Крылатым можно быть и в темноте

— Я не могу так больше. Македонский кусает пальцы, смотрит из-под густой чёлки, худой, высокий, болезненный. Плачет, радуясь, Слепой не видит. Хлопает скованными у основания крыльями, ободранные перья падают позади, на израненные пятки. Испуган, не может справиться. Слепой хмыкает. — И что сделаешь? Македонского бьёт, колотит, он едва держится на ногах, тварь на сером пепелище, опирается на стену, закусывает губу. Слепой ведь знает, знает, что он сделает. И молчит, не делает попыток остановить. Просто смеётся, как смеялся бы Сфинкс — холодно, расчётливо, читая тебя всего и зная — не сможешь. Македонскому на миг даже кажется, что он ослеп, и перед ним сейчас Сфинкс, тот самый, осуждающий одними лишь глазами. Но глаза, глядящие на него сейчас, бледные, невидящие. — Ты знаешь. Слепой смотрит на перья, их всё больше, сильнее хлопают крылья, скрипит ржавая цепь. Слепой смотрит на Македонского, плачущего, сломавшегося. Слепой делает вид, что ему всё равно.

***

— Я слабый. Плачет Македонский, дрожащий, сидящий на коленях в пустой уборной. Прячет лицо в кровоточащих пальцах. Хлопает крыльями, скрипит ржавой цепью. — Может быть для других. Слепой легко улыбается, гладит по спине, волосам, проходит по больным, хлопающим крыльям, отбрасывает ногой холодные звенья цепи, целует в макушку и позволяет поспать у себя на коленях. Македонский улыбается сквозь сон, впервые спокойный и радостный. волк не приходит и не придёт, пока Слепой будет рядом