Черное Солнце.Восхождение

«Нам говорят, что война — это убийство. Нет: это самоубийство». Рамсей Макдоналд POV Вероник. Ферма в районе Зноймо Уже постепенно зима вступала в свои права и на улице становилось всё холоднее с каждым днём. На плантации всё было спокойно и тихо. Я, Гербхард и Элли спокойно жили в достатке и счастье. И недавно я получила письмо от мужа, что он вместе с его братом Стефаном и девушкой Стефана, Гердой, постараются приехать к Новому Году. *** Я сидела в огромной зале столовой в своём домашнем жёлтом платье и пила кофе, как обычно, в двенадцать часов дня. На улице шёл сильный снегопад. В прогнозе погоды передавали, что снежная погода ещё две недели будет господствовать на улицах и лесах. Люстра освещала весь зал. По радио передавали последние новости, а именно то, что на фронте до сих пор идут позиционные бои, хотя Националисты начали наступление по всем фронтам. — …И снова Национальное Радио говорит всем, что вы нужны своей стране. Берегитесь заразы Республики. Да, зараза мучает нашу великую и прекрасную страну. И имя этой заразе — Республика Богемия! — Хороший диктор, — сказала я самой себе. — Может, он и музыку хорошую ставит? А ведь когда-то всё было по-другому. Тогда ещё Великая Венгро-Валахия процветала под управлением императора из Арпадовой династии. Все жители жили в достатке и были довольны ситуацией, а два крупнейших города страны, Прага и Судет, торговали хлопком, табаком, углём и золотом и приносили прибыль в казну, и страна процветала. Но после прихода республиканцев к власти во главе с их лидером, генералом Людвигом Бенешем, ситуация в стране начала ухудшаться. Власти покинули страну и бежали от республиканских властей в Романию. Позднее Бенеш взял всю власть в свои руки и старик-генерал правил двадцать лет. Но в 1936 году начались Майские Беспорядки в Столице из-за реформ правительства, потом и военный путч на западе страны, и то самое сообщение по радио: «Погода над Влтавой солнечная». Тогда и началась эта война, которую я встретила с радостью и примкнула к Националистам и даже удостаивалась видеть их лидера — полковника фон Мольтке, который произвёл на всех, когда говорил с трибуны, в целом, положительное впечатление, как сильного вождя восстания. И тут из воспоминаний меня вырвал голос Гербхарда: — Мамочка! — сказал он. — От папы нет вестей? — Ну, он обещает приехать к нам на Новый Год, — с улыбкой сказала я и погладила сына по его рыжеватой голове. С этими словами он сел за стол рядом со мной. — Ну да, — сказал сын. — И дядю Стефана в чемодане привезёт? — Так точно, — сказала я и улыбнулась. — И где твоя тётушка? — Элли? Да она у себя, — сказал мне сын. — Отдыхает и сказала, чтоб её не беспокоили. — Понятно, — сказала я. — Мне нужно с ней поговорить, а ты беги к себе. Я встала из-за стола. *** — Можно? — спросила я, постучав в дверь комнаты Элли. — Проходи, — сказала она. Сама её комната была обставлена кроватью, книжным шкафом и платяным шкафом и освещалась весьма хорошим абажуром. — Что случилось, Вероник? — с интересом спросила меня Элли, сидящая на своей кровати. — Ты слышала, что Клаус и Стефан скоро приедут? — спросила я девочку. — Я рада этому, — сказала мне Элли. — Я ведь Клауса в последний раз видела месяц назад, когда он меня сюда привёз из ада. — Новый Год скоро, — с улыбкой сказала я. — Ёлку достанем и будем все вместе праздновать. — Хорошо будет, — сказала Элли. — Вот если бы это видели родители… И тут она заплакала. — Что случилось? — с сожалением спросила я. — Я понимаю, что родители были суровы, — сказала Элли. — Но зачем Клаус их повесил? — Они были врагами государства, — серьёзно сказала я. — Я бы их тоже повесила за то, что они пускали поезда под откос. — Но я не пойму… — сказала Элли и, поправив свою серую кофту, под которой было домашнее платье белого цвета, легла на свою кровать. — Элли, я… — хотела сказать я. — Мне нужно побыть одной, — сказала девчушка, и я покинула её комнату. — Тяжело ей, наверное, — грустно сказала я. Я вспомнила, как было на фронте. Когда Клаус уже был одним из Националистов в ранге капитана, а я была его командиром в звании майора. *** Войска НФБ недавно выбили республиканцев из очередной крепости под названием Форт Изремец. Это всё было три года тому назад. Я и Клаус были в бывших покоях командующего этой крепостью и разговаривали. — Погода обещает быть безоблачной, хотя уже ночь, — сказала я, сидя за столом в женском офицерском мундире Националистов, на котором красовались несколько медалей и орден Белого Волка — одной из высших наград НФБ. — Так точно, госпожа майор, — сказал Клаус, и его железная маска принялась переливаться цветами благодаря заходящему летнему солнцу. — Как ты думаешь, мы выигрываем войну? — спросила я паренька. — Так… точно, — с лёгким смущением сказал он. — Ты смутился? — спросила я Клауса. — Виноват. Простите. — Ничего, — с ухмылкой сказала я. — Так расскажи мне о своей семье. — Отец — самодур и фанатик Республики, мать — глупа, брат — слабак, а сестра…единственная, которая любит и ценит меня, — сказал Клаус. — Отец гнобил меня. И тут я поняла, что Клаус и я — родственные души. Одни люди с обездоленной жизнью. Наплевательское отношение родителей, побои и тому подобное. — А меня хотели выдать за одного полковника, который страдал бесплодием, — сказала я. — Его убили во время Майских Беспорядков. — Ого. — Вот так, — с грустью сказала я. — Полковник Гайна получил ножом в горло. — Но… война — это место самореализации, — сказал Клаус. — Правильно мыслишь, — сказала я. — И ещё раз спасибо тебе за то, что было тогда в Столице. — Я не мог пройти мимо, — сказал Клаус. — Особенно если даму. — Да, — сказала я. — Спасибо тебе за всё это ещё раз. — Вер… то есть, госпожа майор, я… — хотел сказать Клаус. — Можешь звать меня Вероник, если что, — сказала я. — Но только если нет вокруг старших по званию. — Да, — сказал Клаус. — Хорошо. — Вот и хорошо. — И я хотел подарить это… тебе, — сказал Клаус и достал из кармана мундира золотое колье. — Вот, это тебе. — Спасибо, — с удивлением сказала я. — Где ты это достал? — Нашёл, — ответил Клаус. — Вам, то есть, тебе хотел сделать подарок. — Я польщена твоим ответом, — с улыбкой сказала я. — Разреши мне признаться и… Нас никто не слышит? — спросил меня Клаус. — Нет, нас никто не слышит. О чём ты хочешь признаться или в чём? — Вот в чём, — сказал Клаус. И тут он меня поцеловал. Я была одновременно приятно удивлена и в полном ступоре. — Ты мне нравишься, — сказал Клаус. — Я тебя люблю, Вероник. — Ты мне тоже понравился, Клаус, — ответила я. — Ты мне нравишься, и мы с тобой весьма одинаковы. — Чем же? — спросил меня Клаус. — У меня тоже отец был — того, — сказала я. — И я давно хотела это сказать тебе. — Вот как, — пробормотал Клаус. — Да и по-моему ты без маски красивее даже, — сказала я и сняла железную маску с лица Клаус. — Вероник… — пробормотал он. — Шрамы украшают мужчину, — сказала я, проведя рукой по обезображенной щеке.— Возьми меня. — Прости, что? — Возьми меня! — сказала я. — Мне нужен тот, кто будет держать меня, и сильные руки держащего. И с этими словами я поцеловала его. — Хорошо! — сказал Клаус. Он повалил меня на стол, попутно снимая с меня брюки с сапогами и нижнее бельё. — Клаус… — страстно пробормотала я. Он приспустил свои брюки, вошёл в меня и принялся двигаться во мне, попутно расстегивая мой мундир и задирая майку… — Аа-ай! — крикнула я от боли. — Тише, — сказал Клаус и продолжил двигаться, попутно поцеловав меня и держась руками за мою грудь. Так прошло пятнадцать минут. — Может, перейдём на кровать, а то на столе как-то неудобно… — простонала я. — И то дело! — сказал Клаус и, взяв меня на руки, понёс по направлению к моей кровати. — Быстрее! — крикнула я, обхватив руками спину Клауса. — Быстрее! Я ощутила нечто тёплое внутри себя, и это тепло принялось распространяться по мне целиком. Клаус излился вовнутрь меня. На следующее утро я проснулась в объятиях Клауса, который явно не обращал внимания на то, что я проснулась раньше него. Пока я не понимала, к чему это могло привести, но спустя неделю поняла, что я забеременела от Клауса после той ночи. И спустя три месяца он сделал мне предложение, и мы сыграли свадьбу… Из воспоминаний меня вырвали чьи-то шаги. Это был Гербхард, который просто проходил мимо, попутно подправляя свой свитер. *** Так прошло полчаса. На улице постепенно начинало темнеть. Снегопад так и не прекратился. Явно ночью будет снежная буря той ещё силы. Я, Гербхард и Элли были после весьма отменного ужина в зале и слушали радио. По радио передавали гимн НФБ, песня «Cara al sol», что в переводе со старолатинского наречия означало «Лицом к солнцу». Я сидела в кресле, читая роман «Белые воды», а Элли помогала Гербхарду с кубиками. — И какое слово получится? — спросила Элли Гербхарда. — Дом, — сказал мальчишка. — Слово «дом». — Молодец, — сказала Элли и потрепала его по голове. Посмотрев на всю эту идиллию, мне показалось, что и не было никакой войны и того, что Клаус на фронте, все погибшие живы и тому подобное. И тут я невольно улыбнулась, когда вспомнила о всех моих похождениях на этой войне. Особенно то, как я допрашивала пленных республиканцев. Ибо у них был выбор, но они выбрали неправильную сторону, и теперь, попав в плен к нашим доблестным войскам, платят за предательство своей великой страны. И поэтому они должны умереть. — Ма-ам, — услышала я Гербхарда и посмотрела на него. — Да, мой хороший? — сказала я. — Расскажи мне что-нибудь, — сказал сынишка и залез ко мне коленки, обняв меня за шею. — А что ты хочешь? — с улыбкой спросила я. — Давай о войне! — сказал мальчик. — Ну, хорошо, — сказала я. — О войне так о войне. День подходил к концу. Все мы были счастливы и довольны жизнью, что ничего не замечали. И где-то к пол-двенадцатому ночи мы все легли спать.