предпринять. Глаза уставились в одну точку, и в них теперь ничто иное, как пустота — вечная в своей бесконечности, полная боли, слез и страданий, неизменная отныне и во век. — Он перерезал ей горло. Сана тошнит. От осознания того, что именно он сейчас услышал. От того, что Джейкоб видел это собственными очами и что ему пришлось пережить все это. Бояться стоит не страшных сказок на ночь, которые рассказывают старики. И не городских легенд, которые так любят беспризорные мальчишки. Боятся стоит жизни — жестокой и мерзкой, построенной на крови виноватых и невиновных, на крови еретиков и умерших за свою веру, ведущую суд небесный над детьми за грехи отцов и праотцов, ненавидящую любовь во всем её проявлении, кроме любви к страданиям, и не несущую в себе ничего вечного, кроме самих перемен. Жизнь не стоит той боли, которую она преподносит изо дня в день, каждая секунда которого — безвыходное испытание, где итог один: колесо делает ещё один оборот. Боги дают призрачную надежду на то, что люди сами вправе решить судьбу: что им говорить, как поступать и как жить. Как только люди привыкают, они забирают это и стирают в пыль, что развеется по холодному ветру, превращают в песок, по которому будут ходить их потомки. Ведь самая плохая привычка, — выдавать желаемое за действительное — заложена в крови у каждого. — Он убил её, как ягнёнка на ужин, и бросил к ногам Мейген, — голос парня становится все больше похож на предсмертные хрипы, такие, как издавал тот разбойник, павший от рук Сана. Это было похоже на агонию в самом чистом её проявлении и такое нельзя будет забыть никогда: теперь, помимо лица того несчастного и крови на собственных руках, которую невозможно оттереть, Сноу будет видеть перед собой рыцаря без лица, держащего в руках бездыханное тело ребёнка. — Храни нас Семеро, Джейкоб… — Сонхва выглядит столь же шокированным, как и сам Сан, но более оцепеневшим от ужаса. Он пытается подобрать подходящие слова, которых не существует априори, что делает происходящее ещё более невозможным для понимания, а давящую тишину все более осязаемой и удушающей. — Её звали Барра. Ей было три месяца. Три месяца. Сан понимает, что примерно тогда Сонхва покинул Королевскую гавань и отправился на Север в поисках бастарда короля. Этот ребёнок не успел увидеть мир вокруг, но уже познал всю его жестокость и несправедливость на себе в одночасье, когда с ним обошлись так беспощадно. И, наверное, Сан ничем не лучше того Макса, раз решил отнять жизнь у человека. Пусть тот и был бандитом, угрожавшим его жизни, но именно сейчас Сноу понимает в сравнении, что смерть есть смерть. Что Неведомый, забытый бог из Семерых, оказался намного ближе, чем только можно представить. И будь Сан человеком набожным, то молился бы каждый день с мыслью, чтобы холодное дыхание забвения сегодня не настигло его. Боги, как же Сан хочет жить. — Кто-то доложил о неповиновении и тебя отстранили, — наконец-то делает вывод рыцарь, подмечая кивание своего друга, — но зачем кому-то желать смерти ребёнку? И почему ты скрываешься? Ответа от Джейкоба в ближайшие несколько минут не поступает и они не вправе винить его в этом. Он, кажется, вновь переживает тот день и все его последствия вновь, как страшный сон, от которого невозможно проснуться. Сонхва явно обеспокоен таким его состоянием, и ещё больше сомнений и тревожности проскакивает на его лице, когда он смотрит на Сана и видит те непролитые слёзы, которых не должно быть. Он обещал самому себе. Так почему же два дорогих его сердцу человека, совсем разные и любимые по-своему, плачут по одной причине? Почему им приходится это переживать? Но главный вопрос — почему он не плачет сам? Пак спешно достаёт флягу из мешка и тихо просит Сана, чтобы тот подставил руки. Сноу не сильно понимает, что именно от него хотят, — все мысли как в тумане, а глаза застилает пелена, делая мир вокруг похожим на непроходимую метель, — но рефлекторно, нежели осознанно, тянет раскрытые ладони вперёд. Сонхва льёт холодную воду и просто умыться ей, чтобы прийти в себя, но когда ответа не поступает, то сам мочит собственные пальцы и аккуратно проводит ими по лбу младшего. Очерчивает бровь, спускается вдоль виска вниз по скулам и останавливается на подбородке, уставившись на чужие приоткрытые губы. — Ну же, Сан-и, — обеспокоено шепчет он, наблюдая за отсутствием чужой реакции, — пожалуйста, умойся. Тебе станет легче, обещаю. Сонхва кидает смазанный взгляд на Джейкоба, все ещё уставившегося в пол и судорожно всхлипывающего, и собирается с силами. Он нежно обнимает Сана, боясь лишний раз притронутся, словно это будет слишком, словно они уже не касались друг друга так, но в этом жесте читается любви больше, чем во всех словах, которые они когда-либо говорили. Пак прижимает его к себе совсем аккуратно, поглаживает затылок и перебирает между пальцев темные локоны, но Сноу так и не дает внятного ответа: не обнимает, не говорит ничего, будто даже не дышит. — Пожалуйста, Сан-и, — ещё тише, в самое ухо разгоряченным сбившимся дыханием, почти мольбой, — все будет хорошо. Просто дыши. Сан чувствуют тёплую кожу на своей. Чувствует кончик чужого носа рядом со своим. Чувствует все те слова, что повисают в воздухе, и все те действия, которые раньше они бы боялись совершить. Он чувствует близость, с которой раньше никогда не был знаком. И все это становится очередным грузом на его плечах, что готов похоронить его заживо. Но потом он ощущает Сонхва. Трение носами, смутно похожее на то, как любила делать его мама. Руки, не находящие себе места на худых плечах и талии, но сжимающие так осторожно и так крепко, словно они не отпустят никогда. Его слова имеют смысл и несут в себе посыл, смысл которого — что он рядом. Сан вспоминает ощущение этой тёплой кожи под своими холодными ладонями, вспоминает те звёзды, к которым тянулся и не мог достать, понимая, что звёздная россыпь на его шее свела их, а то, к чему он стремился, было долгий месяц рядом с ним и носило имя Пак Сонхва. Именно тогда Сан понимает, какого это — любить всей душой и сердцем, принадлежащим рыцарю в золотых доспехах. Сан почти целует его. Фантомно ощущает прикосновение чужих губ к своим, как боль, испытываемую несколько минут назад. Больше всего ему хочется поцеловать Пака и не расставаться больше никогда: если нужно, то он останется в столице, пройдёт обучение у лучших мастеров и научится писать, чтобы отправить письмо Уёну с текстом, что он нашёл своё место в жизни и оно рядом с одним рыцарем из Ланниспорта. Но Сноу отстраняется. Они не одни и не могут себе этого позволить: на полу, плача без остановки, все ещё сидит Джейкоб, а звон в собственной голове так и не отступает. Вместо этого младший крепче обнимает Сонхва, зарывается носом в чужую красивую шею и едва шевеля губами говорит «прости». Он хочет сказать «люблю тебя», но эта фраза предназначена не для этого места и не для этих людей вокруг. Он скажет это, когда получит столько поцелуев, сколько считает нужным, и когда чужое тело и душа станут такими же знакомыми, как тропинки Зимнего городка. — Можно ещё воды? — спрашивает он, прерывая объятия. Старший кивает и тут же льёт ещё немного, наблюдая за тем, как он умывается. Легче не становится: в ушах все ещё настойчивый непрекращающийся звон, а сознание помутнено. Давно Сан не плакал так сильно — совсем забыл, какого это. Напряжённый взгляд Сонхва остаётся незамеченным. Когда он понимает, что младший в относительном порядке, какой только может быть, — трёт уставшие глаза, протирает холодной водой покрасневшие щеки, тяжело дышит. А голова сейчас будто и вовсе взорвется ото всех тех мыслей, что безустанно крутятся единым потоком. Смерть. Она всегда была близка ему. В начале она пришла за его мамой. Сан все ещё помнит её, как вчера. Помнит её темные волосы, которые она аккуратно расчёсывал старым гребнем и иногда разрешала маленькому сыну помочь ей в этом. Она была красивой, даже очень. Не такой, как все остальные на Севере: слишком доброй. Каждый раз, когда Сан задавал какой-то глупый вопрос, свойственный любопытному ребёнку, коим он и являлся, она без запинок находила, что ответить. Даже когда он спросил, почему она все ещё не замужем за каким-то королем или лордом, она посмеялась и потрепала его по голове так, будто это был вполне обычный простой вопрос, из серии «почему идет снег?» — Потому что между королевством и тобой, я всегда выберу тебя, — ответила ему тогда мама, заправляя его непослушные пряди за ухо, — всегда выбирай то, чего хочет твоё сердце, Сан. Даже без короля, ты все ещё мой маленький принц. Он тогда посмеялся и принял гордую величественную позу, заявляя, что с этих пор обращаться к нему нужно только так. Мама называла его так до последнего дня, пока её глаза не стали кристально белыми, отражая только пустоту серого дня. В начале она просто кашляла, но уверяла, что с ней все хорошо — нужно идти работать, чтобы мальчику было что есть. Когда уже не было сил встать с кровати, работать пошёл Сан. И как бы она не уговаривала его не возвращаться домой, чтобы не подхватить заразу, как бы не говорила, что происходящее — норма и скоро станет лучше, он не слушал её. Еле как наскребал несчастные пару монет и покупал то, что мог, а то, что нет — воровал, хоть ему это не нравилось. Пока в один из таких дней мама не замолчала навсегда. С тех пор у него не осталось никого. Пришёл Уён. У него тоже не было ровным счётом ничего, когда идеальная семья развалилась на глазах и зачахла, как цветок на морозе. Им пришлось выживать вместе, делить напополам не только горе, но и куски хлеба. Радости было немного, но она хоть существовала и грела душу даже в самые холодные ночи. А потом Сан уехал. Покинув Ров Кейлин, он не знал нормального сна. Не было возможности, если быть честным, а когда она появлялась, то заснуть не удавалось. Его преследовано один и тот же кошмар, справится с которым не удавалось. Было невозможно. Каждый раз, закрывая глаза, он видел лицо того, чья жизнь оборвалась по его вине. Точнее то, что осталось него. Камень в его руке становится все тяжелее, казался неподъёмным, как небо над головой. А кровь, которую невозможно было стереть, заполоняла собой все и топила его, засасывала, как болото. Сноу кричал, но из горла не исходило ничего, кроме предсмертных хрипов. И никто не мог ему помочь — даже он сам. Сан понемногу начинал ненавидеть того, в кого он превращался. Он такой же, как и остальные. Как Макс, убивший ни в чем не повинного ребёнка, как разбойники на дороге, угрожавшие им, как наемники, свергавшие королей. Он одновременно был всеми и никем. Так кто же он? Взгляд начинает прояснятся, а ещё не пролитые слёзы высохли в глазах, когда парень обнаруживает Сонхва, сидящего на коленях перед Джейкобом. Он что-то шепотом спрашивает ему на ухо, видимо не желая нагружать беспокойством Сана лишний раз, а затем получает скромный кивок в ответ. — Так куда ты дальше? — уже громче решает узнать Пак. Джейкоб спешно делает несколько глотков воды из фляги и вытирает рот. — Не знаю, — пожимает плечами тот, подтверждая свои слова, — думал вернуться домой в Штормовые земли, но… — Они будут искать там в первую очередь, — заканчивает за него старший. Сан не сильно понимает, о ком именно они говорят, но, похоже, неповиновение Джейкоба будет стоить ему жизни. Даже мешок золота не обеспечит молчание, а хранить тайну может лишь мертвец. — Не думал о Севере? — внезапно, даже для самого себя, предлагает Сан и тут же ловит два заинтересованных взгляда на себе. — Есть много необжитых территорий и маленьких деревушек, о которых никто не знает. Займёшь непримечательный дом и не будешь часто показываться на людях. — А что, звучит довольно хорошо, — соглашается с ним Сонхва. — Я бывал там. Приезжих мало, даже наемники не найдут. — Не уверен, что мне там место, — звучит неуверенно, но не безнадежно, как могло показаться, — к тому же слишком холодно. Я превращусь в ледышку. — Я не превратился, значит и ты переживешь, — подбадривает Пак, хлопая по плечу, — или Дорн тебе больше по душе? — Терпеть его не могу, — на лице Джейкоба читается неподдельное недовольство и гримаса ужаса, от одного только упоминания, — и твоего дружка оттуда тоже. Жарко, везде песок, скорпионы со змеями, ещё и Джуён переодически мелькает — настоящий кошмар. Врагу не пожелаю такого счастья. Сонхва заливается смехом: вот тот рыцарь, которого он знал и любил. — Тогда точно Север. — Но с другой стороны… Штормовые земли огромны и я знаю их, как никто другой. Всё-таки я жил там долго, ещё до того, как король Роберт уехал править столицей. И тут до Сана доходит. Штормовые земли — родина его отца. Семейный очаг дома Баратеон. Судьба в очередной раз шутит, сводя его с тему людьми, которых он не ожидал увидеть в своей жизни. — Решать тебе, но я бы посоветовал задуматься о Севере. Когда ты уезжаешь? — Сегодня вечером. Я должен был встретится с Кевином, а потом столкнулся с вами. — О, — озадаченно выдаёт Пак, — так мы словили тебя перед самым отъездом? — Лучше уж вы, чем кто-то другой. Черт, я ног не чувствую. Сонхва хихикает и помогает другу подняться, держа крепко за руку. Джейкоб испытывает трудности первые несколько секунд, но затем приходит в строй и отряхивает штаны от налипшей пыли, будто бы говоря этим жестом «я теперь в порядке». В голове щёлкает что-то и у Сана появляется немного глупая, но отчаянная идея. — Джейкоб, я могу попросить об услуге? — интересуется Сноу, надеясь, что ему не откажут так сразу — они ведь, если быть честным, не приходятся друг другу никем. — Смотря какой. — Если ты все-таки решишься поехать на Север… найди в Зимнем городке лавку пекаря. Там работает парень по имени Уён. В глазах Сонхва проскакивает четкое осознание того, о чем будет просьба. Сан скучает по нему сильней, чем только можно представить. — Передай ему, что со мной все хорошо и я скоро буду дома. — Хорошо, я постараюсь. — А ещё попробуй его выпечку, — переводит тему Сноу. — Пальчики оближешь, просто нечто. — И это я тоже запомню, — улыбается парень, явно уже не чувствующий себя так удручённо, как раньше. — Спасибо за помощь и советы, я приму их к сведению. — Мы же друзья, ты помнишь, — добродушно улыбается в ответ Сонхва, — помочь другу никогда не тяжело. — Извините, что видели меня в таком состоянии. Это явно не то, что… Входная дверь распахивается и с хлопком закрывается. Все трое замирают на месте, не зная, какого нежданного гостя им предстоит увидеть, пока в дверном проеме не появляется чёрная кучерявая макушка в таких же золотых доспехах, как у Сонхва. — Кевин? — удивляется Пак, не ожидавший увидеть своего товарища. — Сонхва? Какого черта? — из уст Кевина данные вопросы звучат слишком недоверчиво, словно он не верит своим глазам. — Уже вернулся? — Как видишь, — разводит руками в стороны рыцарь. Кевин все ещё выглядит настороженным, но спустя несколько секунд взгляд его смягчается и он бросается к другу, некрепко обнимая его. — Ты меня задушишь сейчас. — Мы не виделись три месяца почти, помолчи, — беззлобно шикает на него парень, но сильней цепляется руками за широкие плечи, явно образованный таким стечением обстоятельств. Сонхва ухмыляется, довольный как кот, ставивший что-то с прилавка рыбной лавки. Их специальный отряд не был очень большим, как могло показаться на первый взгляд, и сплочённым тоже. Это была работа, их прямая обязанность, что не включала в себя становиться ближе, нежели им положено. Знания имён друг друга уже было бы достаточно. Но некоторые из них не были согласны с такой позицией. Сонхва наконец-то обрел друзей — первым стал Джейкоб. Потом пришёл Кевин и разбавил их скоромную и тихую идиллию своей неугомонностью. С Санёном они были знакомы с первого дня в отряде, но смогли найти общий язык только спустя несколько месяцев — и тот стал их негласным старшим братом, на которого можно положиться и который выручит из любой передряги, в которую их затащил Кевин. Они вместе совершали обходы, тренировались на мечах, ведь Джонхан при поединке никогда их не жалел, делили вместе не только трапезы, но и драгоценный сон. Этого было достаточно для того, чтобы не чувствовать себя самым одиноким в чужом городе. В груди тёплым бархатом оседает воспоминание о том, как после очередного спарринга с капитаном, раздосадованные и с несколькими синяками на теле, Кевин потащил их в таверну. Все, конечно, вначале воспротивилось абсурдному предложению, но ему никогда нельзя было отказать, поэтому через добрый час эль лился рекой в их кружки, а музыка звучала так громко, что было уже все равно, как завтра утром они будут оправдываться перед старшим по званию. Оправдываться им, кстати, не пришлось: Джонхан нашёл четверых спящих в казармах во время запланированного обхода и, не задумываясь, окатил их холодной водой, запустив ведро следом. Позже он их отчитал, не дав сказать и слова, упомянув неприемлемое для гвардейцев поражение на тренировочном бое, и в наказание переставил график смен. Дежурили они потом две недели без отдыха, три раза в день, пока остальные хихикали и называли их неудачниками. Ну и пусть. Зато в тот вечер Сонхва был счастлив, что рядом с ним находятся такие верные друзья, ради которых голову на отсечение отдашь. И в его памяти все ещё свеж образ спящего Кевина, который пускал слюни, закинувшего ногу через Джейкоба, пока тот даже не мог пошевелиться под весом друга. Хорошие воспоминания стоили тех унижений, через которые им пришлось пройти. Пусть они больше не живут в казармах и ему больше не доведётся видеть их всех вместе, спящими на полу или еле как умещающихся на твёрдой койке, ведь теперь у каждого есть свой дом, Пак всегда будет скучать по этому. Счастье стоит минувшей боли. И счастье Сонхва, к сожалению, слишком скоротечно. Джейкоб уезжает. Пак, не слишком верующий, готов прямо сейчас отправиться в Великую септу, лишь бы помолиться пред Семерыми на коленях за благополучие друга. Сейчас он как никогда понимает Сана, покинувшего неприветливый, но родной дом. Сонхва обещал ему безопасность, но как он может говорить что-то такое, когда спасая одного, потерял другого? Да и спасение ли это? Когда в том холодном сарае, где он рассказал Сноу о его истинном происхождении и цели своего визита, Сан спросил — «а вы беда, сир Пак?» И как бы сильно Сонхва хотелось сказать «нет», он соврёт. Но может быть, не все так плохо. Даже самые болезненные расставания приводят к новым знакомствам, которые меняют жизнь к лучшему. В такое хочется верить. — Так ты… — интересуется Кевин, но тут же цепляется взглядом непримечательную фигуру, стоящую позади, — о, даже вы. Твой друг? — Да, это Сан. — Видимо, вы очень близки, раз он тут, с тобой и Джейкобом, — подмечает парень, но в его голосе нет ни капли злобы или настороженности. Кевин выглядит хорошим парнем и преданным другом. Может быть, именно поэтому, он не сомневается в Сонхва и самом Сане — полное доверие к человеку, давно ставшему родным, и его выбору. — На самом деле, мы уже уходим. Не хотим отвлекать вас двоих. — Вы… знаете? Сонхва безмолвно кивает, подтверждая чужие догадки. За многие годы они все научились понимать друг друга без слов и часто это играло на руку, особенно в ситуациях, что рассчитаны на предельную осторожность. — Будь осторожен, — предупреждает Кевин. — И поступай так, как считаешь нужным. — Ты же знаешь, я всегда… — Пак собирается что-то ответить, но его тут же перебивают. — Нет, не всегда. Слушай своё сердце, Сонхва. Оно никогда не подведёт. Совсем не зная Кевина, — ни кто он, ни откуда, — Сан проникается к нему уважением. Он определено понимает, о чем говорит, и знает, на чем нужно акцентировать внимание. Таких людей, на самом деле, буквально единицы и все они на вес золота — Кевин стоит сотни, хотя бы потому, что он чуткий и рассудительный. Да, не всего его действия были показательными и умными, но абсолютно каждое его слово несёт глубокий смысл, словно он способен прочитать любого, как открытую книгу, и сказать, что нужно делать. Уён тоже так умеет. Они бы точно сдружились. Но Уён сейчас за сотни часов дороги отсюда, в лавке пекаря, или таскает мешки с мукой, в то время как Кевин, рыцарь Золотых плащей, прямо напротив него. Им никогда не доведётся встретиться, да и не факт, что Сана будет возможность увидеть его или Джейкоба вновь. — Нам правда пора, — эти слова, исходящие из уст Сонхва, звучат немного грустно, и именно смена интонаций и сопутствующих эмоций вырывает Сана из собственных раздумий. — Я рад был с вами увидеться, жаль что при таких обстоятельствах. — Разве ты не вернулся, потому что закончил своё поручение? — брови Джейкоба поднимаются в изумлении, не веря услышанному. — Я думал, что ты опять заступишь на постоянную службу. — Не сейчас. У меня ещё остались дела, а что потом — не знаю. Как велит Король. — И мне все-таки интересно, что же такое важное тебе поручили, что ты уехал, ни с кем не попрощавшись, — Кевин точно обеспокоен этим, хоть и не подаёт виду: не каждый день твой друг и товарищ по отряду пропадает, а на любой вопрос о его местонахождении капитан отвечает «не ваше дело». — В другой раз расскажу, — обещает старший, а затем кладёт ладони на чужие плечи, образуя между ними не большой круг, — и надеюсь вам обоим. Да хранят тебя Семеро, Джейкоб, куда бы ты не направился. — Север, на самом деле, уже звучит более заманчиво, чем ранее, — улыбается он, положив свою руку поверх чужой. — Мы ещё обязательно увидимся, обещаю. От меня так просто не избавиться. — Верю-верю, — поддакивает ему Пак. Он рад видеть в чужих глазах былую радость и озорство, а также каплю надежды, которую каждый из них будет хранить в своём сердце до конца дней. Пока они верят — не все ещё потеряно. — И Джуёна тоже позову, когда свидимся. — Только не его! — устало и обречённо вздыхает Кевин, будто проносясь через самые плохие воспоминания за одно мгновение, полное боли, страданий и чертового Джуёна. — Я не переживу очередную порцию его тупых шуток. Он закошмарит любого до смерти. — Ну что ты, у него бывают смешные, — пытается переубедить его Джейкоб, хотя, как выяснилось ранее, симпатии к дорнийскому наёмнику он не питаем. — Расскажи хоть одну. — Ладно, ты прав. У него все отстойные. — Так и передам ему, что вы от них в восторге, — Сонхва не может упустить шанса позлорадствовать над ними. Правда, не все его друзья любят Джуёна, потому что они крутятся в разных социальных слоях, никак друг с другом не связанных, да и сам он бывает порой слишком непредсказуемым. Не все могут это выдержать, — Пак не вправе осуждать их за это, ведь Джуён не их друг, а его, — но сам он припоминает, как порядком выпившие Кевин с Джейкобом хрюкали и чуть ли не по полу катались с его остроумных историй, пока Санён, кажется, проходил все этапы личностного кризиса и был раздосадован тем, что он вообще родился. — Если мы ещё раз увидимся, я готов даже его потерпеть, — честно признаётся Кевин, пытаясь сохранить позитивный настрой, как только возможно. — Остаётся только верить в лучшее. Но я рад, что у меня есть такие друзья. Я буду по вам скучать. — И я по тебе, Джейкоб, — Сонхва крепко обнимает его, так, как делал это всегда. Однако сейчас все по-другому, пусть и не хочется признавать: эти объятия вовсе не от радости, пусть и несут в себе её частичку. Они служат знаком долгой разлуки, через которую придётся пройти, при этом сохранив надежду в светлое будущее. — Береги себя. Раз у Богов такие серьёзные планы на Сана и Сонхва, то могут ли они хоть раз сжалиться над Джейкобом? Если Сану придётся ещё немного пострадать, чтобы эти трое вновь увиделись, то он готов вытерпеть любое наказание. При взгляде на Джейкоба, Сноу ощущает тёплую грусть, что застилает его грудь и сжимает сердце. Он не плохой человек — просто мир поступил плохо с ним, хорошим. Мир всегда поступает несправедливо по отношению к тем, кто этого не заслужил. Но это не делает их плохими людьми. Это делает их самыми сильными. Теми, кто переживает не только зиму, но и крах былых традиций, и возродит вновь все давно забытое старое. Если Хонджун и Соён нагрянут в Вестерос со своими драконами, то Джейкоб обязательно будет тем, кто выживет. — Вы себя тоже, — со всей добротой отвечает парень, осматривая своих друзей в последний раз, — и его сбереги, Сонхва. Сан не сразу понимает, что речь идёт о нем, пока не ловит чужие взгляды на себе. Однако они не такие, к каким он привык: не безжалостные и полные злобы. Понимающие. Словно они на равных. Приятное чувство. — Я надеюсь что ты понял, о чем я тебе говорил, — напоминает ему о сказанном ранее Кевин, будто в тех простых и понятных словах находилась истина, очень важная и неоспоримая. — Не всегда приказ должен быть исполнен. — Я запомню это, — в его голосе уже нельзя проследить былой энтузиазм и, видимо, осознание происходящего по-настоящему ударило в голову. — До встречи, Джейкоб. — До встречи, Хва. Прощание всегда дается тяжело. Без слез, тихое и спокойное, словно они вновь увидятся завтра, как было до этого. Не так, будто это в последний раз. Иногда, люди приходят в нашу жизнь чтобы показать нам, что не является любовью. Но Джейкоб пришел в этот мир не за этим: он показал, что такое дружба. Он дал понять Сонхва, какого это — иметь не только сестру, но и брата. Пусть за каждым расставанием следует встреча, которая изменит жизнь к лучшему, Сонхва это не нужно. Но, возможно, это уже произошло. Джейкоб покинул его, чтобы пришёл Сан. Он потерял друга, чтобы узнать, какого это — любить. Вот бы можно было сохранить обоих, не потеряв ничего. А так не бывает. Поэтому Сонхва крепко цепляется за руку Сана, следуя по лабиринту улиц, через которые они уже ходили. Он не хочет отпускать его никогда больше, лишь бы Сноу остался, лишь бы рыцарь смог его защитить. За свою жизнь Пак принёс две клятвы: служить Королеве и никогда не делать больно Сану. И если первая была священна, то вторую он не мог нарушить из собственных соображений, из принципов, на которых строилась вся его личность. Иногда для любви требуется больше мужества, чем для войны. И когда война уже на пороге, Сонхва понимает, что она не так страшна как та, что живет внутри него последние месяца. А, может быть, он ещё ничего не знает о настоящей войне.

༒༒༒

С каждым шагом, который приближал их к Красному замку, расположенному на краю столицы над самым морем, Сана не покидает чувство собственной ничтожности. Наоборот, оно лишь разрасталась виноградными лозами, заполняло собой весь воздух и не давало подумать ни о чем ином. Замки не всегда были красивы. Так, например, Винтерфелл был сер и скучен, всегда холоден, даже несмотря на то, что был построен на горячих источниках. Родовой дом Старков одним свои видом ведал многовековую историю сражений, осад и побед, принадлежащую их предкам. Именно благодаря им Север никогда не склонит колено и останется вольным королевством с вольными людьми. Однако, Винтерфелл был заурядным. Сану не довелось на своём веку повидать много крепостей и судить он не может, но Ров Кейлин, если говорить начистоту, не многим отличался от замка Старков. Сноу не знал, как обстоят дела с архитектурой у других благородных домов, подобно Талли или Арренам, но был почему-то уверен, что ничего кардинально отличающегося там не было. Всё-таки, основная цель любого крупного сооружения — нести оборону и возможность пережить осаду, даже если она будет длиться годы. Это было практичной, но не запоминающейся чертой. Но Красный замок не подходил ни под одно возможное описание, и будь Сан известным бардом, он не смог бы подобрать подходящих слов, чтобы описать этот венец архитектуры. Дворец был величественный и грандиозный, представляющий собой отдельный город в городе. Башни из красного кирпича отбрасывали длинные тени полуденного солнца, а высокие своды стремились к небесам, подобно драконам, что когда-то жили там при прошлых королях. Теми, кто основал столицу и заложил фундамент замка, были Таргариены, ныне изгнанные с этих земель за Узкое море. Но это не мешало пор каждом взгляде вспоминать о многовековых правителях, изменивших своей кровью ход истории навсегда. Таргариены всегда были ближе к богам, нежели к обычным людям. Таков их принцип и их наследие, сохранившееся до наших времён. Но кроме того, что Красный замок был невероятным, важным оставалось то, сколько много всего он пережил на своей истории. Расцвет и крах благородного дома, свадьбы и похороны, восстание, погубившее некогда могучих драконов — дворец переживет и самого Сана. Тут держали оборону и готовили нападения, эти стены слышали первые крики новорожденных и последние от умирающих, однако ничего из сказанного ранее не шло ни в какое сравнение с тем, что находилось дальше, в глубине широких залов и хитросплетении нескончаемых лестниц. Железный трон, выкованный в пламени могучего дракона из сотен мечей побеждённых врагов. На нём восседает верховный правитель, Король Андалов и Первых Людей, Лорд Семи Королевств и Защитник Государства, чья власть — неоспорима даже пред богами. За Железный трон сражались и убивали, тихо, плетя интриги за спинами ничего не знавших, и жестоко, мечом в спину, без капли сожалений. Многие мечтали заполучить его, почувствовать хоть каплю того величия, что дает не только титул, но и нахождение на нём. Почувствовать, какого это — быть объектом поколения, тем, кого все вынуждены открыто любить и тихо ненавидеть. На нем восседал отец Сана, Роберт Баратеон. Но ему самому не будет дано даже коснуться Железного трона. Сан так близок к величию, неся в себе кровь от крови короля, но все ещё ничтожно мал по сравнению со всем миром, выступившем войной против мальчика-бастарда с Севера. Может быть, в другой вселенной, при других обстоятельствах, он был бы уже не у ворот, а там, далеко впереди. А рядом не было бы Сонхва. Тогда зачем ему такой мир, котором нет его? У главных ворот их встречают двое стражников, неприветливые на первый взгляд. Сан знавал таких: зачастую они были прайдохами, ненавидели работу в любом её проявлении, но были вынуждены заниматься хоть чем-то, чтобы жить. На Севере такие обычно проводили весь вечер в таверне или борделе, спуская все, что заработали за день, и вновь по кругу. Как таких людей могли нанять охранять королевский замок, если при первой же возможности они бы просиживали штаны где-то не здесь, пока враг стремительно пробивал первую линию обороны? Даже если первое впечатление обманчиво, Сноу не горит желанием доверять им. Лишь бы поскорей оказаться внутри и забыть эти пустые противные лица, которые он не вспомнит уже через час. Стражники переговариваются между собой, занятые беседой. Тот, что постарше и повыше, с тёмными волосами и густыми бровями, вероятно, рассказал какую-то шутку, вызвав смех второго, рыжего. Они наконец-то отрываются от своего занятия, как только слышат чужие шаги слишком близко, и недовольно оценивают потревоживших их размеренность своим визитом. — Кто такие и что вам надо? — грубо и глубоко звучит голос темноволосого. — Сир Пак и его друг, — совершенно спокойно отвечает Сонхва, как подобает настоящему рыцарю: с чувством и расстановкой, соблюдая все нормы приличия и манеры, коим его учили с детства. — О, — стражник помладше оживляется после сказанного, будто наконец-то понимает, кто перед ним стоит в двух шагах поодаль, — неужели сам сир Пак пожаловал?! Если бы от сарказма и язвительности можно было бы задохнуться, Сан бы упал оземь и не встал больше никогда. Не часто встречались такие люди, полные желчи и безжалостности, для которых резкие слова, редко не хуже ножей, не больше чем игрушки. Зачастую это обуславливалось социальным положением, чему никто не мог противостоять: деньги — свобода, выкованная из золота. А свобода часто становилась властью и вседозволенностью в руках неправильных людей. Плохое отношение людей всегда шло с Саном рука об руку, будь он помладше или юношей. Когда мама была жива, все относились к нему терпимей, пусть он и слышал нелестные слова в её и свой адрес, и не раз. Но пока она была рядом, ему было все равно — она обладала невероятным даром забывать обо всем, что происходит вокруг, и видеть луч надежды даже в самые темные дни. А таких было много. После того, как её не стало, окружающие почему-то решили, что они имеют право говорить без страха, хотя страха в них не было ни капли — лишь остатки совести, которая не давала им говорить громко. Даже если те слова были обидными и жестокими, а их пренебрежение и высокомерие непоколебимы, все из сказанного было правдой. Он — бастард. Ребёнок ошибки, быть которой не должно было быть, ведь человек, по натуре своей, пытается избегать их, но совершает лишь новые. Он — сирота. У него за спиной ничего, кроме желания выжить, переодически сменяющегося апатией и бесполезностью собственного существования, а из близких, ещё не покинувших его, лишь такой же мальчик-сирота. Для людей это не семья, но для них двоих — самая крепкая. А когда люди молчали, Сан сам начал повторять их слова в голове. Ошибка. Один. Никому не нужный. Возможно, он нужен кому-то. Уёну, который, наверняка, сейчас убирается за прилавком или таскает мешки с мукой. Сонхва. Прекрасному рыцарю, иногда со слишком тяжёлыми мыслями, но легким сердцем, которое тяжело не полюбить. А должен ли он вообще быть кому-то нужен, кроме как самому себе? Что, если бы весь мир зависел лишь от одного него, то был бы он счастлив? Свобода. Вседозволенность. Сноу бы попросту превратился в тех, кого боялся все эти годы, чьи удары получал ботинком по худым ногам, и чьи слова неосознанно запоминал, никогда не хотев этого. Колесо совершает ещё один оборот. — Зачем явился? — Вы уверены, что задаете правильный вопрос? — уже немного устало и без былого энтузиазма, но все ещё сохраняя холодную маску, решает продолжать Сонхва. — Все гости обязаны доложить о цели своего визита, — небрежно и неаккуратно кидает охранник, совсем не беспокоясь о том, кто перед ним, — а потом мы уже решим, правильные вопросы ли мы задаём. — Я не гость, а рыцарь Золотых плащей, если забыли, и несу службу нашему Королю также, как и вы. Данная фраза привлекает их внимание и они оба расплываются в акульих улыбках, будто только и ожидали подобного ответа. Теперь они не простые лентяи, несущую вахту, они, в собственном представлении, — хищники, хотя за городскими стенами их бы прибил первый разбойник в поисках парочки монет. — Разве? — не веря переспрашивает темноволосой, будто бы сомневается в чужих слова. — А я думал ты просто трахаешь Королеву. Никакой службы. В венах вскипает недовольство. Несправедливо и противно, что столь мерзкое и провокационное утверждение говорит никто иной, как городской стражник, не представляющий из себя ничего ценного. Какое право они имеют говорить о таком? Будь Сан хоть кем-то, он бы заставил их тут же извиниться за сказанное перед Сонхва: негоже выслушивать оскорбления от шавок, не державших в руках нормально меч. Но это бессмысленно — ведь переубедить в неправоте Сноу попытается не их, а себя самого. Ведь это не злоба. Сана сжирает ревность. Впервые подобное чувство возникло в Сане, когда Сонхва упомянул о Суджин, принцессе и младшей сестре Ёсана. То, с какой нежностью и трепетом он говорил о ней, заставило сердце Сноу непроизвольно заболеть, а кулаки сжаться. Тогда произошёл тот укол, из-за которого тревожные мысли распространились по его венам, застряв в голове, кажется, навечно. А сейчас, слушая спорное утверждение, явно носившее оскорбительный характер, становится понятно, что о Сонхва неизвестно ровным счётом ничего. Была ли у него возлюбленная? Ждал ли его кто-то тут, в столице, или дома, в далёком Ланниспорте? Или же сказанное этими недоумками — чистая правда? Влюбившись в душу человека, в терзания его чистого разума, Сан совершено не знал, что же заставляло чужое сердце трепетать, подобно крыльям бабочки, или что бы зажгло его неуправляемыми пламенем. Они уже не незнакомцы, но так мало знают друг о друге — достаточно, чтобы знать где целовать, но все ещё не хватает, чтобы рассказать о чем-то по-настоящему важном. Мир, несправедливый в каждом своём мгновении, вновь проверяет их на прочность. И что же Сан будет делать, если все не так однозначно, а сказанное окажется правдой? Его не должны волновать подобные глупости, но сердце не успокоить — ожидает того, что скажет Сонхва. И пусть он захочет поверить каждому его слову, которое скажет что все — выдумки, наверняка не сможет, как бы не хотелось. Даже не потому что сомневается в нем, скорее в самом себе. Но чужая реакция разбивает все ожидания вдребезги, бьет неожиданно своей опрометчивостью, и тогда Сан вспоминает, какого это — когда Сонхва зол. Пак не думает ни одной лишней секунды: хватает чужое плечо, сжимая цепкую хватку на нем, а другой рукой быстро и умело приставляет меч к шее стражника. От него веет злобой и раздражением, и становится даже не по себе видеть всегда холодного и рассудительного рыцаря в моменте его гнева. Страх — вот что внушает Сонхва, сильней прижимая лезвие, готовый перерезать глотку в любую секунду. — Я мог бы вырезать твой поганый язык и бросить его у твоих ног, — злобно шипит он, встряхивая напуганного солдата в своих руках, — или мне лучше потащить тебя за волосы под трибунал, за оскорбление не только достоинства Королевы, но и действующего Короля? Знаешь, какова кара за клевету? Стражник отрицательно машет головой, не в силах вымолвить и слова, боясь сделать лишний вдох. Это распаляет Пака ещё сильней, как сухие дрова, подкинутые в только разгоревшийся костёр. — Тогда чего открываешь пасть? — с пренебрежением спрашивает старший, словно не может понять человеческой глупости, присущей многим. — Суд не будет так снисходителен и научит нести ответственность за свои слова. Может, отрезать язык — это слишком мало для такого червяка как ты. Сан видел такого Сонхва лишь единожды. Тогда, только пережившие небольшую, но жёсткую битву, что закончилась их тяжелой победой, он тоже был настолько зол. Когда Юнхо, прибывший издалека, рассказал о своём короле, Драконьем принце, глаза Пака запылали той же ненавистью и яростью, что и сейчас. Он чуть ли не набросился на Юнхо, готовый прикончить его на месте, но остановился, потому что Сан попросил. Вот в чем отличие: в тот день Сонхва был осторожен, ибо старался защитить Сана от злых умыслов других. Сейчас, когда угрозы ему никакой нет, рыцарь показал себя настоящего, как бы не было больно это принимать. Сонхва был рыцарем. Гордым воином, идущим под золотым флагом, в чьих жилах нет ни капли королевской крови, но он — лев, взращённый такими же, как он сам. Преданный и верный, непреклонный пред честью и гордостью не только своей, но и царской семьи, чья основная цель — защищать своих хозяев. Это не то чувство, с которым он родился, но то, что воспитали в нем многочисленные дни тренировок и слова великих людей, которые говорили, что правильно, а что — нет. И те слова в его голове до сих пор твердят, что он обязан делать. Ведь долг священен, а он не так силён, чтобы предстать перед божественным судом. Но этих сил хватит, чтобы защитить своего Короля и Королеву, пока Север помнит, а зима близко. Он будет с ними до самого конца, даже если он наступит уже завтра или через многие годы. Сонхва — рыцарь, но, увы, не из сказок. Да и Сан не прекрасная принцесса в беде. Они, такие похожие, но совершенно разные, всегда сталкиваются и расходятся, как бушующие волны в океане, держатся друг за друга и воют друг с другом, ведь мир не так прост. Счастливого конца тут не будет, а даже если судьба сжалиться над ними, то заслужили ли они его? Заслужили ли они хоть что-то, кроме той боли и страданий, что они пережили и что им придётся ещё вытерпеть? — Есть что сказать? — Сонхва все также угрожает мечом, ожидая чужого ответа, который явно не будет внятно озвучен. — Отпусти его, — наконец-то отмирает второй, направляя клинок на рыцаря. Стойка довольно слабая, неопытная даже, и по сравнению с уверенными движениями рыцаря, выглядит вовсе смехотворно. Будто мышь угрожает волку — в данном случае даже льву. Руки нерешительно дрожат, а меч будто весит десятки килограмм, ведь острие переодически опускается ниже и ниже. Однако сдаваться никто не собирается, хоть и четко понятно, кто выйдет из положения в выигрышном положении, а кто встретится лицом с пылью. — Или что? Убьёшь меня? — Ты угрожаешь стражнику Красного замка, — напоминает мужчина, перехватывая эфес орудия крепче двумя руками. — Мне плевать, — грубо отвечает Сонхва, выплывая всю желчь и яд, скопившиеся внутри от одного нахождения рядом с такими личностями, — тебя ожидает та же учесть, что и его, если ты не опустишь меч. Солдат немного сомневается, точно уж готовый сдаться, но что-то в нем загорается вновь, подобно маленькой искре, и он было собираемся по-настоящему дать отпор, как грубый голос Пака прерывает его: — Понял с первого раза или показать наглядно? На чужой шее остаётся красная царапина, а алые капли крови появляются на коже, стекая вниз тонкими струйками. Порез неглубокий, не смертельный вовсе, но довольно эффектный — теперь видно, что рыцарь не шутит. Такое положение дел пугает до чертиков и вселяет незнакомый до этого животный страх, ведь, видимо, Сан действительно никогда не знал настоящего Сонхва до этого дня. Убить защищаясь и убить за честь — совершенно разные вещи, имеющие место на противоположных концах диапазона справедливости. Однако, как бы не было разумно, ни одно плохое качество не сможет перекрыть все хорошие, даже будь оно весомей, а они — больше, нежели уже есть. Ведь такова человеческая натура — совершать ошибки, чтобы учиться на них, а потом игнорировать их вовсе. Не вижу зла — значит его нет. Поэтому Сан предпочитает игнорировать разгоряченный острый взгляд и такое же острое лезвие, сверкающее в лучах дневного солнца. Ничего не стало хуже — просто расширился собственный маленький мир вокруг одного конкретного человека, до этого никого не подпускавшего к себе так близко. Он просто знает больше, чем вчера, но все ещё меньше, чем завтра. Стражник молча опускает меч, уже не в силах сопротивляться: от былого воодушевления не осталось ни следа, и Сану интересно, падут ли когда-то его внутренние устои также стремительно, под натиском стального взора, как и чувство вседозволенности у этих двоих. Посмотрит ли Сонхва на него так однажды, как на врага и на помеху, что усложняет жизнь? А может, этот взгляд уже мелькает иногда, но Сноу все ещё не научился его замечать, продолжая игнорировать очевидное? — Если ещё раз посмеешь открыть рот, то подумай лишний раз о том, что ты говоришь, — Сонхва медлит несколько секунд, но наконец-то убирает меч, быстрыми и искусными движениями пряча его в ножны, — и если я ещё раз услышу что-то подобное, то убью тебя на месте, а твои глаза скормлю дворовым собакам. Он отпихивает от себя стражника, толкая слишком сильно, и тот падает наземь, не в силах удержать равновесие. Тот выглядит растерянным и слишком напуганным, чтобы вымолвить хоть слово, поэтому глазами ищет помощи у своего товарища, также испытывающего страх перед таким жестоким рыцарем. — Тебя это тоже касается, — обращается к нему Пак, — никогда не повторяйте этого и, возможно, проживете на один день больше, чем должны были. А теперь, нам пора. Не услышав возражений, Сонхва лишь кивает в сторону ворот, говоря Сану следовать за ним. Под наблюдением двух пар глаз, чьи хозяева застыли на месте, даже не дыша, они пересекают порог и продолжают своё движение вглубь. Ноги стремительно пересекают территорию замка и вот, спустя несколько минут, величественные двери предстают пред ними, готовые распахнуться в любой момент. Многие мысли, слишком тяжёлые и непонятные, терзают Сана и наполняют его разум тревогой. Выцепить хоть одну стоящую не представляется возможным и он похож на утопающего, который пытается ухватить глоток воздуха, погруженный почти полностью под воду. Слишком непривычно и странно, ничего вокруг не внушает доверия, а чувство безопасности покидает с каждым новым шагом, словно он по собственному желанию направляется в пасть голодного хищника. — Это правда? — слова покидают его рот быстрее, чем он успевает осмыслить их. Глаза расширяются в испуге, представляя перед глазами образы гневного рыцаря, меч которого сверкает над его головой, готовый нанести удар. — Извини, я… — Не переживай, — прерывает его мысли Сонхва, отмахиваясь, — они даже не думают о том, какие глупости говорят. — То есть то, что они сказали — ложь? —Абсолютная, — уверяет его Пак, кивая головой, — даже оскорбительно подумать о таком. — Почему? — удивлённо спрашивает Сан, пока его брови взмывают вверх. — И с чего они вообще так говорили с тобой? Сонхва уже не выглядит таким раздражённым, коим он был с десяток минут назад, словно вовсе ничего не произошло. Немного уклончиво, но привычно, отвечает на вопросы, спокойно говорит, внушая уважение своей рассудительностью, да и ничем не отличается от того Сонхва, которого Сан знает и любит. — Некоторые люди не хотят видеть дальше того, что решили сами. — О чем ты? — Эти ребята… они решили для себя, что я — легкая добыча. Всегда спокоен и учтив, а над таким и поглумиться можно. — Но это неправильно, — восклицает Сан, не понимания, почему Пак терпит такое назальное отношение к себе, — ты же выше их по званию! Они не имеют права так говорить. — Людям, на самом деле, плевать на то, что они могут говорить, а что нет. Если человек не дает сдачи, то издеваться над ним можно долгие годы. Лучшая защита для них — нападение. — Разве они не понимают, кто ты? — А кто я? — интересуется Сонхва, будто сам этот вопрос в своей сущности — никчёмная глупость. — Обычный рыцарь, член Золотых плащей, такой же, как они, просто ближе к королевской семье. Им необязательно знать больше. И в этом их ошибка и мое преимущество. — Что? — Никогда не показывай ненужным людям то, что сыграет тебе на руку. Необязательно раскрывать весь свой потенциал другим, главное — что ты сам знаешь, чего стоишь. Остальное уже мелочи. — О, — чужие слова заседают в голове, прокручиваются из раза раз надоедливой мелодией, и, возможно, Сноу мог бы понять их в полной мере, но не сейчас. — Я искренне восхищаюсь Королевой-регентом. Даже не потому что служу ей. Она — очень сильная и волевая личность, достойная уважения. Ей слишком многое пришлось пережить за последние несколько лет, но она смогла сохранить ясность ума и рассудительность. В ней сходятся все те качества, что я уважаю в людях. И оскорблять её я не позволю никому, даже если мне придётся пожертвовать своим преимуществом. Такая открытость и честность поражает до глубины души: не часто можно увидеть, чтобы обычный рыцарь был так привязан и без капли лицемерия и наигранности восхвалял своих владык. Сонхва не лжёт, — а даже если и да, то довольно умело, — и Сан на несколько мгновений проникается сочувствием неизвестной судьбе властительницы, но раз, по словам Пака, она стала сильней, нежели была прежде, это пугает. Её сила устрашает, хотя они даже не успели познакомиться. Какова эта женщина на самом деле? Кто же она, гордая львица, не утратившая былого величия? — Это… хорошо, я полагаю, — самая глупая и скудная фраза за все их последние диалоги, но Сонхва, кажется, не обращает на это внимания. — Раз ты так говоришь, то поверю тебе на слово. — Не смею лгать про королевскую семью, — немного ухмыляется Пак, — они все — нечто, если быть честным. Я не знаю, что собой представляют правители других домов, но уверен, что им далеко до них. — Правда так хороши? — подтрунивает Сноу, желая разбавить былую напряжённую обстановку. — Один лучше другого, — признаётся старший, нисколько не стесняясь сказанного ранее, — Ёсан перенял у своих родителей только самое лучшее: он умён, учтив и сообразителен. В нём есть жесткий стержень и внутренняя искра, прямо как… Сонхва умалчивает «у тебя». Сан понимает это без слов. Они с Ёсаном — одногодки, сыновья одного человека, но с совершенно разными судьбами: в обоих течет королевская кровь, но пока один рос в золотых покоях и учился манерам, другому приходилось защищаться от хулиганов и выживать. Это не делает его лучше или хуже, — сравнение недопустимо вовсе — но их различие настораживает и забавляет одновременно. Как же все могло сложиться именно так? Что люди от одного отца не знают друг друга, а правда у каждого из них своя. Пусть Сонхва упоминал, что они уж слишком похожи по характерам, младший не может согласиться с этим без раздумий — в конце концов, он все ещё не познакомился с Ёсаном, да такой возможности не выпадет. Он, честно, не понимает, зачем они направляются в королевский замок, но вопрос не задаёт — раз идут, значит надо. Не сильно верится, что они могут хоть в чем-то сойтись во мнениях, ведь у одного на умения вычурные слова, поклоны и тяжесть короны на голове, а у другого непокидающее чувство тревоги, кровавые сны и фамильный кинжал не его дома в дорожной сумке. Ни капли схожести. — Суджин вся в мать: такая же леди с белокурыми волосами, вылитая копия. Красивая, изысканная и просто очаровательная. Она будет прекрасной женой. — О, сир Пак, вас потянуло на блондинок? — шутит Сан, прикрывая ладонью рот и пытаясь сдержать смешок. — Извольте, — легко отвечает на нападки Сонхва и замечает мешающую чужую чёрную прядь, заправляя её за ухо, — предпочитаю темненьких. Щеки Сана наливаются румянцем. Кто же знал, что однажды какой-то рыцарь заставит его скулы печь, а кончики ушей краснеть из-за лёгкого ненавязчивого флирта. В него невозможно не влюбиться. — А Ёнхун? — Сан решает сменить повисшую в воздухе атмосферу на что-то более простое, потому что ощущение уязвимости перед старшим его всё-таки немного, но пугает. — Мне кажется, он станет хорошим полководцем. Он любит военное искусство и оружие, иногда даже заставляет меня сражаться с ним. — И часто ты проигрываешь? — Если честно — постоянно, — тихо смеётся Пак, — он слишком умён для своих лет! — Верю-верю, — успокаивает его Сан, подхватывая чужую мимолетную радость. Непривычно, что эти дети могут вызывать в нем столько радости, будто сам он не рыцарь, а друг семьи, который очень любит их просто так. Хотелось бы, чтобы ярлыков не существовало вовсе. Чтобы не было титулов и званий, не было фамилий и принадлежностей, а были просто имена. Просто люди. И даже если бы мир погрузился в хаос, разрушив себя и отстроив вновь, если бы он заполонил земли океаном и погрузил великие замки под воду, то они бы остались Сонхва и Саном, проведя все оставшиеся время вместе и разделив между собой последний вздох. Смерть может стать лучшим шансом для жизни, а жизнь полна любви. Но так или иначе, они бы были вместе. Больше ничего не имеет значения. Даже когда двери замка безмолвно распахиваются перед ними, приглашая внутрь, Сана это вовсе не волнует. Если пройденная ими дорога — цена, чтобы обрести мимолетное счастье, то он не поскупится. Всё, что действительно важно в жизни, стоит дорого. И он готов сражаться за Сонхва.