Тени за спиной

У меня была прекрасная ванная. Она занимала отдельную комнату с большим окном, и это окно было единственным в моём жилье, на котором не было машрабии. Я могла лежать и разглядывать стену соседнего дома: между домами было метров пять, не больше. На той стене − старой, облупившейся так, что видны кирпичи − тоже были окна, и я быстро познакомилась со своим соседом. Этот паренёк жил в квартире на четвёртом этаже, но из-за разницы в высоте его окно было лишь чуть выше моего. Он мог видеть меня в ванной, а я − его в окне. Первое время он как-то смущался и наблюдал за мной из-за шторы. Потом осмелел и уже откровенно пялился на меня. Я ему не мешала. Внешне он был вроде ничего, и ждала, когда он попытается со мной познакомиться. Но прошло две недели, а он всё так же молча торчал в окне. Не могу сказатЬ, что меня это расстраивало. Эмоции от дня переезда прошли, и я даже была рада, что умудрилась не обзавестись ещё пачкой проблем. Для человека, который прожил на свете всего три месяца, у меня их и так было много. − А тебе не страшно? − спросил Дэя, заметив этого типа в окне. Я валялась в ванной по шею в пене и читала справочник по радиотехнике: станция на стене перестала работать, инструкции к ней не прилагалось, а покупать новую не хотелось. Справочник я взяла у Сефа: он регулярно чинил всё, что ломалось в храме, и таких книжек у него было много. − Страшно что? − я подставила щёку под поцелуй. − Вдруг он сумасшедший какой? Не боишься, что он решит с тобой пообщаться лично? − Дэя влажно чмокнул меня в щёку, намазал мне нос пеной и подошел к окну. Сосед из своего окна уже пропал. Дэя задернул занавеску и повернулся ко мне. − Ты об этом подумала? − Нет, − честно призналась я. Стало сумрачно, и я отложила книгу на табуретку. − Я больше так не буду. − Не верю, − Дэя помог мне выбраться из ванной и накинул на плечи полотенце. − Почему? − я стряхнула с себя пену и закуталась в огромное рыжее полотенце. Его мне подарил Дея. Сказал, что на новоселье. Оно было ужасно пушистым, и я легко заворачивалась в него от колен до головы, и ещё оставалось. − А потому что я тебя знаю, − и прежде, чем я возмутилась, ушел на кухню. Шел пятнадцатый день моей взрослой и самостоятельной жизни. Я не затопила соседей, я не сожгла квартиру и даже кофе у меня убежал всего один раз. Ещё я ни разу не чистила на кухне рыбу. Чего-чего, а мерзкой вонючей чешуи в моём красивом новом доме не будет. Денег покупать очищенную рыбу постоянно у меня не было. Но я твёрдо сказал − нет. Никакой чешуи. К счастью, Дея не давал мне помереть чистой и голодной. В тот, первый вечер мы разошлись мирно. Когда мальчики закончили выяснять отношения, а я успокоила саму себя стемнело, и ребята остались ночевать. Я легла на диване, Дея и Сай − на полу. Сай ещё залез под стол с ногами и свернулся там клубком, как кот. Одеял на всех, разумеется, не хватило, но Сай сказал, что ему не надо. Дея сказал мне не принимать его причуды близко к сердцу: Сай он такой, странный. С этим не поспоришь. Сай и правда странный. На следующие два дня ребята пропали. Сай − вообще, а Дея звонил. Отговаривался делами в музее. Я кивала стенке, глотая слёзы. Утром третьего дня он поймал меня на рынке и велел выбирать обед. Я, только-только представлявшая, как буду одна, без чьей-либо помощи, и даже без острого ножа Мау, чистить рыбу на своей новенькой красивой кухне, согласилась прежде, чем успела вспомнить что, вообще-то, обиделась. ...у Деи были какие-то очень особенные отношения с едой. Когда я ела, он пристально смотрел мне в рот, неважно, он угощал, или я ела свою непритязательную еду. Как будто ждал, что я подавлюсь. Раньше я не очень обращала внимание на эти взгляды. А теперь задумалась: может быть, он тоже маньяк? Обедать мы ушли на набережную. В море было неспокойно, ветра дули в устье реки и вода поднялась. Речные причалы закрыли, и мы сидели на гранитных ступенях, глядя, как вода плещется там, где ещё вчера можно было сесть на какую-нибудь речную лодку. А теперь пропали и лодки, и зазывали, и на реке было пусто и тихо. Я всё лето прожила в городе, где столько рек, который стоит в устье огромной реки, и ни разу не плавала даже на маленькой лодочке. Наверное, это странно. Мы тогда просто поели, посмеялись. Было хорошо, миноги были ужасно вкусные, мне не надо было чистить рыбу и катастрофа предыдущих дней уже не казалась такой всепоглощающей и всесокрушающей. Дея проводил меня до дома, помог поменять в ванной лампу и мы расстались очень мирно. Сай объявился ещё через день. Позвонил, извинился и принёс мне старую пишущую машинку. − Зачем? − тихонько спросила я, когда он поставил машинку на стол. В храме была одна, на ней сестрёнки набирали официальную переписку. Та машинка была огромной, старой, с кучей рычагов, переключателей и золотыми вензелями на корпусе. Яестно говоря, я её боялась даже трогать. Ну а вдруг сломаю! На рынке я видела сколько такие стоят, денег оплатить ремонт или купить новую у меня точно нет. − Тебе, для работы. − Ой не надо!.. - Всё лучше, чем от руки писать. Это моя старая, она рабочая. − Да не надо! − Надо, − буркнул он и принялся меня учить, как пользоваться машинкой. Я кивала, даже что-то делала. Через полчаса после его ухода я порвала ленту, не смогла заправить новую и со вздохом составила железную коробку на пол. Следующие два дня Сай с упорством асфальтоукладчика учил меня работать о своим подарком. Возражения не принимал. Я попыталась возмутиться, почему он командует мною, когда я не хочу маяться с этой громадиной. Сай сказал, что потому что я ретроградка, боюсь всего нового, а в телефоне у меня разговаривают злые духи. Последнее было особенно обидным, и я велела учить меня, пока не пойму всё. На третий день я даже смогла запомнить названия всех переключателей, заправила ленту, справилась с зажеваным листом и вроде бы поняла, на каких буквах насечки, чтобы держать на них указательные пальцы, не смотреть на клавиши и печатать. Сай меня похвалил и пропал, снова по работе. Рассказывать мне о своей жизни за пределами моей квартиры, храма и рынка он не собирался. А я и не настаивала. Чёрт с ним, мы с ним, злыднем, просто дружим. − Ты с этим мужиком в окне завязывай, а, − Дея раскладывал на столе котомки с едой. Запасные ключи он выпросил у меня четыре дня назад под предлогом, что они должны быть у кого-нибудь, кроме меня. А он надёжный, всегда в городе и всегда на связи. Если что – из храма ему дозвонятся, в отличие от Сая. Я покивала и отдала ему ключи. Потом сообразила, что а зачем именно ему? Лучше бы в храм отдала, сестрёнкам. Но отбирать их назад не стала. Просто посчитала деньги, пошла и сделала им дубликат. Тем же вечером Кауш позвонил мне и сказал, что наверное, плата за мой перевод задержится на неделю. Так что Дея и его еда были очень кстати. − Ты боишься за меня? − я прошла на кухню прямо в полотенце. Одеваться, пока ноги не высохли, было лень. От свёртков пахло очень вкусно. Глаза против моего желания заметались от одного к другому: что же, что внутри? Рот наполнился слюнями. Я сглотнула и постаралась изобразить полное равнодушие. − Боюсь. Ты знаешь, что у него в голове происходит? − Не знаю. − Вот! А там может быть что угодно. Ты уверена, что он сейчас не носится по квартире, не бьётся головой об стену и не мечтает тебя убить? − А за что меня убивать? − искренне удивилась я, потом сообразила, о чём он говорит, и смутилась. − Слушай, ну не нагнетай. Не съест же он меня! − Аля, я всё понимаю, и что тебе ещё годика даже не исполнилось, − Дея наморщил нос. Он делала это всегда так смешно, что я не могла удержаться от улыбки. Вот и сейчас мои губы расплылись в стороны. Хотя за шутки над моей пропавшей памятью стоило бы его выставить за дверь! − Тебе смешно, да? А мне нет! Я газеты читаю, и радио каждый день слушаю! Таких умных, как ты, потом в каналах в пакетах вылавливают! Я поморщилась. Не люблю такие темы. − Ты преувеличиваешь. Во-первых, я не одна, во-вторых, я не собираюсь пускать этого типа в мой дом и оставаться с ним наедине. − Как будто он будет спрашивать! − И что он сделает, ворвётся в дом? Сломает мне дверь? − я начала злиться. Да, возможно, моё поведение глупо. Но я не маленькая глупая девочка, которая ничего не понимает в жизни. Дея тоже завёлся: моё упрямство его разозлило. Мы яростно уставились друг на друга и несколько секунд так сидели. Не знаю, чего я хотела. Наверное, чтобы Дея прекратил считать меня маленькой девочкой, которая подвернёт ножку в новых сандаликах. Меня это ужасно злило. Я не была каким-то обычным человеком. Да, я ничего не помнила из своей прошлой жизни, но я была необычной, я точно знала. К счастью, мы почти одновременно, смутились и отвели глаза. Дея кашлянул и снова зашуршал пакетами. − Что будешь? Есть курица в лепёшке, есть лапша с осьминожками. − Лапшу, − я поспешила поддержать новую тему. – Ты сегодня не работаешь? – Нет, сегодня нет. Сходим на холмы? – Куда? – не поняла я. – Район такой, к северу. Там стоит старый храм Матери-Защитницы и большой парк. Ты в нём ещё не бывала. – Ох, – я расстроилась. – Я уже обещала матушке, что схожу с ней в Высокий Суд. − Чего это? У них снова проблемы? − Нет, вовсе нет! Имери попросила с ней на заседание их жреческого... совета какого-то съездить. В Высоком Суде, – я схватила палочки и влезла в картонку с лапшой, пока Дея не передумал мне её уступать. − Наверное это собрание городских жрецов, – Дея задумался и посмотрел на календарик, пришпиленный к стене. Мне его Мау дала, чтобы я в днях не путалась. – Да, по датам он, они в начале осени собираются. Но почему ты? Если это жреческие дела, зачем тебе ехать? Ты решила в жрицы податься? − Не, я как переводчик. Она сказала, что возможно будут делегации откуда-то, − я задумалась, вспоминая названия, которые перечисляла Амири. – Ашута… − Ашамута, − подсказал Дея. − Это на том конце пролива. − Да, Ашамута, − я не была уверена, что Дея угадал. Но других названий я не помнила, и возражать не стала. − Она сказала, что ей очень нужен будет переводчик, чтобы изобразить, будто она сама алуши не знает. − Хм. В Амашуте вроде все по-нашему говорят. − Амири меня попросила. У неё наверняка есть причины, а я хочу быть ей полезной. Они в храме для меня столько сделали, а я ещё не скоро им смогу отплатить. Дея кивнул. − Значит, сегодня ты занята? − Ага. – Ясно. Но завтра ты свободна? – Да. Нет. Я буду переводить и мне надо съездить к Каушу. Он мне денег не заплатил. Дея хихикнул и покачал головой. – Я сказал что-то смешное? – Никто из всех переводчиков, писателей или журналистов, что я знаю, ни разу не получал свои гонорары вовремя. Подозреваю, тебе Кауш платит в основном потому, что если не заплатит, то за твоими деньгами придёт Сеф. – Ой, ну не такой он уж и страшный. Дея отмахнулся. − Но я вообще про другое хотел поговорить, раз вспомнили про деньги. В конце недели похолодание, и Сай просил проверить, что у тебя из зимней одежды есть. Он сам не может, он по работе уехал. Ну вот, опять. Я уже даже почти не расстроилась. Уж лучше ждать неделю деньги дома в тепле, чем, как Сай, постоянно где-то пропадать. − Зимней? Так до зимы ещё четыре месяца. − Месяца два. Но у тебя даже куртки и сапог нет. Как только начнутся дожди, ты дальше порога носа не высунешь. Ты вообще знаешь, что такое осень? − Разумеется, я знаю! Ты за кого меня держишь? − признаться, об осени я совершенно не думала. Да, я заметила, что дни стали короче, и меня это не радовало. Да, на набережной теперь горели красивые гирлянды, и закат можно было посмотреть из окна над крышами не перед сном, а за ужином. Или гулять в сумерках. Но было в этом и что-то тревожное. По-хорошему, о том, что будет именно зима, я вообще не думала. Не знаю, почему. Наверное, потому что в моей жизни пока было только лето. Я видела картинки с осенью и зимой, когда листала каталоги видел моделей в тёплых пуховиках, противопыльных масках, нарядных плащах и высоких тёплых ботинках. Ботинки обязательно должны быть из шерсти. Так тепло, раз, и гораздо дешевле, чем искать обувь из настоящего меха, и гораздо надёжней, чем все эти современные якобы супер материалы. В этом реклама во всех каталогах была единодушна. Я знала, что зима с её песчаными бурями и осень с дождями существуют, но ни разу не думала о них, как о чём-то, что может коснуться непосредственно меня. − Аль, я серьёзно, погода портится. У тебя хотя бы осенние ботинки есть? Я отрицательно покачала головой. Дея кивнул. Я почувствовала себя нашкодившим ребёнком, к чьим выходкам уже давно привыкли. Обидное чувство. − Если надо, я их куплю, − я развернула кулёк с хлебцами и рыбой. − У меня есть деньги. Будут, точнее. Господин Кауш обещал выплатить мне гонорар уже на этой неделе. Я обрадовалась. Правда, секретарь, к которому я пошла за печатью на договор о переводе, велел мне не обольщаться и раньше нового года денег не ждать. − А на что же мне тогда жить? − растерялась я. − А надо было головой думать, на кого учиться! − буркнул он, шмякнул печатью по бумаге и велел не отвлекать его от его важных деле. Видимо, он очень любил чай, потому что за те два часа, что я провела у Кауша, в офис никто не приходил и секретаря от его кружки и газеты не отвлекал. Ни о чём из этого я не рассказала никому из тех, кого знала. И прошла в тот день мимо всех лавок, книжных и чайных, ничего не купив. − Позови меня или Сая. Ты зимы ни разу не видела, мы поможем. Я кивнула. Потом помотала головой и рассмеялась. − Дей, брось, я не маленькая глупая девочка! Как-то я до своих лет дожила. − Дожила. Вот только ты... - он замялся. Я закатила глаза. − Тебя Сай покусал? − Сай уже давно старался не упоминать мою проблему. А вот Дея начал только в последние дни. Подозреваю, что это из-за Сая: Дея большим вниманием к деталям – у живых людей, по крайней мере – не отличался. − Ты не помнишь, как ты жила все эти годы, – договорил он. − Мне всё же уже тридцать. Десять лет я точно как-то сама прожила. − Или не сама. − Меня бы тогда быстро нашли, если бы было кому обо мне заботиться, − я пожала плечами. После переезда я стала меньше думать о том, что было до. Не знаю, почему. Может быть, одиночество так на меня подействовало? Или понимание, что не смотря на расстояние мои друзья в храме остались моими друзьями? А может быть, я, как ребёнок, переросла мучительные фантазии о том, что было до меня. Ну было и было. А меня не было. И пока моя память ко мне не вернётся, та Аля, которая и не Аля вовсе, значения не имеет. Это не я. Я не помню, я не жила её жизнь, я не видела и не чувствовала то, что видела и чувствовала она. А она − не я. Она не видела и не чувствовала, что я. Пусть срок моей жизни − одно лето, этого ведь достаточно, чтобы я была собой и была человеком. − Мы ушли от темы, − Дея навалился на стол и перестал кривляться. − Напиши или позвони мне, когда вернётесь из Суда. И Аль, знаешь, что? − Ммм? − Будь осторожней в Суде. Не лезь никуда вперёд Имери, хорошо? Я живу в Городе. Он так и называется − Город. Даже на материке, который совсем не материк, Город называется Городом. Знаки “много”, “семейные дома” и “река”. Возможно, правильнее бы было называть его Городом на Реке? Город раскинулся на широких берегах Реки. У неё есть имя, но её тоже все называют просто “Река” и отлично понимают, о чём речь. Имена есть у десятков мелких речушек, что стекают с дальних холмов к Реке. Река, чьё имя никто никогд ане называет, вытекает в Залив. В Заливе есть острова. К счастью, с названиями. Большая Черепаха, Журавлиный, Маяк, Старый Дворец. На последнем никакого дворца не было уже сотню лет: его сожгли во время войны. Теперь на острове раскинулся парк, а на мысу, что выходил к порту, стояла золотая статуя Матери с тысячью рук. Но Дея сказал, что на самом деле у неё только три сотни. Она встречает и провожает корабли, и говорят, что если богиня в хорошем настроении, даже в сумраке или ночью можно увидеть блеск её глаз. Город опасное место. Не весь, разумеется. Я вот жила в старом, но тихом раоне. Я только через очень долгое время узнала, сколько же здесь стоит жильё на самом деле, без скидок старым друзьям-жрецам. И смогла оценить, как сестрёнки и Сеф позаботились обо мне. Начни я жизнь хотя бы в паре километров к югу, всё бы пошло совсем не так. Но об этом в другой раз. Как сказала матушка Имери, три раза в год все жрецы Города собирались в Высоком суде для обсуждения важных городских дел. Иначе было нельзя: в Городе верили в самых разных богов сотнями самых разных способов. Не все жрецы были добрыми и мирными, и, как рассказала Мау, некоторых даже пришлось изгнать из Города, а то из всего царства. Пятнадцать лет назад, когда Мау уже стала жрицей, из царства изгнали всех учеников пророка Аруса: они верили лишь в Абсолют, считали его аспекты ложными богами, а других богов и вовсе демонами. Иноверцы для них были демонопоклонниками и людьми, лишенными всякой морали и благочестия. А когда человек считает всех вокруг низкими людьми, можно ли говорить о его собственной морали? Фанатики-арусиниты нападали на иноверцев и чужие храмы, а однажды попытались отравить водопровод в одном городе. После этого Небесная царица приказала их всех изгнать. Наверное, это было несправедливое решение: ведь были и те, кто молился по заветам Аруса, но не делал никому ничего плохого. Но Небесная Царица сказала, что раз арусиниты не делают меж людьми различия, то с чего бы ей делать различия между арусинитами. Осенний “конклав” был не очень важным: обсуждали цены на электричество и канализацию для храмов на зиму, встречали новоприбывших жрецов, слушали бессмысленные доклады городских чиновников и судий о ситуации в городе. Можно было самому заявить доклад и выступить. Я была нужна Амири, чтобы когда к ней подошли жрецы в жёлтых хани и тюрбанах с закрытыми лицами, она могла изобразить, что не знает тетша, языка Пролива. Именно это – я должна увидеть жрецов в жёлтом с закрытыми лицами и помочь матушке – я твердила про себя, пока Кушта заворачивала меня в парадное шени. Даже не шени, а пышное тройное платье из шелка: нижнее серое, из хлопка, с узкими рукавами и воротником, сверху тёмно-синее без рукавов, а сверуху – то ли кофта, то ли накидка из белого шелка с тёмно синим же кушаком. Будь я жрицей, я бы его носила каждый день! Платье принадлежало Куште, поэтому было коротко, и из-под подола торчали мои ноги в старых кедах. Нужно быть идиотом, чтобы увидеть мои кеды и не понять, что я не жрица. – Ты отлично справишься, – успокоила меня Кушта. Я же с тоской думала, как Дея был прав. Мне нужна новая одежда: осенняя, зимняя и приличная. Мои кеды годятся только на рынок сходить, а не в Высокий Суд. Я видела его в новостях, там залы из мрамора, двери из золота, а у входа стоят два огромных каменных дракона с огромными клыками. Если я там появлюсь в этих кедах, драконы оживут и сожрут меня. – Не переживай. Попроси матушку показать тебе нищенствующих братьев, вот уж кто действительно будет плохо выглядеть. – Они тоже верят в Абсолют? – уточнила я. – Нет, они поклоняются богу Хату. – А он кто? – Просто их божок, – пожала плечами Кушта. – Увидишь. Высокий Суд стоял на скалистом плато у входа в залив, на том берегу. поехали мы, разумеется, на такси, и я трижды прокляла своё слабоволие и Дею, притащившего лапшу. Почти весь путь до Суда я ехала, согнувшись и уткнувшись лицом в бумажный пакет. Когда мы встали в пробку на мосту над Рекой, желудок не выдержал постоянных дёрганий машины. Имери сочувственно погладила меня по спине. – Я в полном порядке! – промямлила я и выкинула пакет в окно. Машина дёргалась, внутри меня всё болталось, рядом с нами встал тяжеловоз и при каждом движении потока машин пердел выхлопом прямо в нашу сторону. В кармане зазвонил телефон. Я кое-как его вытащила и нажала на кнопку. “Аль, привет, это я!” отвратительно жизнерадостно затарахтел Дея. “У тебя паяльник есть?” – Нет, а зачем… “Мы с Саем твоё радио чиним!” – В смысле? Ты ещё у меня дома? – у меня не было сил возмутиться таким самоуправством. – Нет, паяльника нет. У меня вообще ничгео нет. “Ну ладно, я подумал, вдруг есть. Удачи в Суде!” И завершил звонок. Вот же жук. Мы простояли на мосту ещё полчаса. Моря и залива я, как не хотела, не увидела. Сначала мне было плохо, а потом нас зажали в тиски два грузовика. Хорошо, что в моём желудке уже ничего не осталось, и я просто лежала, ни живая, ни мёртвая, и ждала, когда эта пытка закончится. После моста мы ещё четверть часа плутали по узким улочкам, проехали мимо огромного сада с белым-белым храмом вдали. Я прилпипла носом к окну и вытаращилась, как ребёнок, пытаясь увидеть и запомнить как можно больше. Запомнила только образ: белоснежное кружево над сизой гладью пруда с кувшинками. Я пообещала себе, что узнаю, что это за место и вернусь сюда. Вживую Высокий Суд не впечатлял так же, как в новостях – или в моём воображении, когда я представляла себе что-то вроде районного отеделения охранения с низкими потолками, уродлиыми казёнными стульями вдоль стен и железными клетками для буйных задержанных. Меня, когда узнают, что я одарённая, посадят в такую же. Высокий Суд утопал в зелени и цветах. В телевизоре его показывали с воздуха – и он казался огромным злым драконом. Вблизи дракон оказался старым и неуклюжим. Старый керамический фасад был похож на старые храмы за рынком: глазурованный кирпич, то тут, то там разбросаны весёлые дракончики, охотящиеся за стрекозами. На коньке тяжелой черепичной крыши дракончики покрупнее скакали с керамическими рыбками. Даже мраморный дракон, у которого любили сниматься журналсты, вживую оказался не грозным, а старым и ленивым. Он держал в руках большую пучеглазую рыбу и недовольно смотрел на дюжину самых разных машин перед Судом. – Ты как? – Имери помогла мне выбраться из машины. Я кое-как встала на ещё слабых ногах и бодро ответила, что я в полном порядке. – Это хорошо, – мимо нас проехал тощий косматый мужик на велосипеде, и меня обдало тяжелым запахом давно немытого тела. Если бы не Имери, я бы упала. – Опять они Нулагу прислали, – с сожалением протянула она, глядя вслед велосипедисту. – Кто – они? – Я сделала несколько вдохов ротом и только когда велосипедист отъехал от нас метров на десять, рискнула вдохнуть носом. – Нищие братья. – Те, кто поклоняется Хату? – уточнила я. Амири удивлённо вскинула свои нарисованные брови: – Они снова появились в городе? – Нет, – я смутилась. – Кушта про них рассказала. – Да, это братство Хату. Они живут на юге, за городом, и в центр города практически не ходят. – Они все такие? – я ужаснулась, представив, что эти ребята появятся у моего дома. – Нет. У Нулаги голова с течью. Остальные… почище. Но они уже два года никак не могут выбрать нового общинника, поэтому на все собрания приезжает Нулага. Ему немного плевать, звали ли его и можно ли ему. – Значит, его не пустят? – Пустят. Если не пустить, они потом потребуют себе электричество по старым тарифам. Расспрашивать дальше я постеснялась. В одном из рассказов, что я успела перевести для Кауша, я вычитала замечательный способ казаться умнее, чем ты есть: надо молчать, держать рот закрытым и не глазеть по сторонам. И у меня получалось! Я была молчалива. Я не вертела головой. Я тенью семенила за Имери. В том, что все поняли, что ничерта я не жрица, я не сомневалась. Нужно было быть идиотом, чтобы этого не понять. Да и не глазеть получалось плохо. Я честно держала рот закрытым, но не оглядываться не могла. Мне было интересно! Я ожидала внутри Суда что-то среднее между старыми храмами и фойе музея Деи. Чтобы было старо, сумрачно, величественно и не для людей. Но внутри оказалось ни то, ни другое. Низкий зал с плитами ракушечника на стенах навевал мысли о чём-то очень старом, казенном и дешевом. Несколько дюжин самых разных жрецов в самых разных облачениях очнеь буднично и суетливо носились между безыскусными квадратными колоннами. Около такой Имери поставила меня стоять, а сама убежала регистрировать нас. Я осталась одна в людском море. Ладно, признаюсь, на море это не смахивало. Так, на лужицу. Жрецы семенили от дверей мимо столов регистраторов и дальше, вдоль наклеенных на ракушечник листов со стрелками к лифтам. Около некоторых колон торчали красные шени, и мне хотелось оказаться подальше от них. В вестибюле – или как называется это помещение – было всего три окна, те, что над дверьми, через которые мы вошли. На низком потолке висели массивные круглые люстры из желтого стекла. Если я встану на мыски, то задену их макушкой. И хотя все люстры сияли, вестибюль выглядел мрачным и негостеприимным. Лучше бы тут были железные клетки и казённые стулья! с тоской подумала я. Стулья и клетки хотя бы привычны. А это помещение как будто специально построили, чтобы люди чувствовали себя плохо. Мимо меня проскочила журналистка в серебристом шени и угрюмым оператором с эмблемой одного из городских каналов на жилете. Она хищно оглянулась, увидела меня и немедленно ткнула мне в лицом микрофоном. Я даже опомниться не успела, как мужик с камерой немедленно навёл её на меня и что-то крякнул коллеге. Та просияла и быстро затараторила: – Добрый день, сестра.. эээ? – Сестра Кушта! – брякнула я. Не знаю, зачем и почему. Единственное, что мне хотелось в тот момент – это бежать подальше от синенького микрофона и глаза камеры. – Скажите пару слов для наших зрителей, пожалуйста! Чего вы ждёте от сегодняшнего собрания? У меня глаз дёрнулся. – Разумеется, плодотворного сотрудничества между всеми конфессиями и культами во благо нашего чудесного города! – А у вас есть какие-нибудь особые ожидания? – Надеюсь цены за свет не поднимут! – брякнула я и широко улыбнулась. Журналистка мгновенно потеряла ко мне интерес, поблагодарила и побежала дальше. Я прижалась спиной к колонне и затравленно оглянулась. Больше никаких других журналистов и желающих пообщаться со мной рядом не было, но мне и от этого короткого интервью хотелось слиться с колонной так, чтобы меня ещё пару дней никто не видел. И как-нибудь просочиться наружу и убежать домой. Мимо меня прошло что-то желтое. Я дёрнулась, запуталась в своей кофте и чуть не упала. Желтое облако не обратило на меня ни малейшего внимания, прошло мимо – и распалось на три фигуры в пышных желтых одеждах, желтых тюрбанах и молочно-белых вуалях на лицах. У центрального ещё вся одежда была в мелких бусинах и золотых колокольчиках, а вуаль не простая, а с блеском. Я сглотнула. Наверное, это и есть те жрецы, ради которых сюда взяли меня. Я прищурилась, разглядывая их спины. Они выделялись цветом и красотой на фоне остальных, но никто не обращал на них особого внимания. Интересно, что с ними не так, что Имери опасалась с ними разговаривать? – Я взяла тебе бейдж, – Имери возникла справа от меня, как только желтые фигуры скрылись за указателями “лифты”. Я вздрогнула и отогнала от себя мысль, что она сейчас пряталась от желтых за колонной. – Пошли, я узнала программу, – Импери повела меня следом за желтыми. Очень неторопливо. – Ты мне понадобишься перед началом выступлений. – Ага. – И в первом перерыве. – А вы будете выступать? – я нацепила шнур бейджа на шею. – Я? Нет! Выступит Ана. Ты её не знаешь, это представительница нашей обители в городе, и я бы тоже была рада с ней не видеться или хотя бы притвориться, что я её не понимаю. – Ааа, – протянула я, ничего не поняв. – А ещё с кем надо поговорить? Так, чтобы вы изобразили, что не понимаете. – С теми, при чьём появлении я заговорю на тугане, – Амири коротко улыбнулась и повела меня дальше. Около лифтов неожиданно появился Нулага, следом за другими жрецами, сверули на лестницу. Мы спустились – я думала, будет подъём! – на три пролёта вниз. Вышли в низкий коридор всё с теми же круглыми стеклянными люстрами, которые норовили задеть мою макушку. Стены здесь тоже были в мерзком ракушечнике, а на полу лежала неровная мраморная мозаика, как в больнице. Если подумать, эти коридоры могли сделать такими отвратительными специально: Одарённость – дар богов, и среди жрецов их было много. Вот мои жрецы, например. Я плохо знала, в чём их таланты, стеснялась спрашивать. Может быть, кому-то пришло в голову построить это отвратительное место, чтобы жрецы помнили, что они такие же простые смертные, за которыми могут прийти Красные Шени. Жрецы стекались в большой прямоугольный зал. Со стенами из мерзкого ракушечника, ага. Пол в зале был наклонный, в дальнем углу был помост с кафедрой для выступления и столом, за которым сидели несколько красных шени. Мне показалось, что одна из них – та давешняя старушка, что приходила к нам в храм. Она сидела, облокотившись о стол и слушала, что ей снизу говорит долговязый мужчина в огромном рыжем тюрбане. Имери повела меня к крайним местам. Сказала, нам надо сесть в седьмой или восьмой ряд. Ближе садиться смысла не было, сказала Имери и указала на угрюмо нависающие над первыми рядами гроздья динамиков. Я с умным видом поддакнула ей. Мы почти дошли до нужных кресел, как перед нами возникла чёрная фигура. Я от неожиданности чуть не закричала, но вовремя закрыла рот и выдохнула через нос: это был самый обычный живой человек, только с ног до головы одетый в чёрное. Единственным цветным пятном было его лицо. Он, наверное, был моим сородичем: такой же высокий, длинный, с большим горбатым носом и запавшими глазами. Только кожа была темнее моей, как будто его хорошенько зажарили до румяной корочки. Волосы у него были тоже тёмные, и только жёлтоватые глаза ярко блестели в белом свете люстр. – Мир вам, сёстры, – он ладони перед собой домиком и коротко наклонил голову. Я подобралась. Матушка затараторила на старом тугане приветствие, я старательно перевела, не прекращая улыбаться. Чёрный костюм кивнул и улыбнувшись, представился как наставник Замна из храма Милости в районе Кожевников. Он вроде бы говорил с Имери, но всё время нет-нет, да переводил взгляд на меня. Вот зачем? Я жрица, что ли? Или он впервые увидел сородича в городе? Они с Имери обменялись пожеланиями успешной работы и пообещали прийти друг к другу в гости, и костюм пошел куда шел. – А что за храм Милости? – спросила я, сев в красное кресло рядом с матушкой. – Единобожники из Города Пророков, – тихо пояснила она. – Их двадцать лет назад выслали всех из города. – Это те, которые водопровод отравили? – ужаснулась я. – Нет, это другие. Мирные. Ну, как мирные, они всё так же верят, что все, кроме них, окажутся в их аду, а они – у своего бога. Но считают, что их дело предупредить мир, а уж наше посмертие – не их беда. – А за что же их тогда выгнали? – Да я не помню, я тут не жила ещё. Но не что-то страшное, иначе бы я знала. Наверное, просто Суд достали. Я слушала её и оглянулась. Зал наполнялся жрецами, и серые стены стали выглядеть не так уныло. Чёрный костюм ушел к сцене и там переговаривался с красным шени. Желтые, от которых пряталась Имери, сели позади всех. Я прищурилась и посчитала ряды красных кресел: семнадцать рядов, в каждом по три десятка кресел. Жрецы рассаживались рыхло, пропуская места. Нищий брат Нулага сел в первом ряду – и вокруг него был пустой круг. Даже репортёрша со своим оператором снимали зал откуда-то из-под стола красных шени, подальше от Нулаги. На сцене появилась женщина в таком же, как у нас, сером платье. Она оглядела зал, увидела нас, лихо спрыгнула со сцены и подошла к нам. Имери как-то осела в своём кресле и сложила руки на животе. – Ума, это кто? – резко, словно плюясь звуками, спросила женщина. Она была среднего роста, миловидной, с круглым белым лицом, улыбающимися глазами с длинными ресницами, маленькими губами, блестящими чёрными волосами в узле – и устрашающе безликой. Я такие лица видела каждый день, на уличных плакатах, на рекламных листовках, на упаковках печенья. Точно такие же, только в желтых или голубых шени и ворохом шпилек в узлах на затылке, каждый день рассказывали погоду и новости на городских телеканалах. У этой жрицы – наверное, тоже матери-настоятельницы – не было ни одной черты, которую я бы могла потом вспомнить. А те, что были, она спрятала под белой пудрой и чёрной тушью, которой нарисовала длинные стрелки и брови. – Это моя переводчица, – буркнула Имери. – Ты опять выделываешься? Хочешь скандала?! – прошипела жрица. Судя по их разговору, это и была та главная жрица, о которой говорила матушка. – Если бы я хотела скандала, я бы взяла Сефа. – Ты издеваешься? – Я само смирение. Я просто не хочу разговаривать с этими людьми и в одиночестве изображать, что я им рада. Я им не рада и никогда рада не буду. – Да к чёрту жёлтых. Жужа приехала, ты в курсе?! – Да. Она мне вчера звонила, – Имери перестала кривляться и выпрямилась. – Если бы не она, я бы не пришла. – Пфф… Как будто она тебе что-то сделает! – Ну вот ради тебя и пришла, изображать, что у нас всё хорошо, – вздохнула Имери. Жрица прищурилась, от чего её глаза превратились в две чёрточки. – Я тебя знаю, Ума. И я знаю, кого мне благодарить за Жужу в городе. – Думай что хочешь, – Имери снова растеклась по креслу. – Я тебе буду нужна после совета? – Можешь проваливать, – жрица резко развернулась и умчалась вниз. Я весь их разговор сидела, вжавшись в спинку кресла, и старалась не шевелиться. Имери потёрла виски. – Мы с матушкой Ану не в самых лучших отношениях. И нет, я не писала на неё доносов, хотя она наверняка абсолютно уверена в обратном, как и в том, что сестра Джу могла приехать только чтобы проверить жалобы. Я промычала что-то невразумительное. – Не переживай, ты ей совсем не интересна. – Не переживаю, – соврала я. – Матушка, а кто эти жёлтые, с которыми вы не хотите разговаривать? Имери как-то странно замерла – всего на мгновение, но я заметила – и дёрнула плечом. – Жрецы из Мурды. Это такой остров к юго-западу отсюда. Они прошлой зимой приехали в город. И я их просто очень не люблю. – Почему? – Просто, – Имери уже взяла себя в руки и пожала плечами. Я рассеяно кивнула, делая заметку в памяти тихонько расспросить сестёр. Собрание должно было начаться ровно в полдень, но разумеется, ничего в полдень не началось. Жрецы оказались народом очень шумным, суетливым и совершенно неорганизованным. Красным шенина трибуне даже пришлось кричать на зал, чтобы все расселись. Включили динамики, и я зажала уши, чтобы не слышать этот шум. Начались выступления. Говорили о разном. Сначала какой-то гундосый мужичок с тремя слоями жира на шее прочитал приветствие заседанию от Суда. Ему вяло поапплодировали. Потом вышла высокая чёрная женщина и зачитала приветствие от мэра и от правительства. Потом она же объявила, что в этом году поднимут тарифы на канализацию. Жрецы взорвались возмущением. Гундосый мужик вскочил на сцену и замахал руками и на докладчицу, и на зал. Докладчица спешно затараторила, что её не так поняли и повышение тарифов только будет обсуждаться на заседании городского совета через месяц. Жрецы пришли в страшное волнение, и ещё час здоровенный бородач в лазоревой куртке полез на кафедру. Докладчица попыталась отмахаться от него бумагами, и началась свалка. В какой-то момент беленькая старушка в красном шени встала с ногами на стул и подняла руки. “Успокоились!” Её голос прозвучал, казалось, прямо в моей голове. Тело онемело. На мгновение мне показалось, что меня вдавило в кресло, как если бы весь зал резко сдвинулся. Все вокруг замерли. Свалка у кафедры расползлась в стороны. В уже обычный микрофон старушка почти ласково попросила “дорогих богомольцев” соблюдать порядок. Я против воли сжалась. Бабулька эта явно непростая. Чёрная женщина из мэрии вернулась к своему выступлению, и на этом всё интересное на этот день закончилось. Жрецы молчали весь первый час, а я скучала. Наверное, я никогда за свою короткую жизнь − ту, что помнила! − так не скучала. Даже в больнице или в трамвае скучно не было. Я сидела и перебирала руками бусины на поясе. Голоса с трибун усыпляли. Не только меня: большая часть собравшихся вяло пялилась на сцену, некоторые клевали носом, а тётенька через два места от меня сидела так странно и смотрела так растерянно, что я была уверена, что она спит с открытыми глазами. Имери вот только не спала. После первого десятиминутного перерыва мы пересели, и весь следующий доклад она тихонько шепталась с соседкой, и им явно было не скучно. Я сидела-сидела, не выдержала и тихонько увела у неё из-под ладони планшетку с карандашом. Фу-ух! Стало легче. Пока с трибуны мне рассказывали об успехах работы некоего совета жрецов при мэрии, я записала список покупок, список дел на неделю, записала, кому и что я обещала перевести. Потом шутки ради написала план глупого любовного рассказа навроде тех, что я снова стала покупать в лавке между домом и храмом. Она была прекрасна и похожа на меня, он – что-то вроде Деи. И немного от Сая. И ка-апельку от Сефа. Я вынула этот лист, скомкала и спрятала в карман. Выкину когда пойду в туалет. На второй час рядом с Имери села маленькая чёрненькая женщина с круглым белым лицом и зализанными в узел волосами. Они шептались, я сидела рядом и принюхивалась. Пахло немытым телом Нулаги, который в перерыв взял и пересел поближе к нам. Меня от вони тошнило, а Имери и чёрной женщине было как будто бы всё равно. Я не выдержала оставила планшетку на месте и тихонько пробралась к выходу, стараясь не скрипеть своими кедами по пластиковому полу. В коридоре я наконец-то вздохнула полной грудью. Возможно, я найду в коридоре уголок, где можно сесть и дождаться конца дня, не нюхая нищего брата. Я по указателям дошла до женского туалета. Здесь никого не было: две молчаливые сестры в красных кашьях спешно помыли руки и, активно переговариваясь на своём жестовом языке, ушли. Я открыла воду и умылась. Сай, конечно, будет ругаться – о великие боги! Я была на солнце без крема! – но мне хотелось смыть с себя запах Нулаги. Да уж, Кушта права, я ничего так выгляжу на его фоне. Скрипнула дверь. Невысокая женщина, с которой разговаривала Имери, встала слева от меня и достала пудреницу. Лицо у неё было такого жуткого белого цвета, что я живо вспомнила ночное видение и Белую Даму. Я спешно вымыла руки и схватила бумажную салфетку. Да ну, я что-то навыдумывала. Десятки женщин в городе пудрятся до белизны, а эта ещё в глухом чёрном платье, вот и выглядит так странно. Коротышка убрала пудреницу и повернулась ко мне. Она что-то у меня спросила, но в этот момент мне стало так плохо, что я ничего не расслышала и не запомнила. Только её глаза-щелочки со спрятавшимися между белыми веками чёрные зрачки. В следующий момент я, согнувшись пополам, попыталась вздохнуть ртом. Не очень-то и получалось. В четыре руки меня разогнули и умыли. Я наконец-то смогла загнать в лёгкие немного воздуха, и мне стало легче. Коротышка и девушка с жёлтой вуалью держали меня за руки, а ещё одна молчаливая сестра что-то искала в мешочке на поясе. Через мгновение она достала маленький флакончик и поднесла к моему носу. Резкий острый запах прошиб меня, казалось, от кончика носа до самых пяток. Туман в голове мгновенно развеялся: я как будто вынырнула из воды и задышала. Молчаливая сестра замахала руками. – Да, вы правы, стоит позвать врача! – закивала коротышка. – Не надо! – я выпрямилась и попыталась изобразить, что со мной всё в порядке. – Я просто чем-то видимо отравилась! – Милая, да ты же чуть голову не разбила! – она всплеснула руками. – Я тебя чудом поймала, – и сложила руки в знаке благодарности богам. – Спасибо большое! – искренне сказала я. – Я вернусь в зал и скажу матушке, что случилось. И, прежде, чем женщины опомнились, выбежала из туалета. Не помню, как я вернулась на своё место. Помню только что увидела вдали кого-то, похожего на Маруха, а когда я вернулась, Имери встретила меня таким пронзительным взглядом, как будто уже знала, что случилось. Я плюхнулась рядом с ней и вымученно улыбнулась. – Ты в порядке? – тихо спросила матушка. – Ага, в полном. Съела что-то не то, живот крутит, – соврала я. Нет, живот у меня крутило. Но боли в нутре не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось у меня в голове. Мир плыл и расцветал яркими пятнами, от которых болели глаза. Веки от этой боли не спасали: пятна танцевали и светились под ними. Когда я закрывала глаза, мне становилось даже хуже. Мир пропадал, и я бесконечно падала в вязкое мерзкое ништо. Так я и сидела, то открывая глаза, то закрывая. Один раз объявили перерыв на фуршет. Я никуда не пошла, а Имери принесла мне воды и каких-то желудочных таблеток. Они не помогли. Я сидела, медленно моргала и, по-моему, проваливалась время от времени в сон. Мир стал каким-то пунктирным. Вот только что ничего не было, а на трибуне была какая-то мэрская чиновница в чёрном шени с желтой каймой. Вот выступал какой-то мужик в тюрбане. Вот Имери трогает мой лоб. Вот у кафедры внизу драка: бородатый жрец сцепился с ещё одной бородой, по-моему, пьяной. Не уверена, что хочу ходить в их храмы. Бородачи орали и таскали друг друга за бороды. Красный шени на трибуне кричал им, чтобы успокоились, но всем было плевать: возвращающиеся жрецы с оживлением следили за дракой, служки тыкали в них пальцами, кто-то фотографировал, а вокруг дерущихся бегал смазливый репортёр и его оператор с тяжелой видеокамерой на плече. Белая бабулька куда-то пропала, и я её даже понимала: заседание было скукой смертной. − Аля, знаешь, − протянула Имери. − А поехали-ка мы домой. Тебе лучше дома отлежаться. Она под локоть вывела меня из зала через какую-то маленькую дверцу и посадила на подоконник у кургузой неопрятной пальмы. В гальку в горшке натыкали окурков. От их запаха тошнило, и я привалилась лбом к раме, чтобы не упасть. Из щели поддувало речным воздухом прямо мне в лицо, и уже через минуту мне стало лучше. Я сидела и грустно думала, что подвела Амири. Меня позорно срубило, я чем-то отравилась − наверняка Дея что-то припёр, я никогда и ничего сразу залитое соусами не покупаю − и теперь вот лежу, как мешок с рисом, в углу, пока матушка заказывает нам такси. Повезло ещё, что реально мне ничего переводить не пришлось. Знала бы заранее, как всё будет, осталась бы дома. Амири вернулась через четверть часа и довела меня до такси. Я честно пыталась идти сама, но судя по тому, как она подпирала меня плечом, выходило не очень. В автомобиле пахло тяжелым мужским потом и дешевым одеколоном − и меня всё же вырвало в пакет. Когда мы добрались до храма, я хотела только одного: сдохнуть. Или чтобы меня положили куда-нибудь в угол под вентилятор и не трогала. Сеф так и сделал: он отнёс меня на кровать в моей комнате, дал каких-то желудочных капель и поставил над головой вентилятор. Здесь я и проспала до темноты, пока меня не начал искать Дея. Ещё через час он ворвался в храм и развёл бурную деятельность. Он волновался за меня и пытался донести своё волнение до всех. В меня снова влили капли, крепкий чай и расспросили, что я ела, как прошел день. Дея набросился на Сефа за то, что тот сразу ему не позвонил. Возмущённый Сеф возмутился, что Дея накормил меня какой-то гадостью. Обиженный Дея начал трезвонить Саю. Сай перезвонил мне, уточнил, в порядке ли я и что происходит. Я к тому времени уже пришла в себя и заверила его, что всё отлично и я сейчас вот-вот отцеплю Дею от братика и увезу его домой. К себе. Где жил что Дея, что Сай − я понятия не имела. ...я даже не знала их полных имён, почему-то подумалось именно в тот момент. Ни разу не захотелось их узнать. Навреное, это ненормально, умудриться переспать с двумя мужчинами, попросить их стать тебе друзьями, и ни разу спросить даже, где они, кто они… Я честно выполнила все обещания Саю: распрощалась с сестрёнками, вытащила Дею из храма и повела к себе домой. Чёрт с ним, пусть ночует у меня, раз прибежал меня спасать. На трамвайной остановке в квартале от моего дома нас нагнал Сай на велосипеде. Мы пошли ко мне вчетвером, считая велосипед: Сай вёл его так неуклюже, что я постоянно на него натыкалась. Или это меня мотало и я постоянно врезалась в велосипед. Дома я поставила чай, а Дея разогрел себе остатки лапши. Мы с Саем к ним не притронулись. Сай вообще выглядел так, словно сейчас уронит чашку и уснёт прямо на столе. Меня ещё мутило, и я старалась не смотреть на то, как Дея ест. Вместо этого я пожаловалась, что ассамблея была не ассамблеей, а пустой тратой времени. − Ну так выборы на носу, − Дея запрокинул голову и положил в рот прядь лапши. − Суд перед выборами в городской совет не перебирают. Глухой год. Все сидят дальше на своих местах. Я кивнула. Похоже, поэтому в зале и было столько пустых мест. И поэтому заседание было таким скучным, таким ниочемным и таким пустым. Зачем тогда Имери меня с собой потащила? Ах да, чтобы не разговаривать с желтыми жрецами. Я так и не спросила у Кушты, кто они такие. Странные они, божьи люди. − Возможно, что-то должно было произойти, но отменили. Или человек не приехал, − предположил Сай. − Сейчас всё может быть. Я пожевала кальмарчика. − А что не так с выборами? − Что наш мэр снова на них идёт, многим это не нравится, на материке поменялся князь-регент и выборы парламента. Мне это ничего не сказало. − Есть мнение, что наш дорогой мэр всех достал и не переизберётся в третий раз, если проводить выборы честно. И чтобы переизбраться он готов уступить материку часть городских вольностей, − попытался объяснить мне Сай. Но в этот момент меня так скрутило, что я не смогла изобразить на лице понимания. Сай махнул рукой и пообещал рассказать всё как-нибудь потом. Я легла спать на диван, Дея − на пол прямо под моими ногами, а Сай по своему обыкновению забрался под стол и накрылся своей курткой. Почему именно под столом, я так и не поняла. Но ложиться рядом с Деей он наотрез отказался. Странный он всё-таки. Меня всё ещё мутило, но сон не шел. Я ворочалась в поисках удобной позы: под одеялом было жарко, без него – зябко, в матрасце внезапно появились какие-то плотные комки, впивающиеся в рёбра, а подушка стала низкой и неуютной. В какой-то момент моя левая рука выпала из-под одеяла и задела лицо Деи. Я замерла и несколько секунд вслушивалась в ночную тишину. − Аль, у тебя много работы? – свистящим шепотом спросил Дея, когда я уже подумала было, что не разбудила его. − Да нет, – меня это не радовало. Моя голова прояснилась, в неё вернулись мои мысли о будущем. Точнее, о том, что надо купить себе зимние вещи. И вообще узнать, что такое зима. Я ведь её ни разу не видела, не считая кино и картинок в каталоге одежды. − За завтра закончишь? – не унимался Дея. − Нет, вряд ли. − Не набирай новой на выходные, а. − Почему? − Поехали на острова погулять. − Ну давай, − легко согласилась я. Дея прижал мои пальцы к губам и . А я лежала на деревянном диване, нюхала старый шерстяной матрасец и думала. Думала всякое. И что я глупая, и что жизнь ко мне нечестна, и что как так странно вышло, что я встретилась с Дей и Саем. И как у нас с ними всё сложно. Вот казалось бы, разошлись. А теперь они спят у меня на полу. Сай вообще под столом. А я на диване. И что мне с этим делать? Я натянула одеяло на уши и отвернулась к стене. На следующее утро я проснулась свежей и отдохнувшей, как будто накануне ничего не произошло. Длилась моя радость недолго: забывшись, я попыталась выйти на балкон, которого в этой жизни у меня никогда не было, да ещё на ступила на выползшего из-под стола Сая. Сай заверил, что всё в порядке, Дея рассмеялся, а я, расстроенная, сбежала на кухню ставить кофе. Когда ребята разошлись по делам, я села на диват и почти час смотрела на узор из солнечных пятен, что рисовала моя машрабия на сизом полу. Не так я представляла себе свою взрослую жизнь. Жила как-то бестолково и бессмысленно, полезного ничего не делала, и даже Имери так толком не могла. Чтобы успокоиться, я села за рабочий стол, взяла листок бумаги и написала сверху: мои планы на будущее. Планов было немного. Не поругаться с ребятами и поддерживать дружбу, потому что оставаться одной – нет, в храме я была уверена, но храм… это не то – было страшно. Купить зимние ботинки и зимнюю одежду. Купить осенний плащ и осенние ботинки. Дея прав, если пойдут дожди, я не смогу выходить на улицах в кедах и своих коротких платьицах. Если подумать, то идея записать свои планы была плохой. Денег у меня не было ни на что. “Солнышко, ну все с чего-то начинали!” попыталась успокоить меня по телефону Кушта. “Не переживай, всё у тебя сложится. Имери ищет тебе ещё работы. Я тебе ничего не говорила, но она… Да я вижу!” завопила сестрёнка кому-то рядом. “Не гляди, иди куда шел!” – У тебя всё в порядке? “А? Да, всё в порядке. Тут Сеф снова понесло, я слежу, чтобы он никому не пробил череп и буду отвлекаться”. – Давай я в другой раз позвоню… “Да брось! Аля, не пережиавй из-за денег, будут ещё. Я тебе сейчас кое-что расскажу, ты только меня не сдавай. Ими почти договорилась с парой знакомых, чтобы они тебя погоняли по школьной программе и оценили, можно ли тебе в этом году пойти получать аттестат”. Ой мама. Я вытаращилась на стену и едва не уронила трубку. Нет, я знала, что школьного аттестата у меня нет. Его просто так за то, что тебе тридцать лет, никому не дают. Я знала, что мне рано или поздно придётся искать способы его получить, но чтобы так скоро! “Аля, подожди!” Кушта снова начала кому-то кричать. Я тоскливо посмотрела на солнечные зайчики на полу. Ещё в школе учиться! Нет, я не боялась, но в самой мысли сесть в тридцать лет за парту с теми сопляками, что пили пиво в нашей подворотне и слушали тупые песенки из дребезжащего магнитофона, было что-то невыносимо тоскливое. Меня ещё наверное отправят к самым маленьким детишкам за их маленькие парты. Я представила, как буду сидеть рядом с шестилетками и выводить ключи иероглифов в прописях в большую-большую клетку, как Лилу. Как же обидно! “Извини, пришлось крутить педали от полиции!” снова ожила трубка. Голос сестрёнки звучал очень нечётко, как будто она стояла на ветру. – От полиции?! “Только Имери не сдавай, всё в порядке. О чём я говорила?” – О школе, только тебя плохо слышно! “Так лучше? Об аттестате! Имери считает, что в твоей голове есть другие знания, кроме языков, и их надо достать. Летом это сделать было трудно, потому что все разбежались на каникулы. Но началась осень, и проблем не будет!” Ага, не будет. – Я не уверена, что это надо… “Да брось! Уж я насколько тупица, а когда надо было – всё сдала и выучила. Зато с аттестатом тебе будет проще: с ним и учиться можно куда-нибудь пойти, и грант получить, и на работу устроиться. Кауш-то тебе платит пока, потому что Имери попросила… Ой! Милая, я тебе через час перезвоню! Тут такое!” Я немного послушала гудки в трубке и отложила её в сторону. Кауш платит мне, потому что Имери попросила. Нет, наверняка Кушта имела ввиду, “нашел мне работу, потому что Имери попросила”. Но червячок сомнений, что грыз меня, радостно вцепился в неприятную мысль и немедленно обвился вокруг горла. Но ведь даже если отбросить его и подумать спокойно, выходит, что всё, что у меня есть – это то, что дали мне в храме. И совсем немного того, что дали Дея и Сай. Самая я мало на что заработала и мало чего достигла. Взгляд упал на копии каталогов для Деи. Интересно, что будет, если он откажется платить? Пойду к его начальнице, Ужасной Чёрной Женщине? Мысли о госпоже Омиши окончательно меня добили. Я видела её всего раз в жизни – и этого одного раза хватило мне, чтобы понять, какое же я ничтожество: блеклая, несуразная, сутулая, в каких-то уродливых тряпках и работаю не в большом-большом музее посреди полок, полных сокровищ. И в подчинении у меня нет ни одной живой души, даже такой бестолковой, как Дея. Нет, мне не была нужна живая душа в подчинении. Просто хотелось кем-то быть, а не быть рядом с кем-то. Торговцы с рынка и господин Кауш знают меня, как подопечную Имери. Омиши – как подружку Деи. Очередную. Уж не знаю, знает ли она про Сая, а может быть и знает, и поэтому из жалости и попыталась предупредить меня, чтобы я на него не тратила времени. – Я ничтожество, – тихо сказала я солнечным узорам от машрабии. В ответ – тишина. Да и кто мне будет отвечать в совершенно пустом доме? Соседи уже ушли на работу, наверное. Одна я сижу тут, неприкаянная. Я почти с ненавистью посмотрела на копии каталогов. Потом на телефон. Меня сжало острое желание позвонить Дее и отказаться от работы. Не знаю, почему, но я не хотела их переводить. Пусть катятся куда-нибудь вместе с моими проблемами, а я уж как-нибудь без них. – Аля, ты совсем глупая, – пробормотала я. – У тебя нет выхода, Аля. Давай, шевелись. Если долго бить лапками, то ты сможешь сбить масло и сбежать из кувшина, верно? Ну вот что тебе делать? Только переводить – или идти топиться в реку. Топиться я не хотела, поэтому отложила телефон подальше, а бумаги поближе. Я справлюсь. В конце концов, когда-то я выучила шесть языков и оказалась в Городе. У меня выхода нет. “Можно я к тебе заеду сегодня вечером?” — Мм, я даже не знаю, – протянула я, пытаясь заточить карандаш и не выронить телефон. Дею было плохо слышно, у него что-то шумело на фоне. Я его тысячу раз просила звонить мне из музея, а не прямо с площади: там всё время ветер, шум и грохот трамваев. “Я заодно матрас привезу!” – Прости что? – я прижала трубку к другому уху. “Матрас! Чтобы спать. Я уже три раза спал у тебя на полу, и у меня спина каждый раз болела”. Я похлопала глазами на стену, не зная, что сказать. – Ты что, прямо матрас привезёшь? Для кровати? У меня же одна комната! “Что? Нет! Просто походный матрасик. Я его в шкаф уберу”. – Хорошо, но… зачем. Ты же не будешь у меня жить! “От тебя мне ближе ехать”. Я сжалась. – Звучит, как будто ты хочешь ко мне переехать! Мне тогда придётся брать с тебя деньги за квартиру! – я попыталась попыталась добавить в голос побольше веселья, чтобы Дея точно не подумал, что я всерьёз и как-то беспокоюсь по этому поводу. Вышло плохо, на слове “деньги” мой голос истерично скакнул вверх-вниз. “Если перееду, это само собой разумеется”. Мы помолчали. Дея окликнул кого-то, я терпеливо ждала, пока он договорит с коллегой. “Аля, слушай, я знаю, что ты наверное чувствуешь себя не очень, но… пойми меня, мне тоже не двадцать лет. Я уже немного знаю, что мне надо и что я за человек. Я не очень легко схожусь с людьми и раз уж мне попался человек, который хочет стать моим хорошим другом, я не хочу его упускать. Ну и мне от тебя правда близко ехать, поэтому я думаю, я не в последний раз у тебя заночую”. Я кивнула стене. – Хорошо. “Сай говорит, что на следующей неделе похолодает. Ты подготовилась?” – Да! – не задумываясь, ответила я. “Это хорошо. Я хочу, чтобы мы успели погулять до дождей”. Дея ещё немного поболтал о местах, куда он хочет меня сводить. По его словам, я прожила в городе целую жизнь, пусть и длиной в четыре месяца, но толком его не видела. Я возразила, что я иногда очень далеко езжу, например, к нему в музей, на что Дея расхохотался и сказал, что музей у меня буквально за домом, а Город гораздо, гораздо больше и он привезёт мне карту. Потом он наконец-то отвалил работать, и я осталась посреди своей квартиры в полном одиночестве, если не считать за компанию тени от машрабии. Дея как-то заметил, что резные цветы иногда складываются в рожицы, и с тех пор в полдень, когда солнце рисовало слишком много лиц на стенах и полу, мне становилось не по себе. Я стучала перевод, время от времени цедила горячий чай, а за окном шел двенадцатый осени. Накануне господин Кауш без особых сожалений сообщил мне, что выплаты за сборник “Осенний лист”, куда я перевела два рассказа, задерживаются и, ужасно смущаясь и запинаясь, предложил мне перевести "сомнительный текст". Я думала, что это будет какой-нибудь политический памфлет или что-то из закрытого индекса. Я уже знала, что такой есть: книги из этого списка нельзя было продавать, покупать, хранить и читать. Можно было только, не трогая их, нажаловаться в охранение или в Высокий суд. Но нет, оказалось, обычная порнушка про эпоху Великой Сойки. Главная героиня – истомленная фрейлина Небесной Царицы. Молодой симпатичный полководец с западного пограничья пришел с просьбой похадатайствовать за него перед Царицей-Сойкой. Фрейлина согласилась, а плату взяла, так сказать, натурой, для себя и для двух своих дам. …кто бы мог подумать, что чинный умный Кауш связан с грошевыми похабными журналами, которые я складывала в ящик около дивана, чтобы лежали в одном месте и под рукой. Рассказ был написан отвратительно. Даже с поправкой на другой северный туган − отвратительно. Даже с поправкой на некоторую стилизацию, устаревшие иероглифы и антураж Небесного дворца отвратительно. Но за перевод мне платили деньги, и я переводила. И даже ничего особо не меняла. Да, нефритовая глубина страсти − отвратительное сравнение. Особенно, когда туда долбится стержень наслаждения и читает стихи Хоту Ау, великого поэта прошлого. Я трижды перечитала фрагмент, нет, говорил именно стержень наслаждения. Он же лукаво и похотливо смотрел на фрейлину и её дам. Брр. За это платят деньги, и издатели, и читатели. Может быть, мне не переводить, а писать самой? Боги видят, я точно напишу не хуже! Как и обещали мальчики, погода портилась. Лето закончилось, ветра подули с севера залива, всё чаще ночью шли дожди, и стало ясно, что долго в своих ботиночках я не пробегаю. Нужно было купить новую обувь, новую одежду, новый зонт, и желательно − ещё подготовиться к зиме, пока на зимнее тоже не подняли цены. Вчера я купила зонт и желтый плащ с красными цветами по подолу. Вещица была дорогой, но уж больно мне понравилась, я даже почти не торговалась. Потом я пошла за ботинками, узнала, сколько они стоят, и поняла, что с плащом я поторопилась. Очень сильно поторопилась. Мне придётся перевести ещё дюжину таких рассказов – а главное, получить деньги! – прежде чем накоплю на что-то покрасивее резиновых сапог. Дея предложил мне одолжить деньги, но я отказалась. Я взрослая женщина или кто? ...пока выходило "или кто". Которому надо ещё и за квартиру платить. Я взяла в храме городской справочник и обзвонила все издательства и журналы, какие в нём нашла с предложением своих услуг, как переводчицы. В одном со мной поговорили на алуште, спросили, сколько я хочу за перевод новостных статей, поблагодарили и пропали. Остальные – если вообще отвечали – вежливо и решительно отказывали, едва узнав, что у меня нет даже школьного аттестата. Надеюсь, они нигде не записывают, что им звонила Алайя Лумаи и что её надо впредь гнать взашей, неуча. На душе было погано, и из-за отказов, и из-за нефритовых наслаждений. Высокие желтые ботиночки из магазинчика через квартал становились призрачной мечтой. А унылые чёрные сапоги из резины и тёплые носки − реальностью. Я вздохнула. Сай, не смотря на дожди, по-прежнему ходил в светлых кроссовках. И они у него даже не выглядели грязными. Как не придёт − потрёпанные и как будто он только что их почистил. Он над водой умеет летать, что ли? В дверь позвонили. Сначала я не обратила на звонок внимания: все, кто ко мне приходил, звонили на телефон, а соседи приходили ко мне всего один раз и звонили по-другому. Я запомнила их манеру, потому что они мне не понравились: муж с женой средних лет, маленькие, кругленькие, опрятные, всё пытались выяснить, кто я, откуда, сколько у меня друзей, как я получила тут квартиру – и глаза всё так бегали-бегали вокруг меня, словно они что-то искали. Больше я им не открывала, а во дворе только вежливо здоровалась. Звонок не утихал. Но нет, в этот раз пришли именно ко мне. Я с неохотой поднялась на ноги. Только бы не соседи! Вот зачем я им? За квартиру плачу, мусор сортирую, шумных вечеринок не устраиваю, музыку громко не слушаю. На пороге стоял Марух. Он был в обычной городской одежде: старый серенький пиджак с высоким воротником, который ему удивительно не шел, осенние штаны и широкая соломенная шляпа. Мне показалось, что его помяли и побили прямо у меня на пороге. С Марухом была женщина выше него, но ниже меня, в чёрном плаще и чёрной же соломенной шляпе. Когда я открыла дверь, она впилась в меня таким ледяным взглядом, что у меня язык к нёбу прилип и пропал голос. − Зайти можно? – спросил Марух. − А вам ко мне зачем? − ошарашено спросила я. – Надо, – буркнул шени. – По работе? − Именно. Давай, девочка, соображай, − Марух нагло вдавил меня обратно в квартиру. Маленькая женщина вошла следом и сняла шляпу. Оглянулась, с абсолютно недвижимым лицом посмотрела на вешалку и зажала шляпу подмышкой. Марух бесцеремонно скинул ботинки и остался в одних носках. Потом снял шляпу. – Это Алайя Лумаи, моя переводчица, – он обратился к женщине. Та снова уставилась на меня пристальным немигающим взглядом. Она была полукровкой: на продолговатом лице с тяжелой лошадиной челюстью и вдавленной в череп переносицей угадывались черты самых разных народов. Нет, полукровки меня не удивляли. Я ведь сама такая же! Или взять того же Дею! У него в предках тоже кого только не было, и все эти предки читались на его лице. Но почему-то сочетание на лице этой женщины резало глаза. Оно казалось неправильным – тяжелая челюсть, маленький нос и узкий лоб – и от того угрожающим. Я отступила назад. Хотелось возразить, что я переводчица, вот только не Мархуа, но голос ко мне так и не вернулся. Женщина тоже молча смотрела на меня. – Нам срочно нужна помощь высококвалифицированного переводчика, − Марух понял, что говорить придётся ему и пошел в комнату. Я молча посмотрела ему в спину и пошла следом, давя желание закричать и выгнать его из моего дома. Мне очень, очень хотелось это сделать, но я не могла. Он был красным шени, а я была незарегистрированной одарённой без семьи, памяти и защитников. Храм не в счёт. Меньше всего на свете я хотела, чтобы у них были из-за меня неприятности. – Что вам надо перевести? – тихо спросила я, прямо глядя на Маруха. Женщина молча прошла за мной и ответила: – Мы ведём важное расследование, госпожа Лумаи. Я была бы очень благодарна вам за конфиденциальную помощь. – Моя помощь вам должна оставаться тайной? – тупо переспросила я. – Да, – Марух кивнул на мой стул. – Абсолютной тайной, даже для храма, Аля. Нет, им не повредит, они тебя потом ещё и похвалят. Чёрная женщина приподняла бровь. Видимо, она представляла высококвалифицированного переводчика другим, не таким перепуганным и тупым. …а чего я, собственно, боюсь? Они пришли не арестовывать меня, а за помощью. Могу ли я, будучи простым горожанином, помогать Высокому Суду? Вот в кино полицейские постоянно ходят за советами к самым разным людям. Хитрый сыщик Лю из радиоспектакля на пятой волне, постоянно советуется со старой бабулей Лисицей, бывшей воровкой. – Я помогу чем смогу, – я выпрямилась и перестала бояться. – Мне надо перевести текст или запись голоса? У меня нет проигрывателя, да и устную речь я почти не переводила. Марух и его спутница – точнее, коллега, я теперь была уверена, что она тоже из красных шени – переглянулись, и женщина достала из-за отворота плаща скрученную пластиковую папку с бумагами. Мы расположились за столом. Марух принёс с кухни табуретку, а я убрала свои переводы. Женщина назвалась Алу Шата, следовательницей Суда. Я покивала: Алу Шатой звали героиню старинных чёрно-белых детективов, которые иногда крутили по кабельным каналам. Она тоже была следовательницей Суда, и разоблачала заговоры особо коварных Одарённых из политиков и главарей городских банд. Лже-Шата достала из своей папки листы и разложила на столе. Это были очень плохие светокопии фотографий трёх записок. Около каждой лежала чёрно-белая линейка. Настоящие улики! И фотографии сделаны на месте преступления! Совсем как в кино! Я постралась состоить умное лицо и взяла бумаги в руки. Качество было, конечно, то ещё. Я даже не поняла, чем знаки были написаны. Судя по форме линий, широким фломастером. На рынке такими писали на картонках, а около чайного ряда сидели старики-калиграфы, которые за грош рисовали новые ценники. Что ж, записки были сделаны определённо на тугане. Вот только как я теперь хорошо знала, туган – не один язык, а название знаков, которыми пользовались два десятка языков. То, что все обычно называли туганом, было языком города, появившимся давным давно от смеси северного и языков проливов. Ещё на тугане писали горные монахи с востока, во всех городах в проливе, и даже Аке, городе далеко на западе. Это не считая тех, кто взял знаки тугана и переделал их под свой язык. Знаки на фотографиях были знакомыми и состояли из знакомых ключей. Но смысл ускользал. Я почесала затылок. Три записки, в одной шесть знаков, в остальных пять. Первый сложный из пяти ключей – ужасная безграмотность – потом число, потом снова сложный знак из трёх ключей. И ключи не по порядку, их так никто не совмещает. До этого я никогда раньше – в этой жизни – не думала о порядке ключей и что их можно поставить не как принято. Теоретически да, это не запрещено, но я ни разу с таким не сталкивалась. Я попыталась разобрать первый знак по смыслу: ключи “корова”, “есть”, “дорого”, “сумка” и “молоко”. Нет, не “молоко”. Возможно, “питьё” – или “взращивание”. Все пять в неправильном порядке, кривые и мелкие. – Это туган, – пробормотала я. – Но знаки либо редкие, либо неправильные. Может быть, вы скажете контекст? Откуда эти записки? – Найдены три дня назад во время пожара на продуктовом складе в районе Западной Стены. Я поняла, что понятия не имею, где этот район Западной стены и молча взяла свой словарь. По взгляду Маруха можно было ясно прочитать, что не такой консультации он хотел. Со словарём-то любой дурак может. − Я проверяю себя, − буркнула я. − Эти знаки не существуют. – То есть, не существуют? – Они не используются в нынешнем варианте письменности, которую мы называем “туган”. У меня есть две догадки, что это за знаки. Первая – это какие-то древние знаки вроде сойкиных значков, которые как ввели, так и забыли. Тогда вам нужен историк. – А вторая? – нетерпеливо спросила женщина. – Вторая – что ни к какому языку эти знаки не привязаны и созданы кем-то для своих нужд из стандартных ключей. Могу их расписать. Возможно, если бы я знала контекст, я бы смогла увидеть смысловые связи, – я запнулась, подбирая слова. – Части знака должны быть связаны друг с другом и есть определённые правила в их написании. Я имею ввиду, от положения и самого написания ключа очень зависит смысл. Госпожа Шата ткнула длинным пальцем в крайнюю слева записку. – Эта с тела недавно родившей женщины. Эта – ребёнок, мальчик, десяти лет. Эта – с пакета конечностей, руки и стопы, восемь человек. Мой взгляд скользнул следом за её пальцем, по знакам “корова” и “молоко”, выхватил с третьей записки такой знакомый любому побывавшему на рынке знак “для супа”. Для варки супа на рынке продавали куриные головы и лапы. Я молча встала и пошла в ванную. Там меня стошнило. Я стояла, пока меня выворачивало, уперевшись руками в раковину, а в голове звенящая пустота сменялась попытками убедить себя, что шени пошутили. Ни один из них не пошел за мной и никак мне не помог, но оно и к лучшему. Я бы стукнула любого, кто посмел ко мне подойти в тот момент. Я прополоскала рот, кое-как смыла рвоту и вернулась обратно на дрожащих ногах. – Тогда всё понятно. Первый знак – категория трупа, – я открыла рот, чтобы прочитать значения иероглифов, но меня снова чуть не стошнило. Я молча написала на листе бумаги значения ключей привычными знаками тугана. – Дальше цифры, это просто. Потом, – я выписала названия ключей и обвела их красным карандашом на копиях записок. – Не знаю, что это значит. Ключи тоже все из старого тугана, наверное, что-то северное. Но смотрите, – я выписала ключи группами по три. – Это всё синонимы. Бывают ключи-синонимы или схожие по значению, и это именно они. “Солнце”, “сияние”, “лампа”. Вторая группа: “сотрапезник”, “человек, который ест злаки” и “гость за столом”. Третья – “опасность”, “неприятность”, “тюрьма”. Что-то связанное со светом, потом с едой, потом – обозначение опасности. Может быть, это зашифрован заказчик. Заказчик еды, додумала я и меня снова чуть не стошнило. Нет, такого быть не может, это было бы уже слишком! Конечно, я слышала от служек легенды про пирожки из ночных гуляк, которые когда-то продавали в мясном ряду. Но это же легенды! Зачем есть человека? Кроме того, что это отвратительно, в людях-то и есть нечего! Алу Шата кивнула и попросила пронумеровать ключи и их значения. Я сделала, как она велела, и Алу спрятала листы обратно в пластиковую папочку, а папочку засунула под плащ. – Я вам очень благодарна, ау-Лумаи, – она поднялась на ноги. – Да не за что, обращайтесь, – я снова вспомнила знак “молочная корова”, и к горлу подступил комок желчи. – Спасибо, Аль, – Марух панибратски похлопал меня по плечу. – И помни, никому ни слова! Едва за ними закрылась дверь, я кинулась к телефону и набрала Сая. Он, как всегда, не отвечал. Я скинула ему сообщение, чтобы он немедленно! срочно! прямо сейчас! мне перезвонил. Сай перезвонил через бесконечно долгую минуту. “Тебе же сказали, что это секрет”, − протянул Сай, когда я все ему рассказала. Трубку я держала прижатой плечом, потому что руками спешно зарисовывала знаки с фотографий. Вроде бы всё правильно, но вышло всё равно криво: у меня был карандаш, а неизвестный автор орудовал широким чёрным фломастером. Я попыталась прибавить к линиям веса в нужных местах, но стало ещё хуже. − Ага. Пусть сначала докажут, что у меня были, − пожала плечами я. − Сай, что это такое? “Расследование. Полиции”. – Но Марух же из Красных Шени! “Пожар, о котором ты говорила”. – Но я не говорила! “Говорила. Я видел его в новостях. Полиция расследует”. – Но Марух из красных! “А женщина нет. Аля, не разводи панику”. – А я может быть хочу! “Чего ты хочешь?” – Разводить панику! “Аля, какой в этом смысл? Полиция и шени занимаются всяким. Не волнуйся. Я к тебе сегодня заеду после работы”. – Да ладно, не надо… “Надо. Позвони Дее, скажи, чтобы он на меня еды тоже взял. И не вздумай тащиться на этот рынок и ловить убийцу!” Я пообещала, что даже не думаю, и, когда Сай сбросил звонок, пошла к соседям за картой города. Сказать Дее об ужине для Сая я забыла, и в итоге порцию Деи пришлось делить на двоих: мою взял Сай и съел целиком, потому что я сама виновата. Зато он долго рассматривал мои черновики. Уж не знаю, что он там увидел, я не спрашивала, да и времени не было. Дея, давясь лапшой, рассказывал, как в музее разгорается скандал из-за истукана с нелегальных раскопок. Теперь уже все почти точно знали, что новенький подарок городу – из разграбленной гробницы на севере, и Небесный Трон вот-вот пришлёт мэру официальную претензию. Я слушала его, открыв рот. Я ни черта не понимала из того, что он рассказывает, и его мир, такой большой, важный, не то что мой: всего один храм, рынок и улица со старенькими домами. Всё, что было за его границами казалось ужасно страшным и загадочным, а музей Деи, стрелка рек или больница, куда я ещё должна была раз в две недели приходить, казались островками в море неизвестности. В конце концов, я была очень и очень глупой и ничего о мире не знала и не интересовалась ничем. Засыпала я тоже с этими мыслями. Вот что я знаю о мире? Да ничего. Мне ещё и повезло, что меня под крыло взяли честные и хорошие люди и что я потеряла память, например, не на рынке. На рынке бы я пропала, и сейчас лежала бы не на старом деревянном диване и не слушала дыхание двух придурков, с которыми меня свела удача. Сидела бы я где-нибудь на окраине в грязной съёмной квартирке с ещё дюжиной женщин, и нас время от время бы ловило охранение и снимало для вечерних новостей. Или я бы сгинула в полной безвестности и никто обо мне не узнал. Меня как будто бы не было вообще. Мир породил меня – мир поглотил меня без следа. Даже если сейчас я пропаду – ничьи жизни не изменятся. Сай и Дея есть друг у друга, в храме станет меньше забот, а Кауш найдёт другую переводчицу. Никто даже не заметит, что меня нет. Я кану обратно в ничто, как будто бы меня и не было. От этой мысли внутри меня всё сжалось. Мне повезло. Мне повезло, что я оказалась рядом с храмом и что меня привели в храм. Мне повезло Удача-удача-удача. Вся моя жизнь – большая удача. Утром я проснулась позже всех и случайно застала, как Сай с Деей обжимаются на кухне. Вроде бы ничего такого, о чём я не знала или чего они могли стесняться, но когда я вошла они резко оглянулись на меня и отшатнулись друг от друга. Сай спрятался за волосами и никаким голосом спросил, буду ли я чаву, а Дея как-то по птичьи вытаращился, быстро собрался и сбежал. Сай тоже не стал задерживаться, пожелал мне хорошего дня и пропал. Настроение у меня испортилось до невозможности. Нет, я не злилась, не ревновала, мне просто было ужасно тоскливо и одиноко. Мои мысли снова вернулись к мысли, что мне повзело. Нет, я могла смириться с везением. Я могла смириться с моим одиночеством и пустотой, откуда я появилась. Могла смириться с тенями прошлого, которые иногда появлялись на границе зрения и ощущений – или во снах, где я жила другую жизнь и ничего не помнила после пробуждения. Но выдержать ощущение,что ты никому не нужна и без тебя всем будет проще, я не могла. Работа не шла, завтрак я так и не съела. Попробовала взяться за бумаги Деи, но буквы плыли перед глазами. Мысли постоянно возвращались к сцене утром, на кухне, к перепуганным желтоватым глазам Деи, суетливым рукам Сая и осознанию, что я всем мешаю. Без меня всем было бы проще. Вот кому я что хорошего сделала за те три месяца, что прожила на этом свете? Никому. Только Маруху и его Алу Шате. Я уцепилась за эту спасительную мысль. Ведь я помогла им, верно? Я что-то расшифровала, что-то ужасное, что поможет им сделать мир лучше, верно? В стопке старых журналов, что всё ещё подпирала мой стол, был дешевый атлас города. Как сказала Кушта, старый и не совсем верный: где-то прорыли новые каналы, где-то засыпали старые, на том берегу залива снесли старые деревни, а на нашем проложили новые дороги. Я положила его рядом с разложенной картой, что одолжила вчера у соседей, и принялась искать место, где нашли остатки людей с этикетками, как на рынке. Я знала только, что это в районе Западной стены и около районного рынка – так сказал Сай, который читал слушал радио. Долго искать не пришлось. Район Западной стены находился, что удивительно, к востоку от моего дома и туда можно было доехать с двумя пересадками на трамвае или с одной – по подвесной железной дороге через реку. Я посмотрела на стоящую на полу пишущую машинку Сая, потом на карту – и решительно пошла собираться. Прогноз обещал хорошую погоду, поэтому я ничего не боялась. Но на всякий случай натянула ботинки на две пары носков. Плащ брать не стала, решив, что мне хватит зонта и старенькой серой толстовки Сефа, которую он мне отдал ещё летом. На шею я повесила свою старую, родную, ту, с которой меня нашли, холщовую сумку с телефоном и картой – и пошла навстречу приключениям. О конечном пункте своего путешествия я знала только что мне нужен сгоревший продуктовый склад в районе Западной Стены и что там – рынок. По карте я составила свой маршрут, выбрала остановки, на которых надо пересесть, на всякий случай выписала их в блокнот, чтобы не забыть и не потеряться на карте. Как должен выглядеть город за пределами моего мирка я понятия не имела. Как выглядит конечная точка моего путешествия, я понятия не имел. На нашем старом рынке этих складов, которые могут сгореть, наверное, сотни, если не тысячи. А если попасть на него впервые в жизни, то можно заплутать на целый день. Поэтому я прекрасно осознавала, что совершаю ужасную глупость. Разумней всего было посидеть дома, попить чаю, а если совсем плохо станет – взять работу и пойти к сестрёнкам в храм. Они хорошие, они бы сказали мне, как быть дальше. Вместо этого я влезла в трамвай и, вцепившись в свою карту и блокнот, поехала прочь от дома. Я никогда ещё не уезжала от храма так далеко в одиночестве. Высокй Суд и музей Деи не в счёт: если верить карте, музей стоял куда ближе к дому, чем район Западных Стен, а Высокий Суд вовсе был где-то в другом мире. Пока я искала Высокий Суд на карте – я знала только что он на том берегу Реки – чуть не проехала нужную остановку. Я прошла через вытянутую неровную площадь с парой алтарей и чахлых платанов и пересела на подвесной поезд, чтобы перебраться через Малую Реку. Не знаю, кому пришло в голову так её назвать, потому что река была огромна: поезд полз по скрипучим направляющим над сизой водой почти три минуты. Я всё это время сидела, прижавшись носом к стеклу и смотрела вниз. В поезде практически не было людей, что неудивительно: время только приближалось к десяти часам утра, все нормальные люди работали. Я не была нормальной, и я сидела в скрипучем вагоне, который натужно полз над сизой бездной. Интересно, что будет, если направляющие оборвутся? Я наклонила голову, чтобы посмотреть на высокую бетонную опору, на которой висели рельсы, впереди на берегу. Она торчала среди низеньких домов и чёрных крыш и выглядела чуждой этому берегу. Как уродливый кронштейн, который воткнули прямо в покрытую мелкой цветной плиткой стену. Или трубка кондиционера, прибитая к такой стене: так много кто делал в наших кварталах, и даже в моём дворе по пыльным стенам тянулись эти вездесущие трубочки. У меня такая же нашлась на кухне, я её подрезала и спрятала в банку. А здесь кто-то воткнул две уродливые рогатки и повесил между ними поезд. Я не представляла, как работает эта дорога. На земле понятно, есть рельсы и по ним катится вагон. А тут как? Я представила, как рама над крышей вагона ломается, сминается, как рвутся тросы, на которых она подвешена к огромным опорам-рогаткам – и я падаю вниз, в бездну. И ничего мне не поможет, вагон стремительно наполняется водой. Так было в одном фильме, что я смотрела в храме, там поезд упал в реку. Вот только герой фильма был крут, разбил окно и уплыл с ребёнком-пассажиром, а я вовсе не крута. Я сглотнула и попыталась отогнать от себя тяжелые мысли. Этот поезд тут ходит туда-сюда каждый день по несколько раз, и беспокоиться мне не о чем. Уж лучше подумать о погоде, потому что вдали, где Малая река вливалась в Реку, в дымном сизом мареве поднимались холмы города на том берегу, а над ними нависали чёрные стены облаков. Надвигался дождь, а я без плаща с одним зонтом. Когда я вышла из станции на том берегу и снова оказалась под открытым небом, оно стало низким и чёрным. Тучи как будто переваливались и катились над крышами. Падали редкие тяжелые капли, и я на всякий случай открыла зонт. Через пять минут закрыла, потому что дождь всё не начинался, а держать в руках одновременно зонт и карту было тяжело. Рынок начинался в квартале от станции – и я чуть было не прошла мимо, потому что он оказался крытым, а на улицу выходил длинный обшарпанный фасад с рёбрами щербатых полуколон, который, если бы не распахнутые низкие ворота в центре, я бы приняла за длинную глухую стену больницы или склада. Крытый рынок! Я заглянула внутрь: там было темно и страшно. Я увидела ряды лавок, узкие проходы и толкающихся по ним людей – и мне стало страшно. В толпу я не хотела. Нет, мне нравился наш рынок, но наш рынок был большой и открытый, с широкими проходами между рядами, с тряпичными или соломенными навесами, а не каменными сводами. Я сглотнула, вспоминая день, когда я появилась на свет – и сразу же попала в толпу перед храмом. Не хочу внутрь. Зря я всё это затеяла. В этот момент, наверное, боги посмотрели на меня и пожалели. Мимо прогремел трамвай и выплюнул нескольких пассажиров. Одна из них, низенькая чёрная женщина в ко прошла мимо меня, прижав плечом телефон к уху и копаясь в сумочке. –... да я говорю, иду! Да! Около “Фонарика”! Да! Который сгорел! Жди там и никуда не уходи! Я вздрогнула и пристроилась ей в хвост. Женщина прекратила орать, неторопливо купила в лавке за рынком пакет рыбных шариков, потом перешла на другую сторону улицы и села на лавку в тени небольшого трёхэтажного домика с желтыми стенами. Она ела, а я ждала. С низкого чёрного неба всё чаще падали тяжелые капли. Я раскрыла зонт – и наконец-то заметила то, что боги сунули мне прямо под нос. Трёхэтажный домик с жёлтыми стенами и чёрными пустыми окнами. Фасад на три окна выходил прямо на рыночную улицу и выглядел самым обычным и невзрачным. Даже вывеска закрытой забегаловки “Фонарик” выглядела невзрачно: протой яркий баннер, натянутый на раму. Три знака – “свет”, “бумага”, “разогнать тьму” и рисунок храмового бумажного фонаря с круглыми глазами и жизнерадостной ухмылкой. Баннер выцвел, и некогда яркий красный фонарик стал желтоватым и как будто больным. Перед окнами ещё можно было заметить на тротуаре следы от ножек столов. Вторым фасадом в пять окон “Фонарик” выходил в небольшой проулок. Тут уже были видны следы пожара: крыша провалилась, верхний деревянный этаж торчал чёрными зубьями, а по желтой штукатурке нижних расплывались чёрные пятна гари. Окна стояли пустые и без стёкол, а въезд во двор перегораживал бетонный блок с обрывками полицейской ленты. Где-то за один из этих окон лежали части людей с этикетками, как на рынке. С неба хлынул ливень, по тротуару побежали потоки воды, прохожие бежали мимо и не знали, что это не простые руины. Я, разумеется, промокла. Чтобы спастись от заливающей ноги воды я вскочила на бетонную полусферу – ряд из трёх таких перекрывал проезд в переулок. Но в ботинках всё равно стало сыро, а ветер забрызгал мои штаны до колена. Вот и погуляла. Я оглянулсь в поисках другого укрытия, но бежать было некуда. Под козырёк лавочки напротив сгоревшего “Фонарика” уже спряталось трое человек и места для меня там не было. Только ещё больше промокну, если спрыгну на земл. Где-то над головой раздался грохот, и я вздрогнула, не сразу сообразив, что это гром. Планов, что делать дальше, у меня не было. Я своими глазами увидела место, где нашли торс молодой женщины с этикеткой “молочная корова”. И что теперь? Дождь никак не заканчивался и лил, лил, лил, как будто бы на небе всё смешалось и Небесная Река падала на землю. По улице, разбрызгивая потоки воды, прогремел трамвай. Прятавшиеся под козырьком люди побежали к нему, смешно подбрасывая ноги в тщетных попытках не промокнуть ещё сильнее. Возможно, мне стоило занять их место или попытаться убежать на рынок, а то и вовсе обратно на станцию и поехать домой. Что мне ещё здесь делать? Стало совсем темно, как будто наступила ночь. Стена дождя окружала меня и гасила все звуки. Я теперь едва видела лавку и сгоревший дом, а улицу с трамвайными путями не видела вовсе. Я как будто оказалась посреди вляжно шуршащей пустоты. Внутри меня что-то шевельнулось, как когда на границе сознания и сна проступала моя прошлая жизнь. Мышцы шеи дёрнулись: что-то шло не так, и прошлой мне где-то там, внутри, дождь не нравился. Ощущение пропало так же быстро, как и появилось, словно его не было. Из дождя возникла белая фигура под дурацким зонтом в мелкий цветочек. Мужчина, ростом с меня, в белой, заткнутой за пояс брюк хламиде и сизом фартуке, подошел, не обращая внимание на то, что воды на тротуаре было ему по щиколотку. – Сестра? – свободной рукой он коснулся лба и сердца. Лицо у него было длинным, с горбатым носом и запавшими глазами. Я растерялась, не зная, что и говорить. Только по обычаю храма коснулась лба и губ в ответ. – Мы с вами встречались в Суде, во время Синода, – мужчина чуть наклонил зонт. – Вы в порядке? – Ну, вроде того, – кивнула я. – А что? – Вы тут уже полчаса стоите. У вас всё в порядке? Я бросила взгляд на чёрные окна сгоревшего “Фонарика”. – Да. Должна была встретиться с другом на этой улице, но похоже, он уже не придёт, – легко соврала я. – Не очень красиво с его стороны. – Есть такое. Спасибо за заботу. – По радио передали, что дождь затянется на пару часов. Зайдёте к нам? – Да я трамвай подожду… – Они скорее всего уже встали, – он вздохнул. – Тут низина, и рынок с путями часто затапливает. Не откажите нашему огню, – очень церемонно попросил он, и я заподозрила, что это была какая-то жреческая фразочка, которую я не поняла. Как бы на моём месте поступила Имери? Или сестрёнки? Боже, я даже не помнила, кто этот тип такой. – Не откажу, – брякнула я и спустилась на тротуар. Наставник Замна из храма Милости в районе Кожевников – как оказалось, граница района проходит прямо по трамвайным путям, и все считают, что их храм в райоен Западной стены, что доставляет множество неприятностей – провёл меня в лавку. В ней торговали специями, а под лестницей был закуток амулетами. Наставник извинился и провёл меня по скрипучей лестницы на второй этаж, в храм. Храмом этот закуток назвать было трудно. Простая прямоугольная комната с низким потолком, тремя окнами и множеством цветных ковров на полу. У дальней стены, обклееной яркими цветами – у нас тоже такие наклейки продавали на рынке, ими Лилу свой шкаф обклеил. Хотел было ещё крутыми, с мультяшными воинами храма Нату, но Сеф не дал. Перед стеной с цветами стояла простая деревянная табуретка, а на ней изящная латунная лампадка с ажурной решеткой. И она была единственной красивой вещью в этом скромном “храме”. Две бумажные ширмы, обклеенные цветами, выделяли закутки с пустыми полками для обуви. Наставник Замна достал из одной ячейки две пары пластиковых тапок, осмотрел их, и предложил мне те, что выглядели новее. Я сняла промокшие ботинки и носки. – Хм, давайте их сюда, я поставлю их сушиться, – наставник взял мои ботинки, а я, оглянувшись и заметив за полками раковину, выжала в неё носки. Босым ногам было зябко: под потолком дули два кондиционера. Около одного, ближе к входу, была прикручена сушилка и на ней висели носки и две женские майки. Из небольшой дверки в стене за лампадой вышла маленькая женщина в белой хламиде и белой повязке на лице. Она первым делом поправила фитиль лампадки, потом подошла к нам. – Ай-азу, – ростом она была мне по грудь, и поэтому взгляд чёрных глаз из-под густых бровей выглядел недовольным. Я растерялась и спрятала носки за спину. – Ла, это сестра Айя… – Алайя Лумаи, – поправила я. – Я не из храма матушки Амири, я просто… храмовая переводчица. Мне показалось, что женщина по имени Ла моё объяснение чем-то не понравилось. Она зыркнула на меня исподлобья и поджала губы. Мне стало неуютно. – Чаю, Алайя? – наставник Замна прошел между нами к одному из окон. Там стоял простенький электрический чайник и ряд чашек. – Да, спасибо, – я оглянулась, куда можно присесть. Присесть оказалось можно только на подоконник. -- Мы ещё не обустроились до конца, -- наставник включил чайник и сел на пол. – Ла, сестрёнка промокла. – Да вижу я, – угрюмая Ла принесла из маленькой дверцы пластиковые табуретки. Носки я повесила на сушилку, где их обдувал кондиционер. – Наверное, не так впечатляет, как ваш храм, – Замна был полной противоположностью Ла и смотрел на меня своими желтыми глазами, не отрываясь и не пряча лица. – Это точно, – не подумав, брякнула я и тотчас же смутилась. Эта маленькая комната была вообще не похожа на что-то – Но вы же недавно в городе? И вспомнила, что этих ребята из города выгоняли за отравление водопровода. Кто меня за язык тянул? Я невольно ещё посмотрела на чайник с мыслью, а не отравят ли меня? Да нет, глупость же! Наставник как будто прочитал мои мысли и улыбнулся. – Да. Я здесь всего полгода и никогда не бывал здесь раньше. Ла родилась дальше, к востоку от пролива, поэтому она почти местная. Он достал из одной из чашек чайный пакетик с заваркой – новый пакетик, разумеется – и быстро заварил его, перекидывая из чашки в чашку. – Угощяйтесь, – наставник присел на одну табуретку. Они тоже были самые обычные и самые дешевые, какие только можно найти на рынке. – Благодарю ваш дом, – пробормотала я и тоже села. Чай был ничего, но как меня не учили в храме, так и не научили в нём разбираться. Плесневые помои, которые продают на задворках рынка, я ещё отличу от хорошей заварки. А вот оттенки, нюансы вкуса... Горячий, ну и хорошо. – Как сказал мой учитель, наставник Феддал из Джиды, то красивый дом, где добро в сердцах. Мне показалось, он как-то выделил имя “Феддал”, наверное, это их какой-то очень уважаемый жрец. Хотя я покивала в знак согласия, мне стало немного неуютно. Если этот человек с желтыми глазами начнёт говорить о богах, то я не смогу достойно ему ответить. Нет, сестрёнки рассказали мне про своих богов, но… я была к богам равнодушна. Я была странной, как сказал как-то Дея. Люди в беде или оставшись в одиночестве часто ищут утешения в богах. А мне хватало мысли, что есть там что-то – Абсолют или не такое всеобъемлющее и всемудрое – и это что-то равнодушно к миру. Наверное, это все потому что одарённость идёт от богов, а я в одарённости не видела ничего хорошего. Даже хуже. Для меня хуже: я горько жалела, что жрецы договорились с Марухом и я была невидимкой для храма. Моя одарённость чуть не убила человека. Да, он хотел мне зла, но он был человеком – и я даже не знала, как и где он сейчас. Разум подсказывал, что наверное, в порядке, раз мы столкнулись с ним в трамвае. Но этот же разум вопрошал, а где гарантия, что я не убью кого-нибудь на самом деле? Не убью Дею или Сая от обиды, если они всё-таки скажут, что я слишком странная и глупая для дружбы? Не впаду в уныние, как сейчас, и не причиню им вред? Нет, говорить о богах я решительно не хотела. Мой взгляд скользнул по окну и я ухватилась за другую тему. – Я слышала по радио про пожар. И честно говоря, по их рассказам выходило, что сгорел чуть ли не весь рынок! Я думала, что приеду к пожарищу. Наставник тоже посмотрел на соседний дом. Отсюда через пустые окна были видны провалившиеся внутрь здания обгоревшие балки. – Горело хорошо, – грустно улыбнулся он. – Мы думали, что тоже сгорим, и честно скажу, это было бы ужасно. Мы с Ла искали место для молельной комнаты почти все эти полгода. Только месяц назад один из членов нашей общины нашел этот закуток. Двое наших помощников не выдержали поисков и вернулись в Джиду. – А так можно разве? – брякнула я. Наставник улыбнулся, теперь уже широко и искренне. – Ну разумеется! Мы же не держим никого в рабстве. Нет. Просто… трудно оказаться так далеко от дома, да ещё в месте, где вас не готовы встречать цветами. – Это из-за вашего изгнания? – Не моего, – возразил наставник. – Но вы правы. У моих братьев по вере в этом городе дурная репутация. Многие отказывали нам с Ла даже в ночлеге, когда узнавали, кто именно мы и во что верим. Грустная история и тяжелое испытание для веры. – Наверное, это всё же не повод отказываться от веры. Можно же просто вернуться в Джиду. – Да, разумеется. Но я не это имел ввиду. Когда все вокруг не любят тебя за грехи других людей, легко потерять Бога в сердце и озлобиться. Лучше вернуться в Джиду ни с чем, тем отвернуться от идеала. Звучало логично. – Скоро начнётся дневная молитва, – наставник перевернул чашку и поставил её на салфетку. – Оставайтесь здесь, вы ничуть нам не помешаете. Я пила чай, ждала, пока мои ботинки и носки подсохнут, а на улице закончится дождь. На втором подоконнике тихо бухтело радио, и оно волшебным образом подействовало на Ла: эта угрюмая женщина немного подобрела, угостила меня ореховой конфетой и, пока Замна ходил вниз в лавку, сказала, что в сгоревшем доме была маленькая лапшичная и фруктовая лавка. – Теперь на рынок придётся ходить, – очень искренне и горестно пожаловалась она. Были ли позади “Фонарика” склад, Ла не знала. Но знала, что после пожара на руины слетелось наверное, всё охранение района. Людей было столько, сколько на обычный пожар не приезжает. – Наверное, что-то случилось, – с умным видом предположила Ла. Я с трудом удержала в себе, что именно там случилось. Это знание уж точно не то, которым надо делиться с первыми встречными. Как и обещал Замна, к часу дня в "храм" начали стягиваться люди. К дверям лавочки внизу потянулась цепочка цветных зонтов. В основном они были нашими с наставниками сородичами: смуглыми, длиннолицыми и большеносыми. Но были и вашта, и раманы. Одна из раман, огромная смешливая женщина в оранжевом платье и кудрями такими упругими, что они поднимали накинутый на них платок, пришла с тремя ребятишками. Старший был в школьной форме и сонно плёлся за матерью. Предстоящая молитва явно его не сильно вдохновляла. Мне стало не по себе от их вида. А ещё от вида сородичей. Я против воли раз за разом, видя новое лицо, трогала свой собственный, узкий и прямой нос. Нет, я уже не раз видела в городе людей с такими носами, но он всё ещё не давал мне покоя. Врачи сказали, что я в прошлой жизни ничего с ним не делала. Значит, я с ним родилась. И у моих родителей -- хотя бы у одного – должен был бы быть такой нос. ...у меня должны быть где-то родители. Я не старая, я жила где-то здесь, в городе, значит, они могут быть ещё живы. Мне почему-то вспомнилась госпожа Ама. Может быть, моя мать такая? Почти такая: моложавая и энергичная, но не вульгарная и надутая. Она наверное, преподавательница и научила меня языкам. Или научил отец. Или оба. Я не знала. Может быть, я сирота и росла у родственников. Может быть, они были хорошими. Или злыми. Или я росла в сиротском приюте у бритоголовых монахинь, как в кино. Я ничего не помнила, и в моём прошлом могло быть всё, что угодно. Я могла придумать сотни вариантов – и все он были возможны. Хуже того, иногда я выдумывала какие-то истории – и начинала в них верить. Нарисованные воображением картины селились в моей голове и пытались стать моими воспоминаниями. Я думала о прошлом, пыталась выдавить из памяти хоть что-то – но находила лишь их. И я не понимала, что я выдумала, а что нет. Если бы я помнила хоть что-то, если бы моя память не была беспросветной тьмой, я бы даже поверила в часть своих фантазий. Но моя память была пуста. Я не помнила ни минуты, ни мгновения из того, что было до того, как я очнулась в двенадцать часов дня в первый день лета, в переулке между стеной Дома Богов и высоким забором Старой Больницы. Ла подкрутила лампадку, наставник сел на ковёр перед ней и начал нараспев зачитывать стихи на тугане. Не очень стройные, но чем-то похожие на молитвы храма. Я не стала вслушиваться, а молча пила чай, сидя на кургузой пластиковой табуреточке. На душе стало ужасно погано. Я упустила момент, когда моё настроение изменилось. Мне стало плохо. Были ли тому виной мои невесёлые мысли или запах горящего ароматного масла – я не знала. Я знала, что мне плохо. Грудь как будто сдавило. Я не могла вздохнуть. Чистая светлая комната стала маленькой, низкой и давящей. Ковны стали угрожающими и неприятными, люди – опасными. Я ждала, что они сейчас поднимут головы и дружно смотрят на меня, и в каждом взгляде я прочту угрозу и приговор. Мне тут не рады, тут меня не должно быть, я должна уйти. … это глупость, я попыталась из последних сил успокоить поднимающуюся в груди волну ужаса. Это хорошее место с хорошими людьми. Ну ладно, не хорошими, я тут никого не знаю, но ко мне тут отнеслись хорошо, хотя мы виделись лишь раз в жизни и я не просила о помощи. Не помогло. Комната стала низкой, как будто великан сплющил её ладонями. Или весь мир вокруг уменьшился, а я осталась сидеть на кукольной табуреточке и едва не упираясь в потолок макушкой. Если я встану – мне придётся ползти к выходу под всё опускающимся потолком… Я не выдержала, вскочила на ноги и трясущимися руками сдёрнула свои носки с сушилки. Наставник даже не запнулся, только Ла чуть повернула голову, следя за моими движениями. Молящиеся не обратили на меня ни малейшего внимания. Они так и сидели, уткнувшись в сложенные перед собой ладони, и я им для разговора с их богами была не нужна. Ну и к лучшему! Я попыталась улыбнуться и помахала Ла рукой, мол, всё в порядке. За ширмой обулась и, не оглядываясь, скатилась по лестнице в лавку, а оттуда на улицу. Холодный ветер ударил мне в лицо и на мгновение вернул меня я в реальный мир – ровно настолько, чтобы я оглянулась и увидела, что дождь закончился, а улица, по которой шли трамвайные пути, была залита водой. Прохожие перебегали улицу, подняв подолы юбок и закатав штаны, а кто-то вовсе босиком. Ужас вернулся. Теперь он не давил, а не давал покоя. Мышцы рук и ног дёргались. Я остро поняла, что я не в том месте и меня здесь не должно быть. Я должна быть дома, я должна делать чёртовы переводы, потому что я не умею ничего другого и ничем другим не представляю никакой ценности. Я должна быть дома и заниматься делом. Голова шла кругом. Мир стал ясным и прозрачным, как хрусталь. Я всё видела и всё было таким чётким, как наверное было в день творения, когда боги создали этот мир. И одновременно я видела всё, как через плену. Видела всё – и ничего. Меня не должно здесь быть. У меня есть долг и я должна быть в другом месте. Я должна быть дома и делать мой перевод. Это мой долг, я должна заниматься своим делом, потому что все люди должны служить. Так сказал наставник Феддал из Джиды. Да нет, он этого не говорил, он что-то другое сказал, и не мне, а Замне. А вот Замна сказал, что все люди должны служить. – Ална-ас яб-ан яхдуму, – протянула я, перекатывая на языке слава на алуши. Все люди должны служить. Все люди должны быть заняты своим делом. Только я делом не занята, от меня нет пользы ни богам, не людям. Паника понесла меня прочь, вверх по карабкающемуся между домами переулку. Воздух стал холодным, и я подняла воротник куртки в тщетной попытке прикрыть голую шею. Асфальт быстро закончился, и мои ноги заскользили по гладким булыжникам мостовой. Её давно не ремонтировали, лужи засыпали мусором, и приходилось прыгать с сухого булыжника на булыжник, постоянно рискуя соскольнуть и снова промокнуть. Мимо пробежала стайка младшеклассников: искали ручей, чтобы запустить кораблики из тетрадных листов. От их гомона мне стало ещё хуже, и я почти сорвалась на бег. Ботинки быстро остыли, и в мои ноги вцепился холод. Я чуть не заплакала: за что мне это? Почему это случилось со мной? Почему я оказалась тут одна, никому не нужная, никому не полезная, ни на что не годная? Подъём закончился. Я упёрлась в большую хлебовозку и свернула в подворотню. Тут пахло гнилью и мочой. К горлу подкатился комок желчи, но я удержала его в себе. Я оказалась в тёмном дворе, куда с четырёх сторон выходили окна. Он был таким маленьким, что казалось, из одного окна можно было дотянуться до того, что напротив. Я шла вперёд и ещё через одну подвороню очутилась в точно таком же дворе. Может быть, это он же? Я шла и шла, упёрлась в запертые ворота – и провалилась в ничто. Мир, не теряя чёткости, стал чредой картинок, как будто я листала толстый альбом репродукции, случайно выхватывая взглядом картинки. Запертые ворота. Мне страшно. Я вышла на улицу. Она пуста, тут ничего нет, только невысокие дома в три-четыре этажа с узкими балкончиками и железными дверьми. Снова улица. Дома тут старые. Очень старые. Крыльцо. Старое крыльцо с резными столбиками и ажурной решеткой, которая когда-то была белой, а теперь облупилась, потеряла часть секций и стала похожа на гнилой рот. Снова подворотня. Я встала посреди квадратного двора перед небольшим деревцем, обложенным камнями. Как оно тут выроло? Ему тут не место. Как и мне. Мне нет тут места! Снова двор. Улица спускается вниз. Я иду по скользким грязным камням. Перевёрнутый мусорный бак, над которым сушится бельё. Ветер пытается сбить меня с ног, потому что мне тут не место. Но ему удаётся только сорвать белую простыню. Она мгновенно взлетает небо и пропадает за крышами. Наверное, потому что ей тут тоже не место. Снова провал. И ещё. Я куда-то шла, понимая лишь то, что я не там, где должна быть. Не здесь. Где-то в другом месте. Ветер окутывал меня и сжимался. Я ждала, когда он подхватит меня и тоже унесёт, но он не уносил, только брызгал редкими каплями дождя в лицо. В какой-то момент он сорвал с моих отросших волос резинку, и я брела, ничего не видя. Волосы били меня по лицу, лезли в рот и глаза – и сил убрать их у меня не было. Снова провал. Река. Я стою на гранитной набережной и смотрю в мутную чёрную воду внизу. Провал. Это не река, а канал, которыми изрезан этот город. Я никогда здесь не бывала, да мне и не надо. Провал. Небо затягивают тяжелые тучи. Ветер рвёт мои волосы, но дождя нет. Я смотрю вверх и вижу, как небо опускается на меня. Оно знает, что я сбежала от потолка и хочет завершить его дело. Провал. Я стою перед гневным богом. Он возвышается передо мной в гневном танце. Лицо перекошено от ярости, а белые глаза вываливаются из орбит. Он занёс четыре руки с кривыми мечами, чтобы уничтожить меня. – Нет, пожалуйста, я всё сделаю, – прошептала я на алуши. Но бог был неумолим. Его лицо исказили тысячи морщин, а брови сдвинулись. У него были грязные зубы, стёртые пеньки, покрытые налётом от бесконечного жевания наса и три золотых резца. Я открыла рот, чтобы закричать, но ужас сжал меня тысячей удавок, и я молча смотрела в ухмыляющееся лицо своей смерти, которая готовилась сожрать меня. Провал. Я стояла на влажной гравийной дорожке сквера перед статуей из белого камня. Тут было тихо и безлюдно. Над головой сияло голубое небо с редкими облаками, впереди за пышными развалившимися кустами стояло здание с портиком с тяжелыми колоннами и двумя кирпичными башнями. Здание выглядело старым и неопрятным, а окна были чёрные и пустые. Где-то совсем рядом часы били полдень. Полдень? Я стояла, слушала часы и пыталась понять, что я тут делаю. Я помнила, что куда-то шла и что меня что-то напугало… что-то! Память отказывалась делиться деталями. Я понимала, что прошлое было, были какие-то намерения, какие-то планы, стремительно угасало. Чем отчаянней я пыталась сосредоточиться и вспомнить, тем быстрее оно уходило. Несколько тревожных секунд – и всё пропало. Я стояла в неухоженном сквере перед белой статуей с оплывшим от городских дождей лицом и слушала бой часов. Несколько долгих секунд ушло на то, чтобы понять, что это не часы, а телефон в сумке у меня на животе. Я его достала и прочитала на маленьком чёрно-жёлтом экране “Дея Солнышко”. Имя мне ни о чём не сказало. Я приняла звонок и поднялся телефон к уху. “Аля, ну как так можно! Я уже час тебе названиваю! Почему тебя нет дома?! Ты где?!” О великие боги, Дея. Вот только он может из-за пустяка устроить такую панику. Наверное, мне стоит порадоваться, что он не пошел сразу в охранение писать заявление о моей пропаже. Или идти искать моего любовника и разбираться с ним. Я потёрла виски, слушая его требования немедленно сказать что со мной и где я и немедленно объяснить, почему я не отвечала на звонки. Надо же, а я не слышала, что он мне звонил. Я хотела было по привычке ответить, что я в полном порядке и просто гуляю, но подул холодный ветер и лизнул шею. Я остро почувствовала и замёрзшие пальцы, и сырые ноги, и пустой желудок. Я не была в порядке и мне была нужна помощь. – Я не знаю, где я, – моё признание вызвало у Деи настоящую бурю охов и ахов. Я похлопала себя по животу и поняла, что где-то потеряла свою карту. – Я стою в сквере перед статуей женщины из мрамора в короне, а за сквером большой дом с башнями, он такой старый. Наверное, на нём есть указатель… “Так, я понял, где ты. Это старая городская библиотека. Великие боги! Сиди там, никуда не уходи. Это недалеко, я буду через полчаса. – У тебя есть деньги на метро? Я очень хочу есть, а денег… “Да, всё есть. Аля, просто никуда не уходи! Я приеду и позвоню тебе, поняла? – Я не маленькая, – обиделась я “Ты не маленькая. Ты взрослая и умная женщина. А я нервный и глупый музейный червь, пожалей меня и оставайся на месте”. Я медленно кивнула. Потом спохватилась, что он меня не видит и срывающимся шепотом спросила: – Ты точно приедешь через полчаса? “Клянусь, буду ровно через полчаса. Только умоляю, не уходи!” Я пообещала не уходить. Звонок закончился, и я осталась одна посреди незнакомого сквера перед статуей с оплывшим лицом. Я спешно обошла её. Не знаю почему, но я не хотела, чтобы статуя меня видела. Я понимала, что занимаюсь глупостями, но мне стало спокойней только когда я зашла за спину мраморной женщине. Оставалось дождаться Дею. Минут пять я честно топталась на дорожке, потом походила, плюнула на всё и пошла к лапшичной перед домом, который Дея назвал старой библиотекой. Я купила большую миску пустой лапши, стаканчик растворимого кофе с сахаром и села. Больше посетителей не было, и лапшичник любезно дал ворох зарядок для телефона, чтобы я подзарядила своей. – Недавно в городе, мисса? – добродушно спросил он, уже забыв, что я заказала всё самое дешевое, что у него было. – Ага, только летом переехала, – кивнула я, не вдаваясь в подробности. Потянулись минуты ожидания. Я жадно ела и пила. Желудку стало тепло и хорошо. Ноги я пристроила поближе к котлу, и минут через пять они тоже прогрелись. Мне стало совсем хорошо. Ещё бы хорошо было вспомнить, что со мной случилось. Ничего плохого, это очевидно. Я цела, только немного замёрзла. Помню, меня что-то напугало. Я сушила ноги в храме – или комнатке – наставника Замны. Они молились, а я пила чай. Потом что-то случилось и я ушла – и теперь сижу непонятно где, жду Дею и ем пустую лапшу, потому что на большее у меня нет денег. В душе шевельнулся червячок сожалений. Мне надо было быть дома, делать переводы. У меня есть только знание языков и работа, которую мне по доброте душевной дали мои друзья, которым от меня нет никакой пользы. Я должна быть благодарна им за всё, что они для меня делают. Все люди должны быть заняты своим делом и приносить друг другу пользу, иначе мы перестанем быть людьми. Я моргнула. Мысль была странная и страшная. Я потянулась к ней – но она выскользнула из моих рук. Только что была тут – и я никак не могла вновь понять, почему я так боялась и почему так сжималось сердце. Разумеется, я была уверена, что должна отплатить всем моим друзьями за их заботу. Я была взрослой девочкой и понимала, что без них моя судьба повернула бы в другую сторону, и я бы не сидела сейчас за столиком в уличной лапшчной и не доедала пустую лапшу. Но страх? Почему я боялась? Я ведь не боюсь моих друзей. Дея появился, как и обещал, через полчаса. Он выскочил из-за угла библиотеки и, спотыкаясь о бордюры, пробежал в сквер к статуе. Не найдя меня, он оглянулся, увидел лапшичную и бросился ко мне. – Больше так не делай! – он плюхнулся рядом со мной на стул, затрещавший под его весом. Дея был всклоченным и раскрасневшимся. – Почему? – вопрос вышел не очень радостным. Я поела, согрелась, перестала бояться – и снова стала Алей Лумаи, которая смелая, когда ничто не угрожает. – Я волнуюсь! – А чего ты волнуешься? Дея несколько секунд молча смотрел на меня, потом махнул рукой и купил нам ещё по стаканчику кофе и по сладкому пирожку. Домой – ко мне – Дея решил ехать на метро и только на нём: по его словам, из-за дождя половина улиц встала и ни такси, ни трамвай и даже автобус нас никуда не привезут. Я заикнулась было про подвесную железную дорогу – сюда-то, на этот берег, я попала с её помощью – но Дея отмахнулся и сказал, что это лишняя трата времени. Под землёй мы доедем куда быстрее. Меня мысль о поезде под домами, признаться, пугала. В кино я подземку видела не раз, но там каждый раз случалось что-то нехорошее, то убийство, то героя грабили или избивали, а то и вовсе его находил яогай, дымный человек или теке-теке. После фильма с последней я два дня не спала и даже в храме слышала тихий стук её когтей по полу. Тек-тек-тек. Брр! Дея забрал у меня зонт и сумку, и я спрятала ладони в карманы, чтобы они не мёрзли. Мы обошли старую библиотеку – с боков её окна и двери были изрисованы граффити, и Дея сказал, что она закрылась ещё десять лет назад, когда он был студентом-юристом – и пошли к метро через очередной парк, круто спускающийся к реке. В последних багровых лучах солнца над крышами блеснула далёкая опора подвесной дороги, на которой я сюда приехала. Она мне показалась такой далёкой, что я снова засомневалась, как я оказалась перед библиотекой. Неужели я столько прошла сама? Наверное, но почему я помнила только куски того пути? Вокруг дорожки росли высокие стройные деревья с гладкими стволами. Их ажурные кроны смыкались над нашими головами, как своды неведомого храма. Внизу, на склоне, чернели руины. Дея сказал, что это остатки паркового кафе, которое сгорело давным-давно, но я его не слушала. Мне нравилось идти с Деей под руку и думать, что это руины зловещего древнего храма: электрические фонари ещё не зажглись, и мы шли в дымчатом сумраке, в котором в легендах появлялись речные девы и духи. Но в нашей сказке из сумрака появился Сай. Он обошел нас, разговаривая с кем-то по телефону и одновременно подсвечивая себе карту в руках фонарём, зажатым между плечом и шеей. На нас он не обратил ни малейшего внимания. Никаких сомнений быть не могло, это был Сай: его спина, его походка, его рука без перчатки, покрытая голубыми огоньками. Мы с Деей одновременно и молча остановились. Сай, так ничего и не заметив, сошел с дорожки и прямо по сырой траве пошел к руинам. Он убрал телефон и карту и достал фонарик. Туман и сумрак сгущались, и с дорожки были видны только сизое пятно его руки и луч фонаря. Я посмотрела на Дею, тот пожал плечами. Я достала телефон. Сай ответил очень не сразу. Фонарик погас, голубое сияние поднялось наверх. “Аля, что случилось?” – Ничего, – честно ответила я. – Мы с Деей сейчас гуляем и едем ко мне. “А. Ну норм. Езжайте”. – А ты приедешь может быть? Мы тебе на ужин что-нибудь возьмём. “Нет, я сейчас на работе. Извини, не могу разговаривать. Привет Дее”. Гудки. Я убрала телефон и посмотрела на Дею. Тот смотрел вниз, где снова заплясал свет фонаря. – Дей, а кем он работает? – Он говорил, что в вечерней школе Суда. – Где? – Школа для одарённых, которых выявил Суд. Им же надо где-то учиться управлять своими силами. Я медленно кивнула. Значит, жизнь меня свела с историком и учителем, а я сама – незнамо что. Сай обошел руины, и свет фонаря заплясал по земле между деревьями. Школьный учитель, значит. И сейчас он на работе. – Ты сказала, что идём к тебе, – Дея потянул меня за локоть. Я вздохнула, пошевелила озябшими пальцами в ботинках. И правда, чёрт с ним, с Саем. На работе так на работе. – Ага, – я поправила волосы и спрятала руку в карман. – Ты не против такого плана? – Нет, – он клюнул губами меня в висок. На душе у меня потеплело, а в сердце разлилась радость. Тупая, совершенно безумная, не думающая о последствиях. – А Сай? – я запнулась и оглянулась на руины. Фонарь всё ещё угадывался в тумане. – Ему очевидно больше нравится копаться в грязи по ночам, – Дея пожал плечами. – А ты будешь его спрашивать, что он тут делал? – Не-а. Это Сай. Надо будет, сам расскажет. Я медленно кивнула. Ну пусть будет, как сказал Дея. Разумеется, я его не послушалась и спросила. Но это будет в другой истории.