Герои и Злодеи

      Розалинда стояла в оранжерее с несколько потерянным видом. Крупные растения вроде пальм и взрослых фикусов выглядели по-прежнему недурно, но большая часть коллекции погибла. Каменный пол устилал слой бурых сухих листьев и мха, и в этой мёртвой органике развелись большие кивсяки и улитки в удивительном обилии. С исчезновением близкой прислуги Розалинда запустила не только хозяйство. Вытянувшаяся и похудевшая, она, иногда отбрасывая с лица спутанные волосы, задумчиво играла с кивсяком, позволяя ему ползать по рукам. Ожидая гостей, она не сочла нужным переодеться, кажется, она уже несколько дней и спала, и бодрствовала в этом шёлковом платье… И сейчас Рэнделл обожал её сильнее, чем когда-либо. Её болезненность всегда нездорово его возбуждала, а теперь, когда она стала так похожа на себя в прошлом… Казалось, всё складывается наилучшим образом: они пережили зиму — самое тяжёлое для неё время, но Рэнделла не отпускала тоскливая тревога, похожая на ту, что он чувствовал при мысли об возможной утрате Грегора, только намного, несоизмеримо более сильная.       Розалинда нашла способ существовать, не питаясь им, и это-то и тревожило. Потеря власти над ней была просто невыносима. Она могла упорхнуть, если бы ей было куда пойти.       Если бы можно было выстроить для неё клетку!..       Нередко он ловил себя на мысли, что, для того чтобы полностью лишить её пути назад, он пошёл бы даже войной на её родню, или прибег бы к каким-то другим способам уничтожения, если бы сама она не демонстрировала категорическое нежелание возвращаться в родные области. О родственниках она отзывалась или скучающим, или презрительным тоном, не показывая ни любви, ни ненависти, ни уж тем более тоски. Это радовало. Это давало возможность наладить в будущем с этими существами более-менее близкие дружеские связи. Всё-таки заводить новых друзей и принимать гостей он любил намного больше, чем вести войну. Именно он озвучил мысль позвать на ужин старшую сестру Розалинды, когда на Пасху они получили от неё приглашения на большой сезонный праздник. И она согласилась прийти.       Рэнделл смахнул с подушек кованых садовых стульев растительный сор, прогнал мокриц и ему пришлось потревожить Эшольцию, которая решила, что скатерть на столик постелили специально для неё, чтобы можно было вытянуться в полный рост, и теперь оглушительно мурчала. Эшольция выросла за полгода такой большой и пушистой, что Рэнделл опасался брать её на руки — бело-коричнево-рыжий окрас обеспечивал обшерчивание одежды любого цвета. Он осторожно ссадил кошку на пол, и она ушла, дёргая хвостом, похожим на роскошное страусовое перо. На скатерти осталась шерсть. Наверное, стоило подготовиться к приёму гостьи лучше, — подумал Рэнделл. Наверное, после майских праздников, следует раздобыть где-то новую нелюбопытную прислугу. Он сам в последние дни так замотался, разрываясь между личными проектами и службой с Сенате, что не заметил, как в отсутствие Симоны, которая брала на себя много обязанностей по организации, хозяйство несколько разладилось. Впрочем, он не унывал. Быстро состряпать ужин было для него делом лёгким и желанным.       — Хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня, — вдруг сказала Розалинда.       — Что угодно, мон амур, — отозвался Рэнделл с нежностью и исподволь шагнул к ней ближе.       Он тонко чувствовал, когда она бывала расстроена, и ему всегда хотелось её обнять, словно одно это действие могло растворить все её горести. Сколько бы раз она ни отталкивала его, говоря, что в объятьях ей душно, будто её поймали, он не мог отделаться от этой привычки, но вот сегодня сдержал себя и просто встал за плечом, едва касаясь щекой её волос с горьким запахом цветущих вишен.       — Тебе тоже понравится эта мысль, — скала Розалинда. — Я хочу, чтобы ты уговорил её пригласить на праздник Грегора.       Рэнделл порывисто обогнул Розалинду, схватил за руки и слегка потряс в сильных чувствах.       — Да ты просто умница! — прошептал он. — Как это я сам не догадался? Парень будет в полном восторге! После такого подарка он будет чувствовать себя обязанным мне ещё больше!       Розалинда улыбнулась.       — Мы с тобой всегда были отличной командой, — сказал Рэнделл, и вдруг она расхохоталась. Нечасто приходилось слышать её смех. Если бы ещё он не был таким горьким!       — Мы с тобой всегда были как два левых сапога из разных пар, — сказала она. — Не в этот раз, — проговорил он, посерьёзнев и сильнее сжал её руки. — Не в этой жизни.       На это она ничего не ответила, только отвернула в сторону лицо.       — Слышишь? Шум крыльев.       За прозрачной дверью оранжереи, ведущей в сад, белый силуэт обрёл плотность, и рука деликатно постучала в мутное стекло. Рэнделл повернул ручку двери.       — Добро пожаловать в мой дом, принцесса, — сказал он.

***

      — О, отбросим церемонии, — Нурания — старшая дочь того княжеского рода, откуда происходила беглянка Розалинда, вошла под своды оранжереи. — Мы с тобой будущая родня, Альберт. Нам ли расшаркиваться да зачитывать титулы?       Несмотря на эти слова, она очень нуждалась, чтобы он пригласил её переступить через порог этой обители. Белтейн ещё не настал, принеся с собой настоящее лето, и любая сида рисковала развоплотиться, пересекая границу.       — О, мои звёзды! — Едва Рэнделл, любезно протянувший ей руку, чтобы перевести через порог, выпустил её, Нурания тут же запнулась о толстый корень, вылезший сквозь щель в каменной плитке. — Не успела прибыть, едва не убилась! — пробормотала она с царственной непосредственностью и скинула с лица широкий капюшон и плащ, который тут же исчез в тенях.       — Здравствуй, сестра, — сказала Розалинда, как всегда при гостях немного флегматичная. — Осторожнее, у нас тут немного не прибрано.       Они взялись за руки.       — Здравствуй, моё солнце, — ответила Нурания, улыбнулась и засветилась от радости.       Несмотря на громадность Розалинды, в последняя время ставшей странно долговязой, Нурания была почти одного роста с ней, такая же стройная, но без худобы. Она была шире в плечах и бёдрах, длинные прямые и тяжёлые волосы цвета свежего мёда спереди падали на плечи и сзади между больших крыльев спускались почти до колен. Глядя на них двоих со стороны, Рэнделл подумал, что сразу догадался бы, что они родные сёстры, если бы не знал этого. Они были словно два предмета из одного набора, совсем непохожие, совершенно автономные, но явно выполненные одной и той же рукой, с тем же довольно прихотливым художественным вкусом. Разные, одинаково красивые… Только одна была счастливой, а другая — нет.       Эта мысль как озарение снизошла ему в голову — мягкое сияние радости и покоя, что окружало Нуранию, оттенило глубоко спрятанное горе Розалинды, как белизна бумаги в совершенно новой книге оттеняет потускневшую белизну той, что была куплена несколько лет назад, и это неприятно поразило Рэнделла. Он ненавидел эту свою беспомощность. Он ненавидел напоминаний о том, что чужие чувства — всё ещё не в его власти, да и никогда не будут в его власти.       Погрузившись в сумрачное неистовство, демон не заметил, как потерял контроль над своим обликом и занял собой едва ли не всю оранжерею.       — О, мои звёзды, — сказала Нурания снова, задрав голову. — Это традиция для знакомства с роднёй? Мне тоже следует сменить обличие? Ты хочешь поединка?

***

      От поединка Рэнделл её отговорил, хотя она была готова соблюсти ради сестры какой угодно древний обычай, и какой угодно древний обычай попрать, если того потребует момент. Казалось, она очень желала мира с Рэнделлом, оттого и согласилась прийти на такую вот неофициальную встречу — без пышности, без свиты и без охраны. С другой стороны, что касалось последнего, охрана была ей не нужна. От умиротворяющей силы, что разливалась вокруг Нурании густой волной, белыми цветами зацвел вечнозелёный самшит в каменных кадках, вновь покрылись листвой и расцвели померанцевые деревья и маленькие деревца граната украсили красные махровые звёзды. Из мха и палых листьев у столика вылезли бесчисленные грибы обыкновенного чесночника и даже стеклянные стены позеленели от водорослей. В магии она была могущественна, в драке — проявила бы себя не хуже любого демона, смекнул Рэнделл. Если бы, конечно, не запнулась бы о собственные ноги.       Нурания, будущая королева сидов, была удивительным образом элегантной и одновременно потрясающе неуклюжей. Своими большими бело-коричневыми крыльями с пёстрыми пятнами, как на перьях сипухи, она едва не смахнула со стола молочник. Она ела, как крестьянка — из приборов орудуя только ложкой и руками, и с аппетитом молотобойца, чем Рэнделла сразу к себе расположила. Все блюда она довольно основательно пробовала по очереди и, возводя к потолку свои чуть прищуренные, в точности, как у сестры, глаза под длинными русыми ресницами, прислушивалась к незнакомым вкусам. Любопытная и жадная до ощущений, как любое существо её рода. Рэнделл подал холодные запечённые на углях овощи — вариацию каталонского эскаливадо, яичный пудинг на пару, которым сильно гордился, пшеничные лепёшки, много разной мясной и сырной нарезки, великолепный пирог с яблоками урожая прошлого года из собственного сада и ванильный крем к нему. Гостье всё понравилось и особенно пирог.       — Вот сливки, — сказала она, доливая в свой чай едва ли не половину объёма чашки из молочника. — Знаете, здесь в деревнях говорят, будто я ворую местных коров. Это, конечно, неправда, но, признаю, у земных коров какое-то особенное молоко. Вкус тех трав, которые могут разрезать руки или отравить, чувствуется в этом молоке, и от этого оно более настоящее.       — Оттого-то мы и ходим по земле людей, — оживлённо проговорил Рэнделл с немного гипнотическим видом подкладывая Нурании в тарелку второй здоровенный ломоть пирога, — что она мало похожа на сон, в отличие от кошмаров ада и иллюзий Вечного Лета.       — Ты прав, — сказала Нурания. — Когда-нибудь я бы хотела родиться человеком… Только в этот раз чтобы одновременно с Герном. Чтобы не разлучаться даже на какие-то пятьдесят-сто лет. Вы слышали, что случилось с ним? — спросила она, и в её взгляде и выражении лица угадывалось доверительное желание поведать нечто сокровенное. Розалинда без явных эмоций покачала головой, а Рэнделл заинтересовался.       — Кажется, — припомнил он, — Грегор — мой штатный волшебник — рассказывал мне об этом случае. Прошлой осенью под самый Хэллоуин Охотник вернулся и в эти леса, и, получается, к тебе, Нурания. Верно?       — Да! — воскликнула она, разведя руками. — Сорок лет он прожил в теле человека, так у него отшибло память. Теперь он… — она умолкла, ища слова, — помнит ещё не всё. Но мы заново обручились. Накануне Бэлтейна он снова станет моим королём, а я — его королевой. После на Майском Собрании все чародеи окрестных земель смогут представиться ему и вновь его увидеть. Именно поэтому было решено, что Собрание в этом году открываем мы. Наверное, будет правильно, ведь мы… многими веками ходим по Стромвальдскому лесу, как у себя дома, хотя и никогда не были сюда приглашены. Герн всегда выступал посредником между людьми, нами, и всеми, кто приходит из других областей.       — Да, — согласился Рэнделл. — С его возвращением мне и тревожнее, и спокойнее. Сама знаешь, чародеи — народ непредсказуемый. Не только такие прелестные создания, как вы, проникают в области обитания людей. Из-за безумных экспериментов здесь полно таких тварей, как я.       — Я немного волнуюсь, — смеясь, призналась Нурания. — Важные церемонии — не мой конёк… Но, теперь всё будет лучше. Хорошо, когда кто-то есть рядом… Знаете, — воскликнула она, вскинувшись и переводя взгляд с Рэнделла на Розалинду, — я так рада, что вы вместе!.. Я имею ввиду… Вы так изменились оба. Наверное, вдвоём вам хорошо. — Она немного сникла под конец, будто устыдилась своей откровенности или заподозрила, что сказала лишнее, и снова засмеялась. — Простите мою неучтивость. Мне сложно сдержать чувства!       — Спасибо, — дипломат Рэнделл слегка поклонился, прижимая руку к сердцу. — Должен сказать, что видеть тебя, дорогая сестра, для меня — одно удовольствие. Розалинда звякнула чашкой о блюдце.       — Пока не забыл! — встрепенулся Рэнделл. — Послушай Нурания, будет ли на вечере в честь Собрания чародей Волховский?       — Велеслав Волховский будет на моём вечере? Но… он сейчас здесь? Разве он бывает в городе весной?       — Я про его ученика. Про Грегора.       Нурания подняла брови.       — Чернокнижник на празднике — это необычно, — проговорила она уклончиво.       — Грегор Волховский стал почётным гражданином Геленбурга, сам бургомистр вручил ему ключ от города, — продолжал Рэнделл беспечно. — Некромантом и чернокнижником его не называют даже те, кто знают о особенностях его колдовства. Он не так давно поселился здесь, но уже стал уважаемым волшебником! Да к тому же, — он посмотрел сиде в глаза честным взглядом, — парень друг нашей семьи. Все его обожают! Очень тревожный, но и очень добросердечный!.. Всё ещё не верит, что сможет оставить позади репутацию бедоносца, какая, бывает, окружает чернокнижников… Если все его друзья будут приглашены на Майское Собрание, а его обойдут стороной, это разобьёт ему сердце. А ведь этот обычай — не приглашать на праздник колдуна из суеверия, что кто-то обязательно умрёт — это такая затхлая байка! Не пора ли отринуть эти странные традиции?       — О! — проговорила Нурания озадаченно. — А я ведь и не знала…       Она задумалась. Рэнделл умоляюще сцепив руки в замок и с выражением лица взволнованного ребёнка ожидал её ответа. Ей не хотелось его огорчить.       — Я не очень хорошо знаю историю этого мальчика, — тихо сказала она. — Велеслав поручался за него, не правда ли?       — Я этого не знаю. Не имел чести знать чародея Велеслава, — честно ответил Рэнделл серьёзным откровенным тоном. — Но какой это имеет смысл теперь? Грегор изменился. Больше всего на свете этот парень желает искупления, избавления от скверной репутации, которая волочится за ним, как труп. Уж я-то знаю каково это. Может быть, поэтому так к нему привязался…       — О, если кто всё-таки встретит смерть на моём празднике, это запомнят на долго…       — Если свято верить в каждую дурную примету, шагу ступить будет нельзя, — сварливо пробормотала Розалинда и отпила чаю из чашки.       — Ты права! — Вдруг воскликнула Нурания и даже хлопнула по скатерти ладонью. — Я изменю отношение к чародеям его рода! Я должна подавать хороший пример! После того, как он будет приглашён на мой праздник, больше никто не посмеет и заикаться о его прошлом, так? Всё дурное когда-нибудь должно окончательно забыться, как и плохие приметы! Я с радостью приму у себя в гостях друга твоей семьи, сестра.       Рэнделл рассмеялся от радости.       — За такое дело нужно выпить, — сказал он и вынул изо льда бутылку асти.       — О, вино с пузырьками! — Нурания чуть-чуть вздрогнула, когда хлопнула пробка и осторожно взяла из рук Рэнделла бокал с едва осевшей пеной по краю. Не дождавшись тоста, она попробовала вино и поморщилась, сильно щуря один глаз. — Ух!.. — сказала она, — кислое, но сладкое!..       — Как что? — спросил Рэнделл.       — Как жизнь в этих землях? Иногда здесь хорошо, как у нас дома, а иногда скверно, как там, где родился ты? А ещё жизнь здесь даёт в голову… Не могу забыть, что Герн погиб в прошлый раз, когда охотился здесь на чудовищ. Смерть подстерегает на каждом углу.       — Тут не поспоришь, — согласился Рэнделл. — Стоит перебрать и назавтра проснёшься в аду. Заедай пирогом, сестра.

***

      Ближе к полуночи Нурания начала собираться, а когда в глубине особняка зазвонили напольные часы, поднялась со стула, улыбнулась и, махая рукой на прощание, медленно растворилась в сумерках.       С её уходом под стеклянным куполом оранжереи стало темнее; его наполняла синева ночи, только газовые фонари по сторонам от дверей в дом тихо шипели, да озарялся свечами небольшой островок вокруг стола. Но даже в скудном свете звёзд и огня было видно, что каждое погибшее растение ожило, покрылось листвой и расцвело. Как и полгода назад орхидеи спускали вниз гроздья и водопады цветов. Их аромат и аромат померанцев пронизывал влажный воздух.       — Её присутствие выматывает, — проговорила Розалинда. Довольно долго она сидела, прикрыв глаза рукой, но вот пошевелилась и налила себе молока в чайную чашку.       — Ты давно не пила молока, — заметил Рэнделл. — Кажется, ты с самого конца зимы вообще ничего не пила и не ела…       Она хотела что-то ответить ему, но прежде пригубила молоко и вдруг вскочила с невнятным криком так порывисто, что опрокинула стул. Она прижала ладонь ко рту, лицо её исказилось болью. Остатки молока из чашки расплескались по замшелому полу.       — Проклятье!!! — выкрикнула Розалинда. Губы и кожа вокруг губ у неё потемнели и вздувались волдырями. Молоко обожгло её, как жидкий огонь.       Розалинда отвернулась и низко склонила голову. Рэнделл видел только её белую обнажённую в вырезе платья спину, её острые лопатки, позвонки, мягко бугрящиеся под нежной поверхностью, покрытой мелкими мерцающими прозрачными чешуйками, как перламутровой рыбьей чешуёй. Её жилистые крылья дрожали, издавая низкий гул. Вдруг всё её тело содрогнулось, прошитое судорогой. Её неудержимо рвало.       Она обернулась. Чёрный яд тёк по её подбородку и шее. Бледное лицо, покрытое потёками и застывшие с непонятным выражением большие серые глаза на нём, длинные спутанные волосы — это было до боли знакомо. Рэнделл сделал шаг назад и упал на стул, не чуя ног от беспомощности. Иногда он чувствовал себя непозволительно маленьким и слабым, даже несмотря на все свои ресурсы.       — Ненавижу это тело, — прохрипела она довольно безразлично, — слабое, ещё более слабое, чем было в прошлой жизни, и всё из-за тебя!.. — Она ткнула в Рэнделла острым когтем, обвела оранжерею взглядом, будто впервые увидела всё это пышное цветущее великолепие, зарычала и, сильно замахнувшись, швырнула чайную чашку в стену. Стеклянная переборка разбилась и осыпалась. Розалинда раскинула руки, и вдруг все стёкла купола и стен полопались, вылетели наружу со страшным грохотом. Стало тихо и прохладно, только последние обломки стёкол выпадали из рам и с жалобным звоном падали на камни. Синее поле открывшегося неба перечерчивали золотые метеоры, и казалось это они — покатившиеся вниз звёзды — падают и со звоном разбиваются о землю.       — Одно хорошо, — сказала Розалинда, — сиды не только слабые, но и глупые. Она в самом деле согласилась позвать на праздник некроманта!       Это мрачное замечание вывело Рэнделла из ступора. Ему стало не по себе не от её вспышки, а от этого деловитого тона. Он нахмурился. За её действиями ему вдруг привиделся невнятный призрак некого скрытого мотива.       — Зачем ты хочешь, чтобы Грегор был там? — спросил он. — Зачем на самом деле? Розалинда посмотрела на него сверху вниз, как бы растерявшись. Она с досадой пожала плечами.       — Я ему не нравлюсь, — проговорила она, помолчав. — Он тихий, но хитрый. Наблюдает, пытается понять, выгодно ли ему оставаться подле тебя или безопаснее будет сбежать… Исподволь настраивает тебя против меня, но я не могу поспорить с тем, что он невероятно полезен. Посмотри на меня сейчас! Этой силе я, отчасти, обязана ему. Следует дружить с чернокнижником, когда собираешься стать частью демонической семьи. Пусть он видит, что ты продолжаешь… заботиться о нём.       Она покачнулась в изнеможении. Рэнделл, совсем очнувшись, вскочил и придержал её за плечо. Ему вдруг сделалось невыносимо больно, душевная боль пронизала всё его тело.       — Что мне сделать, чтобы ты была счастлива? — воскликнул он, целуя её холодные руки.       Она не сопротивлялась и даже слабо улыбалась, что его несказанно обрадовало. В его руках она была такой красивой и хрупкой!..       — После того, как Нурания выйдет замуж, мы с тобой тоже сможем пожениться, даже не нарушив приличий. Пора! Мы с тобой так давно этого ждали!.. Теперь уже ничто не встанет на пути, даже смерть!       — Свадьба — это условность, — прошептала она. — Это ничего не значит.       — Неужели ты не хочешь этого? — спросил растерянный Рэнделл, с удивлением начиная чувствовать где-то в глубине души страшное и неотвратимое зарождение гнева.       — Гораздо важнее, почему ты так сильно этого хочешь, — проговорила Розалинда бесцветно. — Уж не потому ли, что союз со мной даст тебе большую преференцию. Сейчас ты такой же беглец, как я, и даже такой утлый заклинатель, как твой ненаглядный Грегор может изгнать тебя щелчком пальца. Когда женишься, будешь вхож в высшие сферы, и Ад больше тебя назад не затащит.       — Откуда в тебе это? — несчастным голосом тихо воскликнул Рэнделл. — Я не понимаю! Только вчера всё было хорошо и вдруг!..       — У тебя всегда всё хорошо. Всегда всё было хорошо! Всегда столько беспечности… А я для тебя только трофей. Просто ещё один взбалмошный каприз… Ещё одна победа на пути, устланном розами! Ты просто хочешь и получаешь, хочешь и берёшь! Преследуешь меня тысячелетиями! Если тогда ещё можно было поверить в любовь капризной княжеской дочки, то теперь я для тебя — только возможность вернуться к величию прошлой жизни! Ты всегда говорил, что хотел быть, как я, хотел быть мной!       Она вся напряглась, согнулась и исторгла на пол очередной поток чёрной жижи.       — Но ты тоже говорила, что хочешь быть похожей на меня… — прошептал Рэнделл.       — И я получила, что хотела! — хрипло закричала Розалинда, раскинув руки. — И это рождение — худшее, что со мной случалось! Знаешь… Я была намного счастливее до тех пор, как владыка Вельзевул в обмен на верность не открыл мне моё же собственное прошлое. Ничтожество вторую жизнь подряд!.. — Она расхохоталась. — Что за судьба! Но теперь то я знаю, как вернуть всё назад.       — А как же я?! Я стал таким, только для того, чтобы с тобой сравниться. Моя нынешняя форма и моё положение — результат гонки за тобой! Я тысячи лет прожил в Аду ради этого! Что же, всё, выходит, было напрасно?! — Он в отчаянии закрыл глаза и взмахнул рукам. — Хорошо! — воскликнул он, — положим, ты помнишь, кем мы были раньше, но и что с того? Почему прошлое должно определять нас теперь? Мы другие, всё стало иначе, кроме того, что я по-прежнему люблю тебя! И… разве родить дитя — это не то, чего мы всегда хотели? Ради Бездны, если ты вернёшь всё назад, как же мы с тобой будем жить вместе как муж и жена?!       Розалинда запрокинула голову и снова захохотала, как безумная.       — Спроси у своего чародея… — сказала она сквозь смех и слёзы, — или у этого паренька, которого всё время тискаешь.       — Я думал, тебе нравится, когда я тискаю паренька! — заорал Рэнделл в отчаянии. — Я хотел тебя порадовать!       — Ах! Нравится, да только от того, что мне хотелось быть на его месте, но я ненавижу, когда меня хватают, ты, чудовище! Он мне отвратителен с его щенячьей преданностью, которая мгновенно, как у всех служебных собак может обернуться злобой! А с тобой мне невыносимо душно, ты вечно цепляешься ко мне, как репей!       Рэнделл схватил её одной рукой за талию, другой за лицо, грубо стиснув пальцами её подбородок и запятнанные щёки.       — Потому что я решил, что я всегда буду с тобой, — сказал он. — И я буду с тобой. Розалинда замерла, вперив в него свои неподвижные глаза. Сперва вся напрягшаяся, она медленно расслабилась и обмякла у него в объятьях.       — Ты… — прошептала она с недоверием, — ты что же, и правда любишь меня?       — Да, да! Чёрт побери, да!       Когда она посмотрела в его честные синие глаза, полные отчаяния, по её лицу прошла тень мимолётной боли, но она быстро совладала с собой. В одно мгновение Розалинда стала спокойной, как всегда.       — Майское Собрание уже через неделю, — сказала она тихо. — Альберт, мне нужно новое вечернее платье.

***

      В последнее время Демьян не расставался с гитарой. Рэнделл дал и ему, и Грегору отпуск, и оба они зачастили в гости к Бреннану в «Кобылью голову», где чародей предавался пьянству, а Демьян давал концерты.       Он и забыл, как приятно играть на публике… Раньше это всегда было радостно, даже несмотря на то, что он нищенствовал и был несчастен. Это были единственные светлые моменты в его жизни.       Каникулы немного омрачало только волнение. Он не просто так вцепился в гитару и репетировал целыми днями, а потом отыгрывал концерты вечером. Чуть больше, чем через неделю нужно будет показать себя на первом в его жизни довольно серьёзном мероприятии. Благодаря Рэнделлу он был приглашен на Майское Собрание. Это событие было не просто традиционными «народными гуляниями» для выдающихся практиков колдовского дела. Со временем из обычного шабаша праздник на Белтейн превратился в ассамблею, на которой чародеи и ведьмы отчитывались друг перед другом о проделанной работе, делали доклады об открытиях и продвижении на своём пути. Это стало способом контроля чародейской практики и поводом блеснуть мастерством. Многие, особенно чудаковатые одиночки, которых забывали пригласить, судачили, будто мероприятие опошлилось до простого повода пустить конкурентам пыль в глаза, но на деле этот праздник мало чем отличался от любых других. К месту проведения — к большой поляне в Стромвальдском лесу на самой границе Геленбургских земель и Страны Чародеев — шли и ехали издалека к назначенному часу, чтобы встретить старых друзей, наладить новые дипломатические связи и, чего греха таить, нарезаться в хорошей компании. Другими словами — себя показать, да других посмотреть.       Кроме чародеев на Собрании по традиции бывали музыканты, потому что на празднике никак без музыки. Демьян собирался показать, что умеет, в тайне даже для самого себя надеясь, что там будет папаша. Он старался выкинуть отца из головы, но не мог. После поражения в той драке, в душе до сих пор клокотал гнев.       Нужно было исполнить что-нибудь впечатляющее и изысканное. Всякие популярные песни, какие на ура принимались в «Кобыльей голове» не годились… К счастью, у Демьяна была толстенная записная книжка, доставшаяся от учителя Грегора, — она была полна прекрасных и необычных песен, каких в местных землях не слыхивали. Эта чёрная тетрадка долгое время казалась волшебным кладезем, но отчего-то именно в последние дни Демьяна раздражало буквально всё. Та песня с красивой мелодией, какую он счёл подходящей ещё вчера, сегодня его выбесила тупостью текста.       Переступая через себя, он снова начал перебирать струны и негромко петь, иногда посматривая в раскрытую тетрадь. Баллада о любви — о любви смертного человека к волшебной деве — то, что надо, чтобы всем понравилось… На середине в нём будто сломалось что-то.       Он почувствовал, как ком подкатил к горлу. Отложив гитару, Демьян оторвался от дерева, под которым сидел уже битый час, подхватил тетрадку и, преодолев мгновенную черноту перед глазами, швырнул её в глубь поляны, развернулся и в слепой ярости ударил кулаком о древесный ствол. Боль показалась такой яркой, что он испугался, что снова повредил руку. Это немного отрезвило его, но не совсем. Что-то накатывало на него, какая-то холодная волна из глубины груди. Часто дыша, он упёрся в дерево лбом, чтобы не упасть, машинально поднёс кулак к губам и слизал кровь с ободранных костяшек. Вкус и запах крови показался пугающе отвратительным, он ясно, как наяву, ощутил липкость на залитых кровью руках, этот удушливый медный смрад… Он содрогнулся, смог сдержать рвотный позыв, но тут же пожалел об этом. Дурнота не отпускала. И не отпускал ужасный волнами накатывающий холодный страх. Словно что-то приближалось к нему. Страх сковывал разум. Чего бояться посреди по-летнему тёплого апрельского дня, в солнечном безопасном графском лесопарке? Но все доводы проскакивали мимо, как песок сквозь крупное сито. Он чувствовал себя бесконечно ничтожным и уязвимым.       Демьян, не ощущая себя собой, не понимая где он и как тут оказался, почувствовал, как губы задрожали, пытаясь прошептать мольбу о помощи. Как глупо! Кого звать на помощь, если у тебя никого нет?! Дневной свет застлали слёзы, и только тогда наступило небольшое облегчение. Демьян сполз на траву у подножия липы, сморгнул влагу с глаз, и только теперь понял, что всё это время, весь сжавшись, держался за сердце, скомкав в кулаке ворот рубашки.       Солнце расточительно лупило с залитых лазурью небес, птицы гомонили в кронах лип, блестящих от новеньких глянцевых листьев, красные клопы-солдатики, соединившись попарно, грелись на чёрной коре, и всё кругом благоухало жизнью. Откуда это взялось? — подумал Демьян, шмыгнув носом. Чувство, что кто-то приближается не прошло. Может, это чёртов некромант гуляет по парку?       С некоторых пор Грегор стал вызывать в Демьяне куда больше почтения, но и досады. В жизни он казался довольно ребячливым, но иногда становилась очевидна его несомненная сила. Демьян знал, соприкоснувшись с этим делом, что чужое колдовство бывает разрушить невероятно сложно. А некромант тогда просто махнул рукой. Одно движение рукой, и девчонки-нежити не стало…       Ещё он питал к Грегору жалость и это выматывало. Чародей очень переживал после того, как увидел, как он едва не умер, и его забота в последнее время стала граничить с навязчивостью, но не только это вызывало в Демьяне досаду на Грегора. В нём уже просто не оставалось сил жалеть кого-то, кроме себя.       Демьян осторожно выглянул из-за липы и осмотрел широкую поляну, покрытую ещё совсем невысокой травой и первыми цветами. И он увидел на противоположном краю сиду. Она то кружилась на месте, то, танцуя, перебегала от одной куртинки цветов к другой. Её словно несло над землёй тёплым ветром, и когда она приблизилась, он заметил, что её босые ноги в самом деле не приминают траву. Она снова замерла на месте, медленно поворачиваясь вокруг себя, как фигурка в музыкальной шкатулке. Нежно-сиреневое платье так же медленно плыло в солнечных лучах, длинные чёрные волосы обматывались вокруг её талии и путались в расправленных за спиной коротких тёмных крыльях с яркой бирюзовой вставкой. Демьян вспомнил, что видел её раньше и поспешно вытер сопли.       Взгляд сиды тем временем привлёк предмет в траве. Она подняла растрёпанную тетрадь и раскрыла там, где страницы сами распадались. Некоторое время она вдумчиво читала песенные строки.       — Но миг свиданья вновь настал, как рок сулил. И с этих пор на том пути, что их призвал, они не разнимали рук… — пробормотала она.       Демьян скептично закатил глаза.       — Может быть ты знаешь, кто такие, нахрен, Берен и Лютиэн? — бросил он грубовато.       — Не знаю, — беспечно сказала она, подошла и села под липой, продолжая перелистывать песенник.       Он тоже сел, положил гитару на колени и случайно коснулся шелковистых перьев в крыльях сиды. Она сложила их за спиной.       — Почему твои крылышки такие маленькие?       Сида прыснула от смеха и подняла на него глаза, серые, немного безумные. Кожа у неё была очень светлой, на носу и щеках пестрели холодного тона веснушки.       — Иногда их и вовсе нет. Таким меня видит этот мир. Знаешь, для нас он как зеркало.       — У тебя дома они большие… а здесь куцые?       — Средняя земля преображает. Иногда она делает из нас чудовищ.       — Зачем же вы всё стремитесь сюда?       — Интереса ради. Кое-кто из любопытства спускается и пониже! Поглядишь одним глазком на адские миры, и вот уже родной воздух кажется слаще, и дом ценить начинаешь больше!       — Как это тебе удаётся одновременно разговаривать и как соплячка, и как старуха? — устало спросил Демьян и начал импровизировать.       Как всегда, когда он нервничал, пытаясь показать мастерство и одновременно боясь неудачи, у него получилось по звучанию что-то очень андалусское. Однажды он слышал исполнение народной музыки, и с тех пор эти мотивы проскакивали, когда противоречивые чувства не находили иного выхода.       Пока он не утомился от собственной злости и не прекратил играть, сида внимательно слушала, потом сказала:       — Сколько огня!       Он хотел ответить что-то, но промолчал, смутившись. Он не смог понять, не смеётся ли она над ним.       — Я бы хотела сыграть с тобой что-нибудь. Вместе. Или ты бы играл, а я бы пела.       Тут он оживился. Дружба с кем-то «оттуда» здорово подняла бы его престиж, как и среди её сородичей, так и здесь. Грех не воспользоваться таким шансом.       Некоторое время они, оба склонившись над тетрадкой, активно обсуждали, что же выбрать. Как и он, она сразу отмела популярные баллады, ей хотелось чего новенького. Она тыкала пальцем в страницы и просила его напеть мелодию, покачивала головой в такт, и её шелковистые волосы касались его плеча. Он запомнил её запах — нежный сладковатый запах чистоты; мох и фиалки.       Когда они, не без споров, сошлись на нескольких вариантах, она отряхнула подол от травинок и засобиралась уходить. Демьян взволновался так, что от собственного сердцебиения ему стало нехорошо. Он не понимал, что чувствует: то ли досаду, то ли неудовлетворённость этой странной встречей, то ли сильное волнение от блистательных перспектив союза с ней… Всё было как во сне. Да это и был сон, их странное колдовство, мерзкая привычка играть с людьми и пускать в глаза и мозги сверкающую пыль!.. И её обещания выступить вместе — это просто сухие листочки, только в свете луны дураками принимаемые за золотые монеты. Долю мгновения он был уверен, что вот сейчас упустит её и больше никогда не увидит.       В последний, как ему показалось, миг, когда она отошла уже шагов на тридцать, он, совершив громадное усилие, вырвал из туманных глубин памяти её имя.       — Титания! — воскликнул он, вскакивая на ноги, — Титания!       Она замерла и медленно обернулась.       — Что? — спросила она.       — Что «что?»! — раздражённо заорал Демьян, прекрасно видя, как насмешливо она улыбается, — когда встретимся-то? И где? Репетировать же вместе надо!       — Я приду сегодня в город, — сказала Титания. — Встретимся возле трактира с лошадиным черепом на вывеске.

***

      Вечером Демьян опёрся на барную стойку и сказал:              — Пойдём-ка со мной, Бреннан, есть важное дело.       — Что такое? — отозвался хозяин трактира, не отрываясь от своего занятия.       Сегодня было людно и, к вящему удовольствию Бреннана, много приличного народа и мало студотни, которые осознали, что до окончания семестра остался месяц и пора садиться за курсовые. Он отвлёкся на оклик из кухни и взял из буфета маленькие чашки и блюдца. — Подожди минутку, мне нужно отнести кофе к столику.       Демьян увязался за ним и, как только у хозяина освободились руки, поволок его к дверям. Покладистый Бреннан не успел ничего спросить. На пороге ждала девица, пришедшая издалёка. После живых покойников Бреннан думал, что уже ничему не удивится, но увидев настоящую ши, оторопел, только и сообразил предусмотрительно опустить глаза, чтобы не пересечься с ней взглядом. Из-под длинного подола её лилового платья виднелись совсем босые ноги.       — А я думал, — пробормотал трактирщик, — Туат де Дананн все носят зелёное. Но, честно говоря, у меня в гостях… вы ещё не бывали.       — Уверена, от моего присутствия пиво в погребах не скиснет. — Титания убрала прядь волос за ухо. Как отметил Бреннан, ухо было самое нормальное, вполне человеческое. — Могу я войти?       — Боже меня упаси питать предубеждённости, — проговорил Бреннан учтиво, быстро собравшись. — Мои двери открыты для всех. Добро пожаловать, мадам!       Он провёл Титанию внутрь залы и предложил столик в самом фешенебельном углу. По случаю за соседним столом пила кофе Лаириэль Майер со своей старой приятельницей Микаэлой.       Долгое время Лаириэль избегала её общества, осознав, что вела себя по отношению к подруге детства не совсем правильно, но так устыдилась этого, устала быть нечестной, да и соскучилась по Микаэле, что решилась написать ей. Та, простая и лёгкая на подъём, зла не держала, и таким образом дружба оказалась возобновлена. В этот раз куда более искренняя.       Микаэла выразительно вытаращилась, но тут же опустила глаза и сделала знак обернуться. Лаириэль увидела, к своему изумлению, Демьяна в компании девушки небывалой красоты. В своём ниспадающем сиреневом платье, без головного убора, с волосами, заплетёнными в две свободные косы и цветами в них, она выбивалась из общей картины, как вырезанная из сна — не настоящая, но более реальная, чем реальность. Она словно сошла с иллюстраций из книжек про принцесс средневековья.       — Кто это с ним?! — громко прошептала Лаириэль и снова тайком обернулась.       — Будь я неладна, — сказала Микаэла, — если этот грубый охламон не припёрся на свидание с настоящей феей. Неужели эта та самая, за которой он всё ухлёстывал?       — Так в том-то и дело, что это не она! — прошипела Лаириэль, придя в некоторую ажитацию. — И где его верность?.. А разговоров-то было, боже мой!..       Титания, заметив интерес к себе, помахала ладошкой. Лаириэль покраснела и вежливо поклонилась. В это время Демьян принёс от бара две кружки пива и стукнул их на стол.       — Что это у тебя такое лицо, Лаириэль? — сказал он самодовольно и так пренебрежительно, что Лаириэль мгновенно поняла: прямо сейчас он припоминает ей тот случай, когда она сказала, что, мол, благородная фея никогда в жизни не будет шататься по барам с нищим музыкантом.       — Моё лицо — не твоя забота, — с важным видом ответила Лаириэль. — Чего это ты принёс? Думаешь, леди будет пить этот паршивый лагер, невежа?       Микаэла рассмеялась. Её подруга и раньше, бывало, разговаривала свысока и переругивалась с Демьяном, но никогда ещё Микаэла не слышала от неё такой грубой речи. Изменились не только манеры. В прошлый раз, когда Лаириэль сцепилась с этим грубияном-гитаристом, она потом рыдала добрых полчаса, хотя Микаэла подозревала, что дело было вовсе не в перепалке. Что-то большое и тяжёлое лежало раньше у Лаириэль на сердце, что-то болезненное. Даже незначительное горе бывает невыносимо велико для крошечного детского сердца, так велико, что выжимает из глаз слёзы, и человек поневоле злится — попробуй-ка пожить, постоянно чувствуя боль!       За полгода, пока подруги не виделись, Лаириэль повзрослела. Она не только растеряла напускную надменность, у неё даже взгляд стал спокойнее. И, в конце концов, она перестала всюду таскать с собой своего питомца. С милашкой Зефиром Микаэла теперь виделась, только когда бывала у Майеров в гостях, ну а общаясь с Лаириэль, она, наконец-то, на самом деле чувствовала, что они ровесницы. Может, это оттого, что Лаириэль стала общаться с семьёй того знаменитого чародея?.. Иногда, оставаясь серьёзной, она начинала рассуждать на уж очень заумные темы… Вдруг Микаэла вздрогнула, увидев его собственной персоной.       Рядом с их столиками возник, как обычно весь в чёрном, худощавый и немного растрёпанный Грегор Волховский. С тех пор как Микаэла видела его последний раз на празднике в честь Нового Года, он ещё отпустил волосы и теперь собирал их на затылке шнурком в небольшой хвост. В ушах у него блестели крупные серебряные серьги-кольца, и, при его общей странно простоватой элегантности, это выглядело и контрастно по отношению к приличному, хорошо сшитому костюму, и как-то очень шло его довольно аристократичному бледному лицу. Он явно старше и них, и музыканта… Интересно, сколько же ему лет? — подумала девятнадцатилетняя Микаэла, для которой все, кто старше тридцати, казались стариками. — Если бы чародей не был слишком уж стар, я бы сочла его красавцем. С другой стороны, эти жуткие шрамы… Больше похож на разбойника, чем на учёного, и уж они точно его не красят.

***

      — Привет, ребята, — сказал Грегор. — Ого, какая компания!       Он смешался, тоже не совсем понимая, удобно ли будет подсесть, но Демьян спокойно отодвинул ему стул.       — Ты сегодня рано.       — Маюсь от безделья, — сказал Грегор, косясь на сиду, — Последнее время странное чувство, будто в воздухе витает оживление, а я один как неприкаянный. Граф Рэнделл обещал, что после отпуска у него ко мне будет какое-то задание, но, по-моему, он просто врёт…       — Вы учёный? — спросила Титания, вперив в него простодушный, но пронзительный взгляд. От него по спине бегали мурашки.       — Э-э-э… да. Сейчас я занят описью книжного архива.       — О! Читали много книг! Может быть вы знаете, кто такие Берен и Лютиэн?       Грегор наморщил лоб.       — Хм… — сказал он, — это литературные герои. Да-да, я припоминаю эту историю… Как-то раз я надолго слёг с тяжёлой ангиной, и мой учитель, чтобы отвлечь, всё читал мне длиннющий роман в духе мифологических саг… Они были влюблены друг в друга вопреки, как повелось, превратностям судьбы. Берен был человеком, а леди Лютиэн происходила из народа эльфов. Так на древнегерманский манер называют существ, похожих на вас. Где-то «альвы» или «эльфы». Ну а в этих землях зовут, как на островах: «ши» или «сидами».       — Что с ними стало? — спросила Титания, не сводя с чародея глаз.       Девушки за соседним столиком иногда перешёптывались, но тоже внимательно слушали.       — О! — Грегор прищурился, напрягая память. — Был там обыгран такой распространённый мифологический сюжет… Он умер. Погиб в сражении. А она спустилась за ним в чертог мёртвых и испросила у владыки сего чертога душу своего возлюбленного назад. Любовь Лютиэн вернула Берена к жизни. Этот троп прослеживается на протяжении тысячелетий человеческой культуры в сказках и эпосе. Взять хоть миф об…       — Орфее и Эвридике? — осторожно вклинилась Лаириэль. Её детская любовь к сказкам давно распространилась на легенды и мифы народов мира. С Александрой они уже перечитали все книги на эту тему из библиотек друг дружки.       Грегор подпёр подбородок кулаком и скорчил задумчивую гримасу.       — Да, но пример, пожалуй, скорее печальный, — сказал он. — Мне приходит на ум легенда из древнеиндийского эпоса об Савитри. Она была так находчива и мудра, что смогла впечатлить самого Яму, Бога смерти, и он вернул ей мужа.       — Любовь побеждает смерть, — мечтательно пропела Титания, но в застывшем выражении её странно-нездешнего лица Грегор вдруг уловил нечто совершенно жуткое.       — Ты чувствуешь двойственность этих слов, да? — прошептал он. — Сказки — это истории про чудеса, в жизни такого не бывает… Как ты понимаешь смысл этой фразы?..       — А как можно понимать? — перебил его Демьян громко и ворчливо.       — Я чувствую, — тихо сказала Титания, — но понимаю так, что любовь всё-таки сильнее… Она всегда сильнее, Грегор, но это — печальный вариант. Жизнь заканчивается, а любовь нет. Что может быть грустнее, чем оказаться с любимыми по разные берега?       Титания посмотрела Грегору прямо в глаза своими пугающе недвижимыми глазами с неземным серебристым блеском и улыбнулась немного безумно. Ему стало не по себе. Иногда бывает так при общении с ними: кажется, что они знают про тебя всё, и даже больше, чем ты сам… Грегор с благодарностью принял принесённую ему тару и поспешил влить в себя её содержимое. В последнее время он злоупотреблял алкоголем. Ещё сильнее, чем всегда. Но тешил себя мыслью, что заслужил этот отдых, в конце концов, им была проделана за эти месяцы немалая работа, да и пугающих ситуаций было столько, что и врагу не пожелаешь…       Вдруг сида тоже решительно придвинула к себе тяжёлую пивную кружку, подняла её и провозгласила:

      — Пусть не осталось ничего и твой развеян прах,

Но кровь из сердца твоего живет в людских сердцах!..

Кто, горьким хмелем упоен, увидел в чаше дно —

Кричи: — Вовек прославлен Джон Ячменное Зерно!..

      На эти слова одобрительными возгласами откликнулись уже поддатые завсегдатаи у барной стойки, и многие посетители в зале ответили на её тост, подняв свои кружки. Титания основательно приложилась к пиву, утёрла губы рукой и с улыбкой вопросительно посмотрела на Демьяна, который, сдавшись настроению, взялся за гитару. Песню про Джона Ячменное Зерно многие знали с детства, но, как часто бывает, только первый куплет и припев, те, кто пытались подпевать путались, Титания помалкивала, только хлопала в ладоши. Случилась странная штука, Грегором тотчас отмеченная: Демьян, бодро играя, всё смотрел на сиду, и на третьем куплете забыл или вовремя вступить, или вовсе забыл слова, что за ним, кичащимся идеальной памятью, раньше не водилось. Грегор вступил за него:

      — Была у Джона борода, но суть не в бороде;

Настала летняя страда, а значит быть беде:

Явился жнец — седой старик — серпом вооружён,

Взмахнул серпом, и в тот же миг упал на землю Джон!

      Благодаря хорошему домашнему образованию он умел и петь, и музицировать, но не помнил, когда уж в последний раз делал то или другое. Благо, сейчас получилось не слажать. Титания захлопала теперь персонально ему. Он поклонился в знак признательности, но в душе осталось невнятное странное чувство… Лёгкая тревога. Может, по привычке тревожусь? — подумал Грегор. — Сида, и так близко. Уже то, что она здесь, в этот измерении, не вполне нормально.       Он решил не забивать голову и продолжил пить свой горький стаут.       В тот вечер было спето немало популярных песен и выпито немало пива. Титания пела и одна, и дуэтом с музыкантом, и пила, надо сказать, наравне с чародеем: счастливый Бреннан счёл своим долгом беспрерывно угощать её. Её выступления произвели фурор. Чистый очаровательный голос сиды, её смех, её движения, когда она, кружась, проходилась по залу — всё это действовало на людей несколько гипнотически. Тот вечер даже те горожане, что не признали в странной девчонке мистическое существо, запомнят надолго, может быть даже навсегда… Грегор запомнил его. Годами позже на него находило в тёплую погоду. «А помнишь?.. — говорил он. — В тот день было тепло как сегодня, солнце пригревало, и у Бреннана в клумбах напротив дверей уже распустились фиолетовые анютины глазки… это было двадцать первого апреля… вы танцевали, и Лаириэль…» Титания только смеялась. Она тоже помнила.       Ещё чуть позже гости посмелее и попьянее тоже начала танцевать. Бреннан сыграл несколько плясовых, дав певице и гитаристу отдохнуть, но Титания не желала сидеть на месте. Парень и сида кружились по площадке-сцене. Она взмахивала волосами, он — держал её за руку и не сводил с неё глаз. Вот музыка стихла, сида, утомившаяся от веселья, качнулась, и Демьян поддержал её за талию.       — Что происходит? — тихо спросил Грегор, щурясь. Он смотрел на это дело сквозь хмельной туман, но интуиция бдела вместо него.       Он обернулся, ища ответа, и увидел, что Лаириэль смотрит на них двоих исключительно внимательным взором. Только у некоторых своих бывших друзей безумных учёных, нашедших путь к решению задачи, да у инквизиторов, ухвативших за хвост возможность состряпать дело, он видел такой взгляд. Она не улыбалась, но в зелёных глазах Грегор заметил дьявольские искры.       — Горько! — крикнула она и начала бить в ладоши. Микаэла мгновенно к ней присоединилась. Титания, хохоча, обвила своими белыми стройными руками шею Демьяна.       — Заткнитесь, дуры! — огрызнулся он, мгновенно краснея от шеи до ушей.       Но деваться было некуда. Благодаря провокации и, должно быть, наряду Титании и весенним цветам в её косах их приняли за молодожёнов — уже несколько десятков человек аплодировали и подначивали.       Он улыбнулся ей. От волнения улыбка получилась наглой, как у кота — больше похожей на кривую усмешку.       — Если только ты не против… — прошептал он.       Она, всё смеясь, откинула волосы с лица, потянулась и поцеловала его в губы.

***

      Того момента, когда она пропала, Грегор не увидел, но почувствовал, пусть и был уже порядочно пьян. Вечерело, Лаириэль Майер и её подруга давно ушли вместе с приехавшей за ними гувернанткой. Что-то щёлкнуло у Грегора внутри, такое он называл «щелчком замка», и он понял, что сида ушла тоже. Попрощавшись с хозяином, чародей шагнул на свежий воздух. Узкая улица, куда выходили двери трактира, была пронизана лучами света.       — Восемь вечера, а солнце ещё не село, — сказал Грегор и убрал часы обратно в жилетный карман. — Зимой это время — глухая ночь. Всякий раз удивляюсь тому, как быстро приходит вена!       — Мир наполнен чудесами, если ты дурачок, — отозвался Демьян.       Пахло влажной землёй. Старые улицы Гелена были мощены или булыжником, или брусом, но запах — огромные массы влажного воздуха — ветер приносил с полей. Двое друзей медленно пошли по переулку. Грегор глубоко вдохнул полной грудью, а потом зевнул.       — Обычно в это время я пью кофе… Без кофе, который варила Симона, у меня к вечеру падает давление.       — По-моему тут дело не в отсутствии кофе, а в присутствии всего того пива, которое ты выхлестал.       Демьян был трезвым, вернее, выглядел трезвым. Он шёл и рассеяно улыбался. По крайней мере, его лицо не было омрачено, и этот факт Грегора несказанно радовал. Он был рад, что сегодня они идут вместе как обычные горожане — двое студентов или ремесленников — и ничего мрачного в жизни не случалось и не случится. Можно было представить, что это так. Даже если это обман. Они просто идут домой после гулянки…       Нет, — сказал себе чародей, — дома у меня нет. Нужно возвращаться в усадьбу Рэнеделла.       Не пойти ли ночевать в дом Агаты? — вплыла радостная мысль, но тут же была с испугом отогнана прочь. Нет. Не сегодня.       — Прогуляемся немного, а потом возьмём извозчика, — сказал Грегор и поглядел вопросительно. Демьян кивнул.       — Ты помнишь, — вдруг начал он, сделав пару шагов, — как-то летом было очень ветрено. Агата закрыла окна ставнями. Закат был красным. А на следующий день ты взял меня на работу в какой-то пригород, и нас там едва не побили… Отчего-то вспомнилось. Тогда мы тоже шли вот так по улочке. Накануне ты сказал мне прочесть стих Йейтса. «Мечтавший о Стране эльфов».       — И ты прочёл?       — Да, прочёл. На музыку он не положен, но я запомнил его, как и любые стихи, хоть раз прочтённые…       Он помолчал, должно быть, твердя стихотворные строки в уме, но, пройдя ещё, начал негромко продекламировать:

— Когда уснул он под холмом в лощине Лугнагалл,

Он мог познать бы наконец спокойствие могилы —

Теперь, когда земля его навеки поглотила,

Над мертвой плотью вознеся сырой, холодный вал, —

Когда б не черви, что вились вокруг его костей,

Без умолку твердя одно с неутолимым стоном:

О том, что Бог Свои персты простер над небосклоном,

Струя с высот полдневный зной томлений и страстей

Туда, где кружится танцор у неусыпных вод

И спят влюбленные во мгле, не зная расставанья,

Покуда Бог не опалит вселенную лобзаньем…

      — И под землею он вовек покоя не найдет, — закончил Грегор.       — Ты тогда ещё сказал не называть гусениц бабочек червями, и с тех пор я всегда замечаю, когда так говорят. Люди постоянно называют червями то, что на самом деле личинка, — проговорил Демьян странным тоном. — Но ведь это не символ смерти и разложения! Это — будущая жизнь. Из них всегда что-то выходит. Что-то более совершенное.       — Это ты, конечно, тонко заметил, — побормотал волшебник. — Только к чему такие траурные мысли?       — Просто хотел убедиться, что память не подводит. Сегодня я забыл строчки песни…       — Забыл, потому что девчонка-сида тебе нравится! — тут же без обиняков выдал поддавший Грегор.       — Другая сида? — Демьян усмехнулся. — Не в этой жизни.       — Отчего же?       — Есть такая штука — верность…       Грегор рассмеялся и полез в карман пальто за портсигаром.       — О-о, эта твоя одержимость чужой невестой. Это простое упрямство!.. Знаешь… Когда я встретил её впервые, мне показалось, что я уже видел её, — сказал он невнятно, держа в губах папиросу. — Однажды, когда мне было лет, может, шестнадцать, я с приятелем попал в большой парфюмерный магазин. Он выбирал духи в подарок для девушки. А я слонялся поблизости и вдруг увидел рекламный плакат. И я влюбился в женщину с этого плаката. Она даже не настоящая. Просто красивая обложка, за которой пустота.       — Это не правда. Я вижу её настоящую. Я единственный, кто видит. Даже Рэнделл не знает её судьбы. Она похожа на тебя. Такая же голодная чёрная дыра!       — Нет, не на меня она похожа. Она похожа на тебя! — Грегор с силой ткнул его пальцем в бок. — Ты видишь в ней себя. И любишь ты не её. Ты любишь в ней себя. В глубине души ты очень несчастлив. Всегда страдал от зависти к старшим сёстрам, более талантливым, более угодным в твоей семье, всегда хотел выслужиться перед требовательным отцом — холодным эгоистом — и не познал любви матери. Розалинду точно так же наполняет зависть, злоба и жажда могущества. Она очень опасна. В сочетании с магической природой безумие таких сильных созданий, как она, легко превращает их в настоящих чудовищ. Знал ли ты это о ней? Думаю, нет. Но догадывался, чувствуя родственную душу. Мы всегда видим в тех, кого любим, себя настоящих, а не их «настоящих», в этом-то и кошмар. Говорят, люди всегда достойны своей пары.       — Ну и дерьмо же я, выходит, раз её полюбил! — воскликнул Демьян со странной улыбкой. На лице у него горькая ирония мешалась с осознанием. — А что если… если я полюблю кого-то другого, не такого злого и сумасшедшего? Выходит, я тоже стану лучше? Или… я не так уж плох?       — Я так рад слышать это от тебя, — сказал Грегор, чуть заплетаясь, — что единственное, чего хочу, так это чтоб прям вот сейчас из-за угла вывернул оркестр, играющий бравурный марш в честь эдакой радости.       Демьян расхохотался. Грегор вдруг поймал себя на мысли, что уже очень давно, а, может быть, вовсе никогда не видел, чтобы парень смеялся так искренне. В нём, в его жестах, в глазах, во всём его сильном теле было столько красоты и жизни, что от зрелища этого у чародея заболело сердце.       «Нет, он не так уж плох!.. — подумал он. — Да и я, выходит, не полное дерьмо».       Скоро — пятого мая — у парня день рождения. Двадцать лет — юбилей. Нужно будет подарить что-нибудь хорошее.       — Как думаешь, — спросил Демьян, — можно любить двоих одновременно?       — Да. Можно, — чётко выговорил Грегор, испугавшись своих слов. — Можно любить двух людей одновременно.       Демьян широко распахнул глаза.       Он сбавил шаг и, когда Грегор остановился, подошёл очень близко. Грегор вдруг явственно вспомнил тот жуткий случай, когда встретил на болоте нечисть, прикинувшуюся им, и стыд от того воспоминания обжёг щёки жаром. В тот вечер он тоже был пьяным, как скотина… Мужчины забывают жён, оно не мудрено, когда в крови бушует Джон Ячменное Зерно!..       — Ах, — сказал Демьян низко, — мне очень нравится твой запах — запах мертвечины. Я так близок с Рэнделлом, что некоторые его вкусы стали присущи и мне… — Позволь и я теперь поумничаю, — услышал Грегор у самого уха. — То, что ты чувствуешь, это обаяние Рэнделла. Не моё.       — Хорошо-хорошо… В любом случае… — Грегор, страшно смущённый, отпихнул его и бросил на брусчатку дотлевшую папиросу. — В любом случае, я рад, что ты в последнее время оставил оккультные практики, и у тебя всё ещё есть настроение играть на гитаре!       — Я готовлюсь к ответственному выступлению, надо много репетировать.       Демьян вдруг улыбнулся, будто мысли что-то озарило, порылся во внутреннем кармане и вынул маленький конверт из плотной желтоватой бумаги. Эта бумага как-то особенно блеснула в свете вечернего неба, что-то напомнив Грегору. Давно… блеск свежих тетрадей накануне нового семестра… новая книга… дорогое письмо из дома.       — Это для тебя.       Грегор взял конверт и, кашлянув, близко поднёс к лицу, желая прочесть имя отправителя. Имени там не было. Была только дата и место. Тут же он забыл и про неловкость, и про свои заботы, и про всё на свете.       — Приглашение на Майское Собрание? — проговорил он, осипнув от волнения. — Да ну, нет!.. Это правда для меня?.. Откуда оно? Рэнделл достал? Может быть, всё-таки стоит купить нарядный галстук? Там будут приличные люди и… Погоди-ка! — он осёкся и перестал тараторить. — Ты носишь его в кармане весь вечер? Почему сразу не отдал?       — Забыл.       — Забыл, потому что девчонка тебе нравится, не отрицай, — сказал Грегор, снова начал вертеть в руках конверт. И вдруг нахмурился.       — Послушай, — проговорил он, и на его лицо пала тень. — Я ведь, наверное, не должен принимать это приглашение… Это какая-то...       Это ошибка. Чернокнижников никогда не приглашают на праздники.       Ты уж точно этого не достоин, убийца!       — Ты с ума сошёл? — прошипел Демьян не без злости. — Было бы невежливо не прийти, ни по отношению к хозяевам бала, ни по отношению к Рэнделлу, который из них вытряс этот несчастный конвертик! Не вздумай заниматься самобичеванием теперь! Да к тому же, разве же ты не надеешься встретить на Собрании своего мастера?       — А ведь верно! — пробормотал Грегор. — Я только сейчас об этом подумал…       Демьян усмехнулся. То, что признали и позвали, для чародея было важнее. Намного важнее. У него только и разговоров, что о мастере, который бросил его, но вот теперь он о нём даже и не вспомнил.