Герои и Злодеи

      На сад опускалась ночь.       Облака, минуту назад подсвеченные розовым и пурпурным, превратились в сизый пух на тёмно-синем небе, где уже помаргивали первые звёзды. Ясную погоду без дождя и ветра обещали крестовики. В сумерках Грегор хорошо видел их — крупных, как серебряные монеты, — в центре каждой ловчей сети, что они развесили на низких ветвях яблонь. Стояла тишина, и по тёплому воздуху до Грегора доносился запах цветущего табака с клумбы возле веранды. Там зажглась лампа.       Он подошёл ближе и увидел Агату. Она опиралась плечом на столбик и с немного сонным видом смотрела вниз. На губах блуждала странная улыбка. В первое мгновение при взгляде на неё Грегор смутился и взволновался. На Агате была ночная рубашка с низким вырезом, что не скрывал прелести её пышной груди, и длинный пеньюар, не завязанный поясом. «Видел ли я её когда-нибудь такой?» — подумал Грегор. — «Кажется нет, ни разу… Однако она прекрасна. Теперь особенно». Ему казалось, что он крадёт этот образ.       — Не опускай глаза, — сказала она и небрежным жестом отбросила с плеча прядь своих тёмных волос. Раньше Грегор и не понимал, какие они у неё длинные и… должно быть тяжёлые. Внезапно он понял, как сильно хочет взять в горсть эту каштановую копну, поднести к лицу и вдохнуть их аромат.       — Ты и сам в неглиже, — продолжала Агата. — Да и чего нам церемониться, если мы оба дома.       — Да, — согласился Грегор. Вот почему у него так хорошо на душе. Он наконец-то снова дома.       — Садись, — Агата указала на кресло возле столика. — Я принесла кофе. — Не поздновато ли для кофе? — прошептал он, не понимая, что говорит, в то время как сам уже поднимался по ступенькам. Пахло корицей. — По-турецки, со специями? — спросил Грегор.       — Как ты любишь.       Она разлила кофе по чашкам. Грегор поднёс свою к лицу и, чтобы не смотреть на Агату так откровенно, как хотелось, стал рассматривать чашку. Сперва ему показалось, что это знакомый ему сервиз с пузатыми чашечками, расписанными розовыми цветами, но вдруг чашка в его руке стала точно такой, как из сервиза Рэнделла — в серебряной оправе. Он отпил. Чудесный вкус, именно такой, каким он его помнил. Вот только… Вкус кофе вызывал какие-то ассоциации, за которые мысль никак не могла зацепиться. Агата сидела совсем близко в соседнем кресле. Их колени почти соприкасались.       — Ты расскажешь где ты побывал? Что ты делал?       — Это невесёлая история, — подумав, ответил волшебник, — я был в местах, где родился и вырос. Путешествие не было бесплодным, но радости не принесло.       — Наверное, все истории твоей жизни печальные. Как у всех благородных людей, которые кладут жизнь ради благополучия других и никогда не видят благодарности.       — Я не благородный человек, Агата, — проговорил Грегор с горечью. Ему всегда становилось тоскливо, когда его хвалили за самоотдачу. — Не такой уж хороший, как ты думаешь.       — Говорят, что человек сам себя не знает, — негромко возразила она. — Мне со стороны виднее, какой ты. Ты — бриллиант среди угля, и тем ты ещё лучше, что в тебе нет гордости.       Грегор вспыхнул, почувствовал кожей, каким обжигающе холодным стал вечерний воздух в сравнении с лицом. Агата должна была сама смутиться своей откровенности, но вместо того, чтобы потупиться или извиниться, она положила ладонь ему на бедро и как-бы невзначай подалась вперёд, а Грегор, свято храня ту драгоценную дружбу, что лежала между ними, и которой требовалось это пространство, корпусом отпрянул к спинке кресла. Но деться было некуда. Тёмные глаза Агаты блестели совсем рядом.       — Кажется… — хрипло прошептал Грегор. — Я хочу сказать, что я рад, что ты простила меня за тот раз, когда я оттолкнул тебя. Я просто испугался, что…       — Что? — так же тихо прошептала Агата и снова нетерпеливо откинула волосы со лба. — Да неужели мы с тобой ни разу… Ах, что за ребячество!       Она поднялась с места, и в следующее мгновение Грегор ощутил на коленях прекрасный вес её мягких бёдер, а её волосы упали ему на лицо. От неё пахло молодым вином, сладким виноградом сорта Изабелла. Руки Грегора легли на её гибкую талию и заскользили вниз, Агата поцеловала его в шею, и ему стало жутко. Он запрокинул голову и открыл глаза. Прямо над ними на стропилах веранды паук-крестовик сидел на своей сети, мерцающей в свете керосиновой лампы, и с жадностью в движениях обматывал паутиной ночного мотылька.       Он вдруг вспомнил явственно, как сейчас, как точно так же его раздирало на части, когда Рэнделл сулил ему тайны Короля-Некроманта, если Грегор всецело предастся ему, и как ему хотелось этой сделки с демоном, и как больно было от неё отказаться, и как героически он смог это сделать, представив последствия — неволю. Сейчас он мог получить запретный плод её такого желанного тела и расплатиться за это разрушением всего — дружбы, быть может, даже всей их этой идилличной жизни, репутацией Агаты, его представлениями о ней, как о небесном ангеле, недоступном и непорочном.       Она поймала ртом его губы, и губы похолодели, а мысли затуманились.       И вдруг воспоминание о Агате такой, какой он её знал, резанули по восприятию, как остро отточенный нож. Да, такой она была — ангелом, близкой и недоступной, именно поэтому он так берёг её, именно поэтому так сильно любил. Такой он её помнил — в белой юбке-плиссе, делающей её похожей на ионическую колонну, в серой шёлковой блузке с жемчугом на вороте, с волосами, уложенными наверх и закреплёнными гребнем, с её оленьим глазами, внимательными и нежными. Она до смерти желанна им, но будь он проклят, если испортит всё, чем судьба их благословила! И он верил, что и она бы не стала так с ним поступать.       — Агата… — прошептал он сквозь жадный поцелуй. — Это не правда.       — Правда! — прошипела она. — Это правда, чародей!.. Это чистая правда…       Вдруг острый укол в области шеи заставила его вздрогнуть, но боль тут же пропала, разлившись теплом. На Грегора напала странная сонливость. И в то же время где-то очень глубоко в его естестве, та, что всё ещё делила с ним тело наравне с другими демонами тревожно подняла голову, и Грегор почуял запах горящей древесины и привычный страх перед болью. Он очнулся и испугался уже всерьёз. Небо за краем крыши из синего стало совсем чёрным, но Грегор знал темноту чернее. Он щёлкнул пальцами правой руки, как делал, когда хотел вызвать на ладони призрачный голубой огонь, и в небе, как звезда, вспыхнула искра, и от неё стало расползаться угольное пятно с тлеющими оранжевыми краями. Запахло гарью, и всё кругом заполонил тихий треск пламени. Агата вспыхнула, как факел, с визгом скатилась на пол и скрылась в темноте сада.       Стало тихо. Слышались только стоны и едва различимы хрипы. Грегор осторожно подошёл ближе.       Это была женщина-паук. Чёрная, блестящая в тусклом лунном свете, заключённая в пластины гладкой брони, она, согнув все восемь длинных острых ног, приникла к дереву. На бледном лице мерцали глаза, похожие на чёрные виноградины. Но она была ранена… Нет. Она была еле жива. Смрад корящих костей распространялся от неё вместе со струйками дыма, и кое-где в сочленениях брони она продолжала тлеть. Грегор содрогнулся, увидев это.       Он машинально повёл в сторону паучихи ладонью.       — Как ни жаль, но теперь я тебе не подвластна, — прохрипела она, со скрипом шевеля своим сложным ротовым аппаратом. — Ни тебе, ни Рэнделлу. Госпожа дала мне силу, куда большую, чем граф мог предложить взамен на верность.       — И поэтому ты хотела высосать из меня все соки? — проговорил Грегор. — Я никогда не злоупотреблял своей властью над мёртвыми в отношении тебя, Симона.       — О, нет… Нет. Вреда я тебе никогда не хотела!       — Но приказу госпожи придётся подчиниться. Она приказала устранить любого, кто посмеет зайти так далеко, так ведь?       — Я не думала, что кому-то удастся. — Симона на секунду замялась. — Я… уже проиграла. Что и ожидалось от прославленного чародея… — Симона горько усмехнулась. — Но, если вы будете упорствовать…       И она сделала попытку подняться в полный рост.       — Но почему?! — воскликнул Грегор. — Если Рэнделл обидел её, она должна хотя бы дать шанс!..       — Она не должна! — прохрипела Симона.       — Всегда можно всё исправить!       Симона только засмеялась сквозь боль.       Её руки, одетые в блестящий хитин, как в высокие перчатки, беспрестанно двигались, то сжимались в кулаки, то разжимались. Голова вертелась на длинной шее, и от этого движения обогревшие верхние слои хитина отслаивались, как ржавчина. Грегор стиснул зубы. Он знал каково это.       — Только дай мне знак, — проговорил Грегор, низко склонив голову, — что ты делаешь это не ради дуры-Розалинды. Только скажи, что это личное, Симона. Я верю, что ты можешь действовать из собственных желаний, ты всегда была больше, чем просто чья-то служанка! Даже если ты сожрать меня хотела, скажи, что это твоё искреннее желание!       — Сделай для меня кое-что… Там в реальном мире…

***

      Грегор очнулся, судорожно втянув в себя воздух, и закашлялся. На языке была какая-то паутина и он её сплюнул. Он лежал на сырой земле и совершенно продрог, а кругом деревья, как туманом были плотно затканы белёсым шёлком. Паутина окутывала и его самого и медленно тлела. Не без труда сев, опираясь на локти, он разорвал её, тихо ругаясь, и замер, заметив огромную тёмную тень, что метнулась прочь где-то на краю зрения. По устланной прошлогодней листвой земле тёк то ли туман, то ли дым, и стояла отвратительная вонь палёных волос.       — Что за чёрт… — прошипел Грегор. Руки облепляли вязкие нити шёлка, к которым цеплялся сор из лесной подстилки. Охнув от боли, он прижал руку к шее и увидел на ладони кровь. — Где… я?..       И тут он вспомнил.       — Рэнделл! — крикнул Грегор, и не услышал даже эха. — Иден!       Он прислушался. Рядом не было даже его драгоценного умертвия, вернее сказать, оно было так далеко, что Грегор едва чувствовал нежить сквозь сотни метров расстояния и эту проклятую паутину. Но Рэнделл был ближе, демона не так-то просто потерять, особенно, если имеешь с ним связь.       Иден сам вышел к Грегору навстречу, мрачный и с паутиной в волосах и рукавах камзола. Он держал в руках шпагу, которой прорубался сквозь тенёта.       — Итак, мы заблудились, — сказал Иден.       — Не время ворчать, — огрызнулся Грегор. — Найдём графа.       — Здесь что-то есть.       — Я знаю.       Рэнделла они нашли в весьма беспомощном виде. Пытаясь прорваться сквозь плотные слои паутины между деревьями, он повис в ней, да так и остался в подвешенном виде. Еле стоя на ногах, он прижимал к груди самую объёмную стеклянную бутыль с лунной водой, какую они с собой взяли. Рэнделл тревожно дремал. На лице его сменялись эмоции: от несчастной робкой улыбки до страха. Грегор, сам пытаясь не влипнуть, подошёл и потряс его за плечо, впрочем, безрезультатно.       — Он видит иллюзии, — сказал он сам себе. — Странно. Обычно жуки достаточно тяжелы и просто прорывают любую паутину… Мне было нелегко скинуть с себя морок. Иден, как вы с этим справились?       — Я в него не попадал, — ответил Иден, и в его голосе, обычно спокойном и невозмутимом, прорезалась горделивость. — Тот, кто живёт на землях благоденствия, не прельщается снами.       — А вот демоны сами обманываться рады, судя по всему! Но… то существо… оно, кажется, было мной ранено…       Не договорив, мрачный Грегор без особых церемоний разбудил Рэнделла пощёчиной. — Грегор, — простонал граф, — это ты… Моя Роза снова упорхнула!..       — Очнитесь и вылезайте, — проворчал некромант. — Нам нужно идти.       И он пошёл в туман, не дожидаясь спутников, словно точно знал, куда следует идти.       

***

      Вдруг вся паутина, опутывающая лес, вспыхнула оранжевой вуалью, и сгорела мгновенно, как тополиный пух. Когда Рэнделл и Иден догнали некроманта, они увидели чудовище мёртвым. Пламя было столь горячо, что длинные, как ветви, ноги паука подёргиваясь, судорожно сложились, тело монстра сжалось, и теперь не казалось огромным. Просто комок почерневшей плоти.       Грегор погасил пламя и зарычал от боли, глядя на свои руки. Ладони обуглились и продолжали тлеть искрами.       — Проклятье!.. — простонал чародей и, бледный как смерть, опустился на колени. — Как же мне хотелось обойтись без этого!.. Почему всякий раз так больно?!       Рэнделл печально ухмыльнулся уголком рта, словно понимая, что Грегор страдает отнюдь не только от физической боли.       — Спасибо, что ты снова причиняешь себе такие муки, и все ради меня.       — Вы о чём ни будь можете думать, кроме как о себе? — выдал Грегор со страданием в голосе.       Рэнделл на секунду задумался.       — Конечно я думаю о себе, — сказал он простодушно. — Ты — мой дорогой друг. А Розалинда — моя невеста. Думать о вас — мой долг.        — Очень трогательно, — прокомментировал Иден без всяких эмоций.       — Вылечите меня скорее! — причитал Грегор, помахивая пострадавшими руками перед носом графа, и Рэнделл над ним сжалился.       Когда с лечением было покончено, Грегор осмотрел ладони, с которых за последнее время уже который раз сошла и восстановилась кожа, сжал и разжал кулаки. Потом подошёл к обгоревшему трупу паучихи.       Она была черна, как уголь, казалось, тронь — и рассыплется. Человеческая часть тела ещё читалась. Она лежала на спине, запрокинув голову. Грегор взял фляжку и вылил с полстакана лунной воды в отрытую пасть.       — Надеюсь, это пойдёт ей на пользу, где бы она сейчас ни была, — сказал он. — Но не переоцениваем ли мы свойства этой воды?..       — Возможно, ты правильно поступил, — заметил Рэнделл.       — Я тоже пил воду Селены, но она очистила моё тело только от паразита, оставив и моих демонов, и ту часть вашей магии, что вы мне когда-то дали. Что если для Розалинды этот эликсир будет что слону дробина, даже если вы заставите её выпить?       — Селена — богиня, — сказал Рэнделл, — её возможности сложно переоценить, Грегор, как и безграничное милосердие этой девочки. Я попросил её вложить в воду нечто большее, чем просто нейтрализацию чар. Думаю, подсознательно ты понимаешь, что в этот раз лунная вода может немного, но переписать судьбу. За такой дар мне с Селеной ещё предстоит расплатиться, знаешь ли! Запросы у неё просто королевские — розы из других измерений. Это тебе не какая-нибудь «Джульет»!

***

      Демьян шёл вперёд, подбадриваемый уверенностью некроманта, и, видимо, забежал вперёд по тропе слишком далеко. Внезапно он перестал чувствовать своего хозяина. Это вызвало в нём почти испуг, как если бы он перестал ощущать часть своего тела.       — Грегор! — окликнул он. Голос натолкнулся на какую-то стену.       Паутина. Она оплетала деревья плотным пологом.       — Грегор! — позвал Демьян снова. Он не мог уйти слишком далеко, между ними было не больше двух десятков шагов. И всё же Демьян знал, что Грегор далеко, почти в недосягаемости. Между ними легли складки реальности, а не просто расстояние.       Он оказался один, но даже без приказов хозяина беззащитен не был. Грегор дал ему осязаемую оболочку, зыбкую, изменчивую, состоящую из магии и праха, но всё же это было могучее тело. Не хуже, чем при жизни. Может быть, даже лучше. Демьян поиграл когтями на левой руке, а в правой сжал рукоять ритуального серпа. Инструмент этот был освящён кровью некроманта и неплохо резал нити чужой магии. Паутина под его лезвием расступалась легко, как рыхлая марля.       Что-то крупное проползло меж стволов деревьев шагах в двадцати впереди. Демьян насторожился, но не стал останавливаться. В своём нышешнем состоянии он не знал, что такое страх за жизнь, собственную волю ему заменила воля хозяина. А воля некроманта диктовала охранять или сражаться. Он втянул в себя воздух, пытаясь понять, с чем предстоит столкнуться, и выдохнул свозь обнажившиеся от плоти зубы зеленоватый холодный пар. Демоническая вонь стелилась там, среди деревьев. Эти запахи были ему знакомы и приятны, но их портила примесь чужой злобы… и страха. Последнее только придало ему решимости, и он начал преследовать цель. Впрочем, она и не пыталась бежать.       Огромных размеров червеобразная тварь выползла на пространство небольшой прогалины. Её бока помаргивали в полумраке синими и зелёными фосфоресцирующими огнями. Как гусеница бражника она подняла переднюю треть тела и замерла подобно сфинксу. Множество лап раздвинулось, обнажив сплетённое с телом гигантской личинки тело женщины, что лежало там внутри, как в саркофаге. Её глаза были открыты и недобро блестели. Руки, раньше поджатые, она выпрямила, и стало видно, что они представляют собой длинные острые клешни. Она пошевелила ими и улыбнулась безрадостной улыбкой, похожей на оскал.       — Охо-хо! — воскликнула она, — кого я вижу! Не просто добыча — графская шлюха пожаловала! Какими судьбами, шлюха? — Между зубов у неё потекла слюна.       Демьян начал медленно обходить тварь по кругу, а она неотрывно следила за ним, так же медленно поворачиваясь. Это была её служанка, он хорошо помнил эту неприятную вздорную девку. Кости его руки сжали рукоять серпа до скрипа. Вивьена никогда ему не нравилась, но именно теперь его обуяло жуткое желание разделаться с ней. Не просто причинить боль, а уничтожить, стереть с лица земли, как нечто настолько несносное, что оно вообще не заслуживало права жить. Его тело было мертво, как давно окаменевшая древесина или листья, перепревшие в землю, но он всё ещё знал, что такое душевная боль, и примитивное сознание подсказывало ему, что боль можно отдать кому-то другому. Перенести её как в пустой сосуд. И разбить.       — Как хорошо, что ты здесь совсем один, — прошипела Вивьена. — Проще будет разделать и сожрать. — Она смотрела ненавидящим взглядом и думала точно так же, как он.       Они кинулись друг на друга в синхронном порыве, как зеркальные отражения, оба обладающие нечеловеческой силой. Вивьена с высоты роста смаху пронзила тело умертвия обоими клинками, Демьян всадил лезвие серпа ей в грудину. Под весом тела чудовища они оба упали и покатились по земле. Вивьена свивалась в кольца, билась как змея. Её холодный ихор лился Демьяну на руки потоком, а яростное лицо было совсем близко. Недолго думая, он ударил её кулаком свободной руки, да так, что у неё шея хрустнула.       — Ах ты тварь! — завопила Вивьена. — Вот она — твоя гнилая сущность! Бить того, кто слабее — только это ты и можешь! Сдохни, сдохни, сдохни!!!       Она рванулась, вырвав из тела лезвие серпа, отпрянула и тут же неуловимо быстро нагнулась. Голова личинки имела острые жвала, одно из которых шваркнуло Демьяна по плечу. Он был явно медленнее, чем это чудовище. Сила удара опрокинула его на землю, и сверху мгновенно обрушился огромный вес. Демьян попытался встать, и Вивьена снова ударила его нижней частью тела с разворота. Она атаковала снова и снова, валяя умертвие по земле. Демьян не успевал за ней, но держался. Человеку чудовище уже дано бы переломало кости. Демьян соображал не слишком хорошо, но инстинкты заставляли присматриваться и ждать.       — Беспомощный придурок! — воскликнула Вивьена в злобном азарте. — Как всегда валяешься по полу, как использованный мусор. Вот кто ты есть — сломанная игрушка! Просто ненужный мусор!       Ещё до того, как Демьян снова позволил ей сблизиться с ним, и она не смогла уйти от его медленного замаха и пропустила удар серпа в незащищённый живот, голос у Вивьены болезненно надломился. Когда лезвие пропороло её тело там, где оно ещё было похоже на человеческое, но словно мягче и уязвимее, она закричала. Демьян схватил за самое основание конечности-косы в плечевом суставе и сжал мёртвой хваткой, так, что хитин затрещал и полилась прозрачная кровь. Он провернул руку, и коса безжизненно повисла, а Вивьена припала к земле. Она всё кричала навзрыд, и это приводило умертвие в исступление. Хотелось одного — чтобы она заткнулась. Демьян несколько раз пнул её, когда не смог вырвать из ужасной раны накрепко засевший серп. И вдруг произошло неожиданное.       Из последних сил чудовище воспряло, и жвала на пасти личинки сомкнулись поперек туловища Демьяна и без труда перекусили позвоночник на уровне талии. Разделённое пополам умертвие рухнуло, и обе половины замерли, выпуская зелёное свечение и зыбкий, тут же рассеявшийся рой мелких насекомых.       Его руки слабо двигались. Так обычно происходит во сне, когда кажется, что утрачен контроль над телом. Демьян попытался подняться, но не смог. Оставалось только лежать на спине и смотреть в темноту сумрачного ночного неба, где не мигало ни одной звезды. Скоро до него начал доноситься надрывный плач. Раненая им Вивьена плакала от боли и бессилия. Что-то ужасное зашевелилось в груди от этих звуков, и это были совсем не жуки-трупоеды. По холодной щеке умертвия медленно стекла слеза.