невидимая нить

— Господин Дилюк, к вам пришел капитан Кэйя, — негромко произносит слуга, заходя в спальню. — Скажи, чтобы проваливал прочь, — шипит Дилюк, хотя в глубине души думает немного иначе. — Господин, но он настоятельно просит- — Нет! — рявкает Дилюк и почти сразу шипит, ощущая, как его бок пронзает резкая острая боль. — Хорошо, — отвечает слуга и тот же час скрывается за дверьми. Дилюк неровно выдыхает, сидя на краю кровати, глядя на собственный вдоль и поперек перебинтованный торс. На левом боку уже образовалось кровавое пятно — пора менять повязку. Все это — последствия очередного подвига провозглашенного полуночного героя: Дилюк совсем не ожидал, что монстров в этот раз будет так много, к тому же они еще и засаду устроили. Все случилось так внезапно, что он даже не успел среагировать — чертовы монстры становятся умнее. Дилюк цокает языком, вспоминая события прошлой ночи: он был буквально на волосок от гибели, и этот факт сейчас его немного пугает, пускай он и привык думать, что заслуживает смерти. Из коридора доносятся быстрые шаги и беспокойные мольбы прислуги остановиться. Дилюк уже знает, что сейчас произойдет: ровно в следующее мгновение дверь в его комнату открывается и в нее почти по-хозяйски заходит Кэйа, а следом за ним залетает прислуга. — Господин, я говорил капитану, что вы сейчас не в состоянии для встречи, но он был слишком настойчив. Дилюк лишь устало выдыхает и несильно кивает, мол можете уходить, ничего страшного, я со всем разберусь. Дилюк ведь привык разбираться со всем — в одиночку. Не впервой. Вскоре они остаются один на один. Дилюку даже не хочется смотреть на Кэйю. Дилюку хочется прямо сейчас отсюда испариться, исчезнуть подобно утреннему туману, ночной росе и больше никогда не появляться с ним рядом. Но из раза в раз приходится. — Что ты тут забыл? — спрашивает чуть грубее, чем следовало бы, он у Кэйи, и этот вопрос застывает в комнате ледяным инеем, покрывающим все вокруг. — Пришел узнать, как ты, — отвечает совсем неиронично Кэйа безо всяких колких улыбок, без едких подтекстов и искрометных взглядов. Такой Кэйа Дилюка выводит из себя больше всего. — Чувствовал себя чудесно, пока ты сюда не приперся, — почти плюется словами Дилюк, глядя на Кэйю исподлобья. Тот сейчас взглядом изучает обнаженный и перебинтованный торс Дилюка, скользит вдоль ребер, где застыл кровавый след, по груди, которую очерчивают глубокие царапины, по плечам, усыпанным гематомами. Дилюку так сильно хочется скрыться от этого его взгляда: накинуть рубашку, задернуть все шторы, прогнать прочь. Но у него никогда не получалось спрятаться от проницательности Кэйи: ни в детстве, ни сейчас. Он всегда понимал его с полуслова, подхватывал его мысли и мечты. Ныне все это кажется далеким сном, который Дилюк безуспешно пытается оставить в прошлом. — Ты не забыл, что если бы не я, то от тебя бы сейчас остался только ледяной труп, — произносит он беззлобно, но так холодно, что у Дилюка по спине невольно пробегаются мурашки. Он несильно хмурится. — Или память отшибло, пока тебя все эти монстры избивали? Дилюку сейчас хочется послать Кэйю к черту, но знает, что это не поможет, потому что посылал его туда уже сотни тысяч раз — ни разу не получилось. Может, просто у него это никогда не получалось сделать искренне. — Я бы справился и сам. — Заметно, — хмыкает Кэйа, окидывая Дилюка своим пронзительным взглядом, а после смотрит из окна на залитую вечерним солнцем винокурню. Дилюк прекрасно знает, что не одолел бы всех сам, но он скорее язык себе отрежет, чем поблагодарит Кэйю, потому что так покажет, что все еще заботится, все еще помнит, все еще верит. Ему нельзя быть слабым, а Кэйа, как бы это ни было иронично, — его главная слабость. Первый зимний снег, радостные улыбки, теплые ладони. Дилюк глядит на свои израненные ладони — лишь бы не на Кэйю. В комнате повисает какая-то недосказанность, которая между ними существует уже долгое время, но никто из них прежде еще не осмеливался нарушить эту чертову оглушающую тишину, из-за которой между ними образовалась огромная непреодолимая пропасть. Дилюк невольно вспоминает прошлую ночь и тот самый момент, когда он уже был готов принять свою долю. Именно тогда появился Кэйа, подобно ангелу-хранителю. Воспоминания размыты и нечетки, но кое-что все же глубоко отпечаталось секундными отрывками в его сознании: обеспокоенный взгляд, тихое «держись, только не умирай», глаза, в которых застыли крошечными льдинками-звездочками слезы. Дилюку от этих кратких воспоминаний на душе почему-то одновременно становится так тепло и до невозможного печально, что он прикрывает веки и неровно выдыхает. Он не знает, как бороться с этими чувствами, которые каждый раз заставляют его задыхаться. Что они вдвоем делают не так? — Ты хоть знаешь, каково это каждый день думать, что я вижу тебя в последний раз? — первым прерывает тишину Кэйя, и его вопрос бьет Дилюка больнее любых ударов. — А ты не думай, — отрезает он в ответ и отворачивается лишь бы не видеть лица Кэйи, лишь не пересекаться с ним взглядом, лишь бы не слышать его непривычно дрожащий голос. — Хватит строить из себя героя, — произносит строго Кэйя, — или ты просто хочешь подохнуть, как наш отец?! — Отвали! Он не твой отец! — вскрикивает Дилюк, наконец-то вставая с кровати. Боль в тот же миг сковывает все тело, но он не подает виду. — Хватит делать вид, что ты обо мне заботишься! Кэйа хочет что-то сказать в ответ, но лишь хмурится, а после поджимает губы в немой досаде. По его лицу можно понять — действительно заботится, потому что под глазами синяки от того, что не спал всю ночь и думал, а губы искусаны в кровь от беспокойства. И это так невыносимо больно — видеть, как он страдает. Но Дилюк делает Кэйе больно словами лишь затем, чтобы не приходилось причинять боль своими поступками. Кэйа заслуживает лучшего, чем Дилюк, и они вдвоем это прекрасно знают, но никак не могут отпустить. Кэйа лишь медленно приближается к Дилюку — от него веет теплом, к нему хочется льнуть и обнять, но нельзя. Между ними — жалкие сантиметры расстояния, но на деле целые бескрайние бездны. Дилюк может ощутить его дыхание на своей обнаженной коже, может заметить небольшую родинку на щеке, расположение которой знает наизусть, как карту звездного неба, даже может его коснуться. Касается первым Кэйя: делает это осторожно, почти невесомо, чтобы не навредить, скользя кончиками пальцев вдоль скулы Дилюка. Тот лишь и может, что затаить дыхание, а вместе с ним и все свои проклятые чувства. Он хватается за руку Кэйи и даже не знает, хочет ли его остановить или наоборот — заставить продолжать. — Я тебя так чертовски сильно люблю, Дилюк, я бы ради тебя умер, — шепчет Кэйа, и это выходит надрывнее, чем любой крик. Дилюк чувствует как на его собственных веках застывают слезы. — А ты просто притворяешься, что меня не существует. Они — лоб ко лбу, дыхание на коже, неосуществимые мечты на двоих и сломанные сердца. Они так близко-близко, и Дилюку так невыносимо сильно хочется сократить расстояние между ними, разрушить все недосказанности, вновь проложить мосты, снова верить. Верить в детские мечты, верить в невозможные обещания, верить в радостные улыбки. Но ничего не может быть, как было прежде, потому что они вдвоем наделали слишком много неисправимых ошибок. — Ты такой жестокий, Дилюк, — произносит почти беззвучно Кэйя. Губы Дилюка еще чуть-чуть и окажутся на губах Кэйи, и это сводит с ума, потому что они вдвоем почти поддаются своему желанию. Дилюк ощущает жар Кэйи на своих губах, и в тот же миг ломается, потому что знает, что не может себе позволить эту мгновенную слабость, ведь за ней последуют другие. Дыхание Кэйи не ледяное, оно — летний теплый ветер, свежий морской бриз. Все его существо — одно сплошное счастье, скрытое под толстым слоем льда и снега. Дилюку хочется его растопить, но вспоминает все свои обещания, клятвы и мольбы, и лишь отворачивается, чувствуя как рука Кэйи медленно спускается по его шее, а после и вовсе — ничего не чувствует, словно бы все его нервные окончания сгорели, и он стал одним сплошным сгустком тьмы. Кэйа ожидаемо отстраняется и быстро уходит из комнаты, исчезает, словно призрак, словно сон, который на утро растворяется горьковатым привкусом печали. У Дилюка что-то ноет в груди, и это не раны или гематомы — это что-то намного более ранимое, что-то столь хрупкое и нежное, что его осколки разрезают Дилюку плоть изнутри. Он чувствует, как по его щекам бегут слезы впервые с момента смерти отца, а в сердце медленно образуется зияющая пустота. Так Дилюк спасает Кэйю, убивая себя собственными руками.