A rabbit ran over my grave

Хиггсбери захлопывает книгу, этот звук отдается в голове эхом, и Уильям приходит в себя уже на улице, когда прохладный ночной воздух врывается в легкие и немного проветривает голову. Какой-то усатый мужчина снова и снова повторяет, что устроит ему головокружительную карьеру, особенно, если он придумает с этими тенями что-то поинтереснее, пихает в руки свою визитку, пихает деньги, Уилл опускает на них взгляд – втрое больше, чем было обещано. Голова слегка кружится, и он позволяет Хиггсбери распрощаться с мужчиной, позволяет приобнять себя и увести по темным улицам прочь. Мелькает мысль, что с таким гонораром они могли бы позволить себе взять машину, но идти вот так, вместе, кажется идеей более привлекательной. Усталость наваливается на Уильяма, давит на виски, но он заставляет себя сосредоточиться и попытаться проанализировать то, что произошло. – Мистер Хиггсбери, вы понимаете, что это было? Что это за тени такие? Они ведь были… живые, кажется. И откуда у вас эта книга, разве вы ее не продали? – Продал, – отвечает только на последний вопрос. – Но обнаружил ее среди вещей, пока переодевался за сценой. Не знаю, как она туда попала. У Уильяма нет ни единой причины не верить этим словам, но он отмечает, как голос Уилсона стал более резким, каким-то напряженным, и как крепко он сжал пальцы на его предплечье, продолжая упорно вести… разве им не в другую сторону? – Знаешь, я в первый раз встречаю такого доброго и наивного человека, – произносит вдруг Уилсон тихо, снова изменившись в голосе. – И я очень хочу позаботиться о тебе. Я позабочусь о том, чтобы у тебя никогда больше не было трудностей с жильем, и деньги перестали иметь для тебя хоть какое-то значение. – Так ведь не бывает. Уильям останавливается, вглядывается в его лицо, щуря глаза, осознав внезапно, что он так и остался без очков после выступления. Уилсон замечает, выуживает откуда-то очки и, аккуратно посадив их ему на нос, ласково проводит пальцами по щеке. – Бывает, мой милый, милый крольчонок. Кто-то ведь не может поверить в то, что из шляпы можно и вправду достать кролика. Скажи, ты бы хотел оказаться там, где никто тебя не обидит? Не оскорбит, не потребует платы? Уилл чувствует, как к щекам приливает кровь. Говорить сейчас о достатке не хочется, особенно потому, что Хиггсбери так и не отпустил его лицо, и подушечки пальцев ненавязчиво и мягко касаются потеплевших скул, век, лба. Но отвечает он прямо: – Отец учил меня не бегать от трудностей. Нужно сделать себя таким человеком, которого не трогают чужие оскорбления, и которому нет труда заплатить за свои нужды, – голос чуть дрогнул. – Но... но звучит это как сказка. Как чудесная сказка, в которой каждый захочет оказаться. На Уилсоне до сих пор этот внушительный черный фрак, а глазах его загораются огоньки, и есть в них что-то жуткое, потустороннее. Уилл вглядывается внимательнее и никак не может понять, что именно его пугает. – Ты сильный человек, и я это уважаю. Но мир всё равно будет тебя сильнее. Будь реалистом, Уилл. Пробиться здесь почти невозможно... А я случайно узнал, что ты болен. Увидел бланк с рекомендациями врача и счета, пока собирал реквизит. И у тебя не хватает денег оплатить их. А такими темпами – накопить ты можешь и не успеть. – Не предлагаете же вы мне бесплатного лечения? Это немыслимо, – щеки вспыхивают жарче прежнего. О своих проблемах с сердцем он не рассказывал даже семье. Уилсон грустно качает головой: – Увы, это не в моих силах. Но я могу увести тебя в такое место, где лечение тебе не понадобится, – он вдруг порывисто зажимает обе его ладони между своих. – Пожалуйста, Уилл. Давай уйдем отсюда. Ты доверяешь мне? Я очень, очень хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы мы были счастливы – вместе. И знаю, как это устроить. Голова продолжает кружиться, мир вокруг слегка плывет, по краям зрения колышутся густые тени, и Уильяму очень трудно сосредоточиться на разговоре. Уилсон просит так искренне, что не верить ему он просто не может. Поверил же, в конце концов, когда повел к себе домой его, безумца с топором. – Ох, но... куда? Всем известно, что никаких чудесных мест не существует. Ведь и кролик оказывается в шляпе не по волшебству, а с помощью двойного дна... Глаза у Хиггсбери сверкают, пальцы сжимаются сильнее, он говорит с жаром: – Ты ведь не можешь знать всего, верно? Мир огромен, Уилл, и в нем правда, правда иногда случаются чудеса. Ты ведь и сам видел, сам, сам творил их! Пожалуйста, просто позволь указать тебе путь! «Позволь ему». В голове странный гул на грани слышимости, будто радиопомехи. Уильям остро чувствует себя снова идущим за говорящим кроликом. Но ведь кролик привел его к Уилсону, а Уилсон оказался не плохим человеком, верно? И стал ему единственным другом. Больше, чем другом. Прямо сейчас он тянется, встав на мыски в попытке сравнять рост, как-то просяще заглядывает в глаза и прижимается к губам, целует, с настойчивым натиском скользит языком в рот, находя там язык Уилла. Холодный. Губы и дыхание у Уилсона почему-то теперь холодные, должно быть он замерз, Уильям не в силах додумать эту мысль, собственное дыхание перехватывает, он может только отвечать, сжимая чужие, тоже ледяные пальцы в своих. И когда Хиггсбери размыкает поцелуй и спрашивает тихо и проникновенно: – Ты мне веришь? – Да, – отвечает сразу же. – Нужно собрать вещи и сказать хозяйке, что мы съезжаем. Ох, но нам не хватит на билеты... И где их чемодан с реквизитом? И шкаф, неужели они оставили его в баре?.. – Билеты нам не понадобятся. Отсюда не так далеко. Помнишь тот дом, где ты меня нашел? Заглянем сперва туда, а потом за вещами, ладно? Глаза Уилсона снова загораются, в них светится торжество, но Уильям этого не замечает. Позволяет вести себя за руку, не замечая ни дороги, ни ночного холода, ни отсутствия света в окнах домов. Фасад всё тот же, всё та же покосившаяся дверь. Всё та же пыльная прихожая и закрытые двери. Слышится тихая джазовая мелодия, только в этот раз она не тоскливая, она вызывает в душе сильнейшее чувство тревоги. Хочется развернуться и бежать отсюда, так далеко, чтобы между Уиллом и этим местом пролегли океаны, чтобы никогда не узнать, откуда именно исходит эта музыка. Он цепляется за Уилсона, как за единственного близкого человека, спрашивает беспомощно: – Всё ведь... всё же будет хорошо? – Конечно будет, милый мой. Обязательно. Просто верь мне, – Хиггсбери говорит убедительно, накрывает ладонь своей, но Уилла всё равно прошибает дрожью через все внутренности. – Нам сюда. Дверь, ведущая в ту комнату на первом этаже, куда в прошлый раз Уилл не вошел. В тот раз кролик тоже вел его именно в нее. Ощущение неотвратимости накрывает с головой. Выходит, что бы он ни делал, как бы ни поступил – всё равно оказался бы здесь. Чтобы не передумать, Уильям ничего не спрашивает, только очень крепко сжимает в своей руке руку Уилсона и быстро шагает за дверь. Комната выглядит самой обычной. Пыльная, нежилая, со сломанной мебелью и покосившимися рамами по стенам. Посередине – столик на трех ножках. На нем – старое радио, оборванный провод торчит тоненькой веточкой. Оно не может играть. Хиггсбери пропускает Уилла вперед, мягко высвободив руку из его. Что-то меняется, ускоряется музыка. Тень, до этого смирно лежащая на полу, поднимается за его спиной, словно живая. Губы прорезает жуткая, совершенно не идущая ему улыбка. – Подойди. Уйти. Убежать. Сесть на первый попавшийся поезд, куда угодно… В музыке слышится неразборчивый шепот. Прерывисто втянув воздух через нос, Уилл подходит. Вглядывается в неуловимо меняющееся лицо. Голос у него дрожит. – Ты ведь... ты не Уилсон, да? На пыльных выцветших обоях – странные рисунки в виде черных зверушек с пустыми белыми глазами. Весь свет, что есть в комнате – от их глаз. Они движутся, подчиняясь ускоряющейся мелодии, со стен переползают на пол, на потолок, стекают оттуда сгустками темноты, но до Уилла не дотягиваются. Голос у человека перед ним почти нежный, хоть и скрежещет, как заевшая пластинка. Он кладет ладони на плечи Уилла, враз став выше. Их лица совсем близко, и Уилл понимает, что не чувствует на своем лице чужого дыхания. – Мальчик-ученый Уилсон П. Хиггсбери, страстно влюбленный в науку... Кролик, заманивающий глупеньких Алис туда, откуда нет выхода... Ты так и не понял? Мы лишь пользовались ими, – чужой палец с силой выводит узоры на щеке Уилла. Это больно, но отстраниться не получается, тело словно стремительно обращается в камень. – В цену любого достаточно хорошего трюка обязательно входит жертва. Ты же знаешь об этом, да, милый мой? В конце-то концов, многого мы не попросим. От тягучей джазовой мелодии не осталось и следа, регтайм бьет по ушам. Уилл почти задыхается, пытается и никак не может отыскать в лице напротив те черты, которые были у Уилсона. Которые успели ему понравиться. Которые приносили чувство защищенности. – Почему именно я? – это единственный вопрос, на который он действительно хочет узнать ответ. – Ты нам нравишься. Те же слова. Те же слова, но лицо, голос, взгляд – всё совершенно иное. Это не Уилсон. Был ли им когда-то? – Трусишь, крольчонок? – вкрадчивый шепот в самое ухо. – Не бойся. Мы тебя не убьем. Возможно, ты даже сможешь быть счастлив. Сможешь… обрести величие. Всё зависит только от тебя, не об этом ли говорил твой отец?.. Давай же. Дотронься до радио. Было ли это существо Уилсоном? Когда тот признавался в симпатии, когда нахваливал его стряпню, когда тесно прижимался во сне? Когда целовал? Уиллу уже всё равно. Он чувствует, как что-то в нем с хрустом ломается, обрушивается под своим весом нечто очень важное, нечто, на чем, возможно, держалась вся его личность до этого момента. И, когда он начинает говорить, голос его крепнет с каждым словом: – Ты прав. И мой отец прав. У меня есть цель. Если для ее достижения мне нужно чудо, даже если оно сомнительное, если оно страшное – пускай. Я готов. Он протягивает руку, медлит последнюю секунду – и прикасается к холодной на ощупь панели радио. Под последний аккорд бешеного регтайма комнату заливает тьма. Будто в одну секунду наступает ночь, страшная, непроглядная. Тьма эта живая, в ней ожидают Они, и Их руки хватают Уилла за запястья и лодыжки, цепко – не вырвешься. Во тьме загораются глаза кого-то, кто был Уилсоном. Странное дело, но в них чувствуется почти что... сожаление. – Вот и всё, крольчонок. Невидимые в темноте пальцы касаются дужек очков и аккуратно снимают их. – Прощай, Уильям Картер. В груди больно. Так больно, что этой боли он почти не замечает. – Здравствуй, Максвелл. Почему бы и нет. Кажется, это имя ему идет. Они лезут к нему в голову, считывая его личность, а хватка на руках и ногах становится куда как более аккуратной. Конечно, вы же не хотите навредить, не так ли? Это не в ваших интересах. На лицо сама собой наползает надменная усмешка, Максвелл с досадой стряхивает с себя Их руки, оправляет лацканы пиджака, цедит сквозь зубы: – Вы еще пожалеете об этом, будьте уверены. Как бы здесь раздобыть хороших сигар? И где, черт возьми, найти Уилсона? У Максвелла есть к нему пара вопросов.