A rabbit ran over my grave

– Вам не кажется, что это как-то… агрессивно? – Ничуть! И зато привлекает внимание и запоминается на ура! Уильям неуверенно потоптался перед зеркалом в общем коридоре. Повернулся так и эдак, оглядывая себя со всех сторон. Результатом вчерашних швейных подвигов Уилсона стали пришитые к плечам пиджака острые завитушки, похожие на звериные когти. Смотрелось действительно эффектно и мистически, Уильям ни у кого не видел похожего дизайна. Помимо этого, Хиггсбери успел еще и изукрасить костюм тонкими вертикальными полосками – не слишком ровно, но со сцены должно быть незаметно. Всё вкупе это помогало прикрыть простоту и поношенность костюма и создавало в достаточной мере цельный образ. Он также, опять подскочив ни свет, ни заря, притащил выброшенный кем-то платяной шкаф темного дерева, всё утро гремел молотком и пилой на заднем дворе, но к обеду смог представить Уиллу свое творение. Теперь у них был шкаф для фокуса с поменой мест – высокий, необычной треугольной формы и с потайной дверцей сзади, сделать потайной которую помогла шторка, одолженная с окна комнаты. Не бог весть, какой реквизит, но зато их собственный. Сам Хиггсбери снова был в своей рубашке и красном жилете, которому он тоже не постеснялся добавить вертикальных полос, и теперь, стоя вместе перед зеркалом, они даже выглядели так, будто так всё и задумывалось. Уильям чувствовал себя странно – всё шло очень гладко, словно они занимаются выступлениями уже не первый год. Словно в этом их жизнь – репетиции, совместное создание реквизита и костюмов, придумывание новых фокусов – Уилсон без остановки тарахтел, рассуждая о том, что с помощью науки мог бы обеспечить им настоящее исчезновение прямо на сцене, да и левитацию с телекинезом – вообще, любую мистическую чушь, которую так обожает простой зритель. А уж на что способно электричество – дух захватывает… Прервав этот поток умственных изысканий, Уилл поцеловал его. Когда они снова оказались в своей комнате, просто наклонился и аккуратно прижался к уголку губ. Как еще донести, что он не считает произошедшее вчера чем-то плохим, он не придумал, но Уилсон, кажется, понял. Притих надолго, укладывая реквизит в чемодан, тихонько что-то бормоча под нос. А когда они наконец вышли на улицу – воровато огляделся и сорвал с ближайшего куста две алые розы, обколов пальцы. Одна нашла свое место в петлице уиллова пиджака, а вторую Уилсон, недолго думая, пихнул себе в волосы – на его жилете цветок закрепить оказалось нечем. Зато в жестких спутанных волосах роза держалась крепко, и Хиггсбери хмыкнул немного смущенно: – Теперь отлично видно, что мы работаем в паре. Заодно и шарму себе придали, как считаешь? – Считаю, что вы отлично потрудились над нашими образами, – искренне отозвался Уилл. По ним сразу видно, что они… вместе. Что бы это «вместе» ни значило. Но осознавать это было приятно до легкой внутренней дрожи. Из-за ограниченности в средствах добираться до места пришлось пешком, и хотя прохожие и провожали их удивленными, а порой и откровенно насмешливыми взглядами, сейчас это было необидно. Переносить подобное испытание не в одиночестве оказалось гораздо проще, и Уильям тихо улыбался, шагая с Хиггсбери в ногу. *** Обещанный частный вечер – всего лишь вечеринка в крошечном, каких сотни, баре, гости на которой пожелали развлечь себя представлением, но не хотели платить за зрелище хоть сколько-то много, а потому выбрали его – Уильяма Картера, согласного дать представление за любое вознаграждение. Здесь, во всяком случае, было довольно чисто. Не слишком темно, но света и не в избытке – в самый раз, чтобы скрыть все огрехи. Никакой сцены или хотя бы помоста, правда, не оказалось, только огороженный угол, украшенный пыльными и изрядно изъеденными молью портьерами. Что ж, не самая плохая сцена для первого раза. Он помнит о простецкой, хоть и сомнительной магии своих пальцев, и хочет в нее верить, когда начинает с карточных фокусов и отточенным движением раздвигает карты веером в ладони. – Перед вами четыре валета, четыре друга. Если желаете, можете своей рукой пометить эти четыре карты с краповой стороны. Так вы сможете убедиться, что я не обману вас. Какой-то мужчина, от которого разит пивом, оставляет некрасивый росчерк на всех валетах сразу, и Уилл с грустью думает о том, что эту колоду использовать снова теперь нельзя. Он делит остальные карты на две стопки и кладет их на стол перед собой. Зрителям должно быть хорошо видно. – Однажды эти друзья решили ограбить магазин. Одобрительные смешки. Да уж, этой публике близки истории про бандитов. Четыре карты отправляются в левую стопку. – Но кто-то сдал наших друзей, и вот уже полиция спешит в магазин. И тогда они решают укрыться, пересидеть шумиху в подвале. Ропот на этот раз неодобрительный. Ох уж эта полиция, никакого от нее покоя. Уилл перекладывает эти четыре карты в стопку справа, стараясь двигать руками как можно более эффектно. – Однако стражи правопорядка замечают побег, и устремляются в погоню. И что же они находят в подвале? Две тройки, дама и туз. Уилл месяц тренировался, чтобы идеально незаметно прятать их за валетами. А четыре друга-преступника волшебным образом обнаруживаются в левой стопке, и нетрезвая публика ликует, что ограбление удалось на славу, а полиция осталась с носом. Уильям тихонько вздыхает и лучезарно улыбается в зал. На этой так называемой сцене по вечерам дрянной оркестр дрянно играет джаз, чтобы неразборчивая публика могла вливать в себя дрянное пойло с намеком на красивую жизнь и возвышенность. Он же – пришел показать им нечто, помогающее выйти за рамки обыденной жизни. И чувствовал себя последним дураком, распинаясь перед теми, кто дальше своего носа видеть не желает. Однако же, все великие начинали с низов. И он продолжает. Настает черед классики и звездный час кролика. Его черная шерсть смотрится даже уместно в этом полуподвальном помещении, белый выглядел бы слишком празднично. А здесь, где при взгляде в зал Уилл видит только расплывающиеся очертания лиц в полутьме, потому что образа ради снял очки перед тем, как войти в бар. Здесь черный кролик смотрит на публику своими черными глазами, когда Уильям запускает руку за потайную мембрану и достает из цилиндра его, смирного и совершенно неговорящего. Даже немного жалко – такой был бы фурор. Хиггсбери держится неожиданно хорошо, шлет в зал улыбки, раскланивается вместе с Уиллом, убедительно изображает восторг при каждом удачном фокусе и держит действительно ровно – и шляпу и деревянный ящичек, в крышку которого прячется кролик. Уилл не может сдержать судорожного вздоха, когда замечает, что потайное дно слегка отходит от крышки, должно быть, выпал гвоздь… Но Уилсон замечает тоже, вовремя прижимает дно рукой, будто бы просто придерживая крышку. И в этом движении на пару секунд касается подушечками пальцев ладони Уилла, кидает быстрый успокаивающий взгляд – я рядом, я не позволю тебе провалиться. И уже в следующий миг демонстрирует зрителям пустое дно ящика и его стенки – никакого обмана, господа и дамы, чистая магия! И пропадает за импровизированной кулисой, оставив Уильяма показывать нехитрый фокус с бесконечным количеством ярких шелковых платков из рукава – чтобы господа и дамы могли отвлечься, посмеяться и расслабиться. Чтобы не ожидали после этого действительно хорошего фокуса. Хиггсбери вновь появляется на сцене под громыхание неровно прибитых колесиков, с некоторой натугой выкатывает треугольный ящик под удивленный вздох толпы. Такого они не ожидали, это точно. На Уилсоне теперь другой костюм, и выглядит это тем более эффектно, что никто не ожидал, что он так быстро переоденется. И что простой черный фрак так сильно изменит его образ. Он купил фрак на рынке, потратив половину вырученных от продажи той книги денег, но оно того стоило. Идеально посевший по его коренастой фигуре, выгодно оттеняющий бледную кожу и никуда не девшиеся тени под глазами. Уилсон выглядел теперь не третьесортным ассистентом, а настоящим шоуменом с роковой алой розой в волосах, выразительно обвел публику глазами и поднял руки в воздух, очень быстро добившись идеальной тишины. – Вы, верно, удивлены, ведь ваш покорный слуга – всего лишь смиренный ассистент, чья участь – подносить маэстро цилиндр, да вычищать клетку с кроликом, и он не должен выходить на авансцену, задвигая истинного иллюзиониста за спину. Голос его звучал уверенно, и при этих словах он действительно одним ловким движением оттеснил Уилла назад. Это была его, Хиггсбери, задумка, и теперь он блестяще с ней справлялся, Уилл даже не ожидал, что получится настолько убедительно. – Но должен вам признаться, господа и дамы, что я всегда отчаянно завидовал ему и мечтал занять его место – главное место! Место знаменитого фокусника! В его руках просторный черный плащ с капюшоном, Хиггсбери действительно позаботился о реквизите. Капюшон такой глубокий, что полностью скрывает его лицо. – И сегодня, на ваших глазах! Я наконец осуществлю свою мечту! Уиллу кажется, что зрителей за это время стало раза в два больше – он видит поблескивающие в полутьме глаза, не может разобрать толком лиц, но уверен, что все они смотрят на него, и смотрят очень внимательно. Под их жадными взглядами ему становится неуютно, и Уилсон снова замечает это, незаметно ласково поглаживает его руки, пока связывает их веревкой за спиной. Успевает шепнуть: «Ничего не бойся, пока я с тобой», и двери шкафа со скрипом смыкаются, оставляя Уилла в темноте. Стягивая с запястий веревку, не затянутую на узел, он слышит, как Хиггсбери приглушенно хвалится, что занял место великого мага, медленно обходя ящик по кругу, слышит, как заинтересованно переговаривается толпа в зале. Напутствие Уилсона никуда не делось, оно горит теплым огоньком глубоко в сердце, но несмотря на это, затылок Уильяма стягивает холод, сбегает крупными противными мурашками вниз по позвонкам, и когда дверцы шкафа открываются – плененный фокусник выглядит действительно напуганным своей судьбой. Уилсон закрывает шкаф, снова идет по кругу, вещая, что через пару минут отнимет у иллюзиониста все его магические способности, заходит за шкаф, и тогда случается то, в успехе чего Уильям сомневался с самого начала. Потайная дверца открывается, он выскакивает наружу, в руках у него оказывается плащ, а через секунду – он уже на нем, а дверца шкафа беззвучно закрывается за Уилсоном, который не замолкал ни на миг, и всё еще рассказывает о своих кознях, и голос его звучит только самую чуточку глуше, чем до этого. До сих пор не веря в успех, не осознавая толком, как у них это получилось, Уилл выходит из-за шкафа, зловеще пригибаясь до роста Уилсона, заканчивает круг. И – момент истины. Злодей – оказался заперт в своем же шкафу, благородный маг – на свободе, откидывает капюшон, отвешивает поклоны. Зрители – ликуют. Кажется, подобная публика не смогла бы так искренне восхититься трюком и не смогла бы издавать такие громкие овации, но всё именно так, и Уильям чувствует, как наползает на лицо самодовольная усмешка, как поднимаются ко лбу брови, как становится глубже собственный голос. – Прошу вас, не стоит так переживать! Мой бедный ассистент не виноват в том, что ему захотелось отведать власть на вкус, – он помогает Уилсону выбраться из ящика, развязывает руки так, будто там действительно сложный узел, а не простая петля. – Он по-прежнему дорог мне, поэтому наказания для него не последует. Это импровизация, Уилл планировал просто откланяться в случае успеха и заготовил извиняющуюся речь для более ожидаемого исхода. Но теперь ему так понравилось жадное внимание публики, понравилось восхищение в нескольких десятках глаз, что он просто не может уйти, и продолжает говорить, лишь бы они и дальше смотрели на него так же неотрывно. – Я бы мог превратить его, скажем, в свинью. В назидание, чтобы впредь не вздумал покушаться на мою магическую силу. Но, знаете что? Пожалуй, лучшим решением будет превратить его в хорошенькую ассистентку, найдем корсетик потуже, юбку покороче, а чулки повыше, что скажешь, приятель? Он толком не понимает, что несет, лишь бы публика продолжала реагировать – аплодировать, смеяться, выкрикивать что-то неразборчивое. Они с Уилсоном теперь стоят рядом, и тот вдруг подхватывает, смеется, в широком жесте разведя руки. – Совершенно не имею ничего против, но это таинство мы, пожалуй, оставим для более узкой публики, – снова взрыв смеха, будто на выступлении лучших комиков. – А для вас мы приготовили нечто особенное. Нечто, чего не показывал еще ни один фокусник прежде. Уилл часто моргает, выпадая из своей эйфории успеха. Они больше ничего не планировали, что Уилсон говорит такое? – Дамы и господа, думаете, перед вами иллюзионист Уильям Картер? Ошибаетесь, этот человек – ни кто иной, как Великолепный Максвелл, Повелитель Теней! Толпа ревет почти оглушительно, и как только в такой маленький бар набилось столько народу?.. Уильям покрывается мурашками весь – с головы до ног. Что еще за Максвелл? Откуда он вообще это взял? Хиггсбери поворачивается к нему, незаметно подмигивает. «Доверься мне». «Позволь сделать для тебя больше». Уилл готов позволить, он удивленно распахивает глаза, когда в руках у Уилсона оказывается книга – та самая, с большой красной буквой «М» на обложке, которая должна была сейчас украшать пыльную коллекцию какого-то букиниста. – Это не просто книга, как вы могли подумать, господа и дамы, – Уилсон раскрывает ее на середине, проходится по краю отведенного им участка пола, показывая публике пустые страницы. – Это самая настоящая Книга Теней. И прямо сейчас Великолепный Максвелл продемонстрирует, как мир Теней подчиняется одному лишь движению его рук! Звенящая тишина. Уильяму кажется, что он на широкой сцене перед необозримо огромным залом, и все взгляды устремлены на него. Свет софитов режет глаза, не дает разглядеть лица, они будто смазаны в одно целое. Никто не дышит. Все ждут обещанного чуда. А он не представляет, что должен делать. Они с Уилсоном встречаются взглядами. Хиггсбери улыбается, в его черных глазах уверенность, какое-то детское нетерпение, и, Уильяму кажется, там приязнь. Поддержка. «Просто сделай это». Поднимается рука с длинными музыкальными пальцами, за которыми Уилсон следит внимательно, почти что с восторгом. Опускается резко, короткие ногти скребут кромкой по сухим страницам, рука уходит вбок, и за ней тянется – Уилл не может поверить своим глазам. Темная, длинная, расходящаяся в воздухе как тонкое тесто или как краска по влажной бумаге. Через нее видно на просвет, она тянется за его пальцами и исчезает, стоит ему пораженно замешкаться. «Еще». Зритель требует – еще. И Уильям выполняет негласное требование. Повторяет взмах рукой – тень тянется теперь дольше, повторяет изгибы, что он выводит в воздухе. Он видит сквозь нее Уилсона – черты его лица слегка дрожат, будто вот-вот потекут, изменятся. Уилсон держит перед собой книгу и вытягивает ее ближе к Уильяму – еще! В ход идут обе руки, вырвавшаяся со страниц тень на этот раз больше, гуще по цвету и объемнее. Она тяжелая, Уилл держит обеими руками. Думать о том, что он делает, и как у него это выходит, некогда – резкий рывок вниз, сгусток тени тянет теперь его за руки, заставляя пригнуться к полу, упасть на одно колено. Вокруг по-прежнему тихо, будто никаких зрителей никогда не существовало. И Уильяма берет злость. С какой стати какая-то тень, чье существование ничем не доказано, с какой стати она смеет им командовать? Им, как сказал Уилсон – Повелителем Теней. На лицо снова сама собой ползет ухмылка, Уилл поднимается на ноги, выдирает одну руку из тени и сжимает ее поверх – та наощупь ледяная и упругая, она бьется под ладонью, но он просто снимает ее со второй руки и заталкивает обратно, прихлопнув по желтоватым страницам – отдохни пока, поучись манерам. – Хотите увидеть больше? Да? Да? Тогда приходите на следующее представление Великолепного Максвелла! – он самодовольным жестом отбрасывает волосы со лба и встречает оглушительные овации всем своим существом, широко раскинув руки. А потом Хиггсбери захлопывает книгу.