Тоже

– Эй, – чувствую лёгкий толчок между рёбер. – Ты там засыпаешь? С трудом отрываю лицо от колен, выпутываясь из созданного мною укрытия для размышлений. Картинка большой плазмы – в полумраке гостиной уж слишком яркая – больно бьёт по глазам, и я невольно щурюсь, привыкая. Поворачиваюсь в твою сторону, вопросительно подмахивая головой. – Слушай, отправляйся спать, – ставишь на паузу игру и треплешь ладонью мои волосы. – Ты никакой сегодня. Смотрю на тебя все с тем же немым вопросом во взгляде, ощущая физически, как слова застревают в глотке. Хочу, хочу произнести, нет, не произнести – выкрикнуть, чтобы раз и навсегда распрощаться с сомнениями, в которых я погряз. Так хочу, чтобы ты усмехнулся и сказал, что я во всем ошибаюсь, просто увидеть твою беззаботную улыбку: «Ты перегрелся на солнце, идиот?». И не могу. Молчание – осознанный шаг, трусливый, попытка обойти стороной возможный исход, который меня разломает, раскрошит, сотрёт в порошок – грубо, но неизбежно. Слова оседают на пересохших губах терпким ядом, быстро облизываю их и коротко киваю, опираясь ладонями о диван. Смотришь на меня, внимательно, не моргая, прослеживая упорно скрываемую мною нервозность в движениях – я ужасно нервный, ты это хорошо знаешь. – Спокойной ночи, – тру окольцованное пальцами запястье левой руки – жертвы дерматоза, который не сходит третью неделю. Голос у меня немного хрипит от долгого молчания. – Спи сладко, – целуешь губами воздух и улыбаешься мне. Улыбаешься открыто, улыбаешься честно, и я неосознанно отвечаю тем же. Тебе ведь невозможно не ответить. Наверное, и это ты тоже знаешь. *** Я себя не любил, никогда не любил, оправдываясь тем, что в детстве меня этому не научили, хотя, конечно, нужно было бы. Но у родителей работа, а оставшийся дома бабушкин «тепличный цветочек» не может выйти во двор и поиграть с другими, потому что последствиями станут различного рода недуги, кстати, не только у малыша. Мальчик с растоптанной по земле пыльными подошвами ботинок прохожих самооценкой, неуверенный и молчаливый – банально, от этого, кажется, ещё более отвратительно. Новых друзей не заводил из страха, боялся показаться глупым, нелепым, нескладным – тупо, тупо, до одури тупо, зато честно перед самим собой. В классе мне быстро отвели последнюю парту, окрестив в школьной иерархии «немым». Довольно скромно со стороны старших по званию, учитывая, что и «уроды», и «педики», и «психи» среди огромного количества передетей-недоподростков водились. Классу к седьмому я осознал, что в пределах школы обладаю весьма интересной «способностью хамелеона». Своеобразная разновидность суперсилы, ценность которой варьируется от коллектива и окружающей обстановки. Сливаться со стенами, толпами, даже стеклянными витринами – полезно, когда все вокруг продолжают думать, что ты не умеешь разговаривать. Не быть тем, над кем хохочут – главное, хотя и хохотали, и насмехались, и пускали двусмысленные шутки. Мой вялый отпор не был ни для кого помехой, да я и не хотел прослыть ярым противником, надеялся только, что когда-нибудь отстанут. Отстали. И я остался один. Понимание пришло не сразу, а к осознанию того, что через меня теперь можно здороваться, пожимать друг другу руки, не чувствуя внутренностей худощавого тела, я прийти так и не смог. И даже по ночам, мучаясь от бессонницы, лежал и думал, путаю ли я сон с реальностью? На какой из граней встал вымысел? Как часто люди могут потеряться настолько, что даже имена их станут прозрачными? А в выпускном классе мне на голову свалился ты. Гром среди ясного неба, что-то другое, не из этой вселенной, в которой ко мне никогда не подходят первому, в которой ко мне не просто не подходят – проходят через меня. Я поймал чей-то футбольный мяч лицом, в мгновение теряя равновесие, завалился на спину, оттопырив локти. Мелкие камешки больно расцарапали кожу, но, падая, я почему-то подумал только о том, что однозначно получу дома за испачканные шорты. И лишь после этой мысли удивился тому, что мяч не пролетел меня насквозь. – Эй, малой, ты жив? – ты закрыл собой солнечный свет, нависнув надо мной, растянувшимся по земле. – Да, – кивнул я. – Ты осторожней ходил бы, – твоя рука потянулась ко мне, но я, задержав дыхание, отполз чуть дальше, морщась от неприятных ощушений. А ты только хохотнул: – Че дергаешься? Давай подняться-то помогу, а? И помог. Коснулся меня, живого меня, настоящего меня, выбив из лёгких воздух одним взглядом. – В глазах не двоится? Голова не кружится? – отряхивая мой рюкзак, спросил ты и выглянул из-за плеча. – Все в порядке, – пробормотал я и охнул, когда ты легко хлопнул меня по пояснице, снова выходя вперёд. – Спасибо. Вместо ответа ты как-то больно мягко улыбнулся. – Далеко собрался? – Физкультуру прогуливаю, – я пожал плечами. – А учитель? – А меня не видно, – и тут вдруг смешно стало мне. Я зашёлся громким хохотом, словно сказанные мною слова были шуткой. От смеха почему-то закружилась голова, и, перехватив себя поперёк живота, я согнулся оседая, прижимаясь грудью к ногам. – Ну-ну, постой, – твои руки вздернули моё ослабевшее тело наверх, встряхивая. А я не смог даже «постоять», повалился вперёд, едва ты выпустил мои плечи. И прильнул к тебе, перенося весь вес, растекаясь в твоих вынужденных объятиях. – Точно голова не кружится? – с усмешкой спросил ты, оттаскивая меня к ближайшей скамейке и не без труда на неё усаживая. – Я в порядке, – сипло выдал я, отмахиваясь. – Это мы уже слышали. Произнёс, скептически меня оглядев, и плюхнулся рядом. А потом вдруг повернулся и протянул мне руку: – Будем знакомы. Эмиль. *** Я мог часами стоять перед зеркалом и все удивляться тому, что на лбу у меня не проступило звучное: «Эмиль, я люблю тебя». Черным по белому, как говорится. Эмиль то, Эмиль это – всё теперь сводилось исключительно к тебе одному, все внутренние монологи оканчивались твоим упоминанием и моей идиотской улыбкой от мысли, что я теперь очень прочно привязан к реальности. Но той единственной, где мы с – трепетно – Эмилем по-прежнему рядом. Я отчётливо видел в череде случайностей свою судьбу, начиная со дня нашего с тобой знакомства, со дня, который до самого заката мы провели бок о бок, разгуливая во дворах моего микрорайона, перебираясь от скамейки к скамейке. Ты много говорил, заливисто смеялся, запрокидывая голову, и, кажется, совсем не замечал, как я, в очередной раз подвиснув, разглядываю тебя с прикокрытым ртом: тёмные коротко остриженные волосы, россыпь родинок на щеке, подрагивающую венку на шее. За моей спиной словно расправили крылья, что были так долго и очень туго перевязаны. Они, истертые, едва ли не безжизненные, но напитанные теперь жаждой исцеления, были неумелыми, но хотели научиться летать С твоим номером в контактах телефона, подписанным так глупо: «Эмили» (ты ничего не сказал, просто забрал мобильный и забил в память телефона набор цифр), я бежал тогда по лестнице на шестой этаж, чувствуя, что, кажется, влюбился, понимая, что влюбился совсем не так, как ожидал когда-то. Сильнее, но вместе с тем прекраснее этого чувства я не испытывал ничего. Дома долго не мог прийти в себя: лежал и смотрел в потолок, уставший от долгой ходьбы, но желавший, мечтающий пройти столько же и в сотни раз больше ещё с тобой. Ты стал частью меня очень легко. Я закрывал глаза и видел тебя, и ты представлялся мне с единственным желанием теперь, которое рушило все здравое, – увидеть снова. «Я влип», – это произошло быстрее, чем сразу – в мгновение. Накрывшее с головой чувство осознанности жизни, жажды этой самой жизни. Тогда именно я, кажется, проснулся, нет – тогда именно я, кажется, ожил. Наверное, плохо было вот так слепо отдавать всю свою хлынувшую вдруг крышесносящим потоком нежность тебе одному, но – мне всегда было тяжело думать об этом – ты ведь мой самый первый в этой «иной» жизни друг. «Друг», – жгло сильно, вонзало нож, расплескивало переполненную новым для меня чувством чашу. Меньше всего мне хотелось вновь и вновь повторять, что ты для меня «просто друг». *** – Проходи. Помню день, когда впервые оказался у тебя дома – помню промозглый нобярьский вечер, неприятную ломоту в костях с самого утра и страх облажаться, раскрыться, позволить себе несколько больше. Ты просто написал мне под конец моего учебного дня, спрашивая, свободен ли я сегодня. И незамысловатое «да, конечно» привело меня на порог твоей квартиры. Тогда я даже не подозревал, насколько долго мне придётся задержаться однажды. Мне казалось, что я не смогу контролировать себя долее пары часов, – сойду с ума на нервной почве, но все оказалось не так страшно. Нет, скорее, не так сложно. – Привет, – я стянул обувь, неловко затолкал ее в угол и поплелся по коридору, краем уха успевая уловить нетерпеливое: – Ванная налево. Тебе чай, кофе? – Чай. А есть зелёный? Квартира была просторной, хорошо освещённой, а светлые стены ещё сильнее добавляли ощущения свободы в пространстве, как будто кто-то насильно, но безболезненно расправлял легкие. В большой гостиной мы, проигнорировав наличие дивана, сидели на полу, обставленные пустыми кружками, из которых торчали ниточки чайных пакетиков, и упаковками сладких крекеров. Фишки от разных настольных игр, карты с облупленными уголками, старые журналы с потертыми страницами, под которыми расплылись стопки твоих детских фотографий – ты все предлагал и предлагал, начиная каждый раз с заманчивого «а давай». И я соглашался и соглашался, понимая, что всё отдам, лишь бы быть с тобой рядом чуть дольше, лишь бы стать к тебе чуть ближе. Осторое желание кончиками пальцев приоткрыть заветное, чтобы дорваться однажды до сердца. Вечерние часы утекали один за другим, и я, совершенно этого не чувствовавший, осознал себя вдруг лежавшим на полу, макушкой головы соприкасающимся с твоей. А ещё я во весь голос... хохотал. Я не помнил, чтобы когда-то ещё в своей жизни так громко смеялся. Я коснулся своих же губ и замолчал, поражённый изменениями, что коснулись меня за столь короткое время. Ты меня изменил. Звучало ужасно, возведение в культ, обожествление – всё это, мне противное, теперь меня окружало. Я ненавидел слепую любовь, и я же на нее нарвался – сорвался, но пробудил в себе иного человека, переродился – глупость, глупость, глупость – влюбился. Я влюбился. *** Декабрь выдался морозным и, удивительно, снежным. Я любил снег, любил смотреть на девственную белизну, определяя в неприкосновенности этой красоты для себя то самое чудо, ожиданием которого тяготятся люди, мечтающие об обновлении. «Сбросить настройки» – встретить год новый и дать себе шанс. Мы гуляли целый вечер, трепались обо всякой ерунде: я жаловался на бессонницу от стресса, а ты смешил меня чудными историями из детства. – А моя старшая сестра очень любила издеваться над мелким мной, – усмехнулся ты. – Знаешь, что она делала? И не дождавшись ответа, схватил меня за плечи, чуть поворачивая к себе, а потом толкая спиною в снег. – Эмиль! – я бы и мог, не стал бы злиться. А сейчас я был счастлив. Подскочив на ноги, я бросился в твою сторону, надеясь тем же способ уронить и тебя, но, что было ожидаемо, у меня ничего не вышло, и я снова оказался повален спиною в сугроб. Вставать второй раз отчего-то совсем не хотелось, и я предложил вдруг: – Ложись и ты тоже, – ладонью махнул на еще не тронутое место рядом с собою. И ты лёг, раскидывая ноги и руки, устремляя влажно блестящий в сумраке взгляд карих глаз в вечернее небо. Стрелка часов, кажется, давно перевалила за десять, но не это вдруг взволновало меня. – Улыбнись, – краснощекий, ты повернулся в мою сторону. Из-под шапки, обсыпанной белыми хлопьями снега, разметавшись по лбу выбились завитки темных волос. «Отросли», – подумалось мне. Казалось, будто бы ты часть того самого волшебства, что должно было со мной случиться – ключевой пазл, которого так не доставало. Выраженные черты лица в теплом свете лишь от уличных фонарей обрели теперь какую-то магически привлекательную красоту, которую я и наблюдал раньше, но никогда так ею не восхищался. – Давай же. – Ладно, – я растянул губы в мягкой полуулыбке, не переставая тобою любоваться. – Что-то случилось? – видимо, мой до пьяного счастливый взгляд, помутнившийся от настигших вдруг мыслей, тебя обеспокоил. Я мотнул головой. Ничего плохого еще не случилось, но мне действительно было о чем подумать. Меньше чем через месяц мне должно было исполниться восемнадцать. И больше всего я хотел провести этот день рядом с тобой. – Ничего, – сморгнув неловкое оцепенение, я поднялся и принялся стряхивать приставший к одежде снег. – Мне домой нужно. *** Придерживая подъездную дверь, ты продолжал что-то негромко рассказывать, не желая отпустить меня. Хотя стоило все же и самому с собой быть честным: расходиться не хотелось. Чары позднего вечера одурманивали, и я едва мог уследить за своими движениями. И тут мне опять вспомнилось, что... – Ты снова где-то витаешь, – вздох и осторожное прикосновение чуть ниже скулы. – У меня день рождения, – я неловко засунул руки в карманы, удерживая желание среагировать на ласку. – Скоро. – Помню, – ты улыбнулся. – Будешь отмечать? – Не знаю, – пожал я плечами. – Я никогда раньше, ну, не... – Понял. Кто-то еще должен быть приглашён? – Нет, – шепнул я одними губами, в твоем голосе уже успевая уловить зарождение какой-то грандиозной идеи, что, очень возможно, могла быть сумасшедшей до невозможности её воплотить. – Хочешь, я помогу? *** В этот раз я всё-таки сидел на диване. Ты буквально притащил меня к себе, аргументируя это лишь тем, что всё уже подготовил, что ждёшь меня безумно, и я сдался, в глубине души, правда, чувствуя, что сам себе вру, пытаясь навязать стеснение. Легкое такое вранье, которое однако скрывало глубинную правду чувств: я ужасно хотел оказаться у тебя дома снова, опутать уставшее тело, жаждущее непринуждённости обстановки, тем спокойным, что я обретал с тобою рядом. – Я иногда не очень понимаю по твоему выражению лица, – ты засмеялся, не отводя взгляд от меня. – Тебе нравится? – Ты запомнил? – наверное, мое восхищение в слепости своей звучало несколько нелепо, но первые пару минут я вообще не мог произнести ни слова, а теперь нашёл в себе силы лишь на глупый вопрос: – Тоже запомнил тот вечер? – Тоже. Картина в деревянной раме под стеклом, совсем небольшая, но такая трогательная: наш зимний вечер в парке, человеческие силуэты на отливающем серебром снегу – сказка, и моя, и твоя – наша сказка. Кажется, акварельная. Я знал, что ты рисуешь, знал, что рисунки свои в большинстве своем тебе видеть было неприятно. Смущение это казалось мне довольно странным, но я не давил, никогда не просил показать больше, чем ты мог. И вот теперь держал в руках твою картину. – Спасибо, Эмиль, – я отложил в сторону дорогой подарок и, не стараясь больше держать себя в руках, кинулся к тебе на шею. Объятия вышли неуклюжими, но мне было плевать. Важнее оказалось то, что ты лишь крепко стиснул меня в ответ. Тепло опутывало, успокаивало, позволяло оттаять от самого сердца до кончиков пальцев. – Я взял нам выпить. – А мы будем? – удивлённый почему-то, я отстранился и рассмеялся от идиотской интонации в вопросе. *** Алкоголь ударил в голову быстрее, чем я мог того ожидать. И вот уже улыбка, беспричинная, преисполненная глуповатой такой радости, не сходила с моего лица. И взгляд мой все чаще ловил твои губы, тело впитывало твою симпатизирующую лёгкость в движениях и расслаблялось само. – Как ощущения? – выдохнул ты, ладонью касаясь моей руки чуть ниже плеча. – Вступление во взрослую жизнь всё-таки. – Какая взрослая жизнь, Эмиль? – я, нарочито обиженно хмыкнув, сбросил твою руку. – Обыкновенная дата, предоставляющая некоторое количество сомнительных прав. – М? Да? – твой шепот был совсем близко, где-то на уровне шеи, и, осознав это, я почувствовал, как по спине побежали мурашки. А потом внутри у меня похолодело. Теплые пальцы твои коснулись вдруг моего подбородка, прихватили, чуть сжимая. Меня ударила волна ностальгии по гнетущим страданиям, за которые я себя ненавидел, которыми упивался. «Ты любишь меня?» – я едва размыкал губы, чтобы ты меня не слышал, не слышал этих губительных слов. Не слышал вопроса, который мог бы решить в мгновение моё «завтра», но который задать я не решался, ведь уверен был, что ответ знаю. Не любишь. И вот теперь... «У тебя красивые руки, даже не представляешь, насколько сильно я люблю их», – сказал ты, а я, ужасно смущенный твоим комплиментом, только пожал плечами. «Смотри, смотри на меня дольше. Ещё дольше, так долго, как сможешь», – твои нежные ладони на моих щеках, я снова не чувствовал своего тела. Стыдился, отворачивался, но твой взгляд упорно ловил мой. Только ты меня и удерживал. Удерживал, стоя прямо за моим левым плечом на краю пропасти, в которую я дал себе разрешение упасть. Но ты это разрешение проигнорировал. Ты меня спас. «Ты охуенно целуешься», – частые горячие выдохи в самые губы, шёпот, от которого по всему телу мурашки, наслаждение непередаваемое. И чувство, что сейчас разорвешься – не выдержишь, настолько хорошо. Ты сделал резкое движение вперед, руки опирая о диван по обе стороны от меня, губами припадая к шее, оставляя влажный след, облизывая кончиком языка кадык. – Эмиль, – полувыдох-полустон, в груди горело от переизбытка новых для меня чувств. – Что... ты делаешь? – Говорю, – кожей я чувствовал ухмылку. Ухватив край моей футболки, ты дёрнул ее чуть вверх, наклонился ко мне и оставил поцелуй чуть выше солнечного сплетения. – Ты меня понимаешь? – Понимаю, – судорожный кивок. Я понимал, кажется, это сводило с ума еще сильнее. У нас не было секса. Должно быть, ты дрочил мне: я помнил оргазм, ослепительный, крышесносный. Помнил пошловатые просьбы шепотом в висок и сладковатое «расслабься», помнил пальцы на члене, на бедрах – везде, словно ты коснулся каждого сантиметра тела. Помнил коротко брошенное «не вставай», тоску, охватившую, когда тепло почему-то исчезло. Я плохо соображал. Очень хотелось спать. – Поспи, – меня укрыл мягкий плед. – Я разбужу тебя, – голос звучал глухо, но нежно. И я уснул. *** И ни слова больше. Падаю на постель, подтягиваю к груди колени – прячусь от людей, от мира, от тебя, от себя. Прячусь, чтобы дышать без боли. Я сбежал тогда, бегал два месяца – я не мог прийти к тебе снова. Игнорировал звонки, попытки встретиться, волнение. Агония любви меня поглотившая уходить не хотела, я не верил, не мог верить тому, что ты делал. Мне казалось, что слова твои – ловушка, попасться в которую значило проиграть. В чем был проигрыш? Черт его знает. Только вот в этом я чувствовал слабость, подчинение души. Отказывался принимать факт того, что в своём страдании от невзаимности я все это время был не один. Я не верил, что ты можешь меня полюбить. Пришёл я, правда, тоже сам. Звучнее было бы «прибежал», ведь мучительное ощущение тотального одиночества, от которого я отвык поглотило меня с новой силой. Теперь я понимал, что сломал все своими поступками, значит самому же придётся чинить. Дома в столе лежал транслятор уникального смысла – твоя картина, характерно выкривающая мне «и он тоже» всякий раз, когда я на нее смотрел. И это было невыносимо. Ты принял меня, впустил, отогрел, позволил остаться – снова стал тем, кто спасает. Не сдерживаюсь – вздыхаю. А потом слышу твои шаги из гостиной. Дверь открывается. Ты входишь едва слышно, в пару шагов преодолеваешь расстояние до кровати и садишься на ее край. – Не спишь ведь? – вздрагиваю от внезапного вопроса, тут же себя выдавая. – Ты чем-то расстроен? – Я... – горло душат слезы, и я задерживаю на мгновение дыхание, резко поднимая взгляд в потолок, но все же – так стыдно и горько – начинаю плакать. Закрываю лицо ладонями, неловко пряча уродливую гримасу скопишегося сомнения за столь же сомнительной преградой трясущихся от внутреннего волнения пальцев, и неуклюже съезжаю на бок, щекой прижимаясь к подушке. Эту неделю я почти не появлялся дома – понимание накатывает вместе со стыдом и воскресшим самокопанием. Ты молчишь. Возможно, удивлённо, возможно, испуганно, а может – что для меня страшнее самой смерти – с отвращением. Я боюсь допустить мысль твоего меня неприятия, ведь понимаю одно – эта мысль меня убьёт. С головой накрывает удушающая пелена самоненависти – я не могу, просто не могу оставить эту разрушающую мысль. – Серёж, милый, – я вздрагиваю, чувствуя тепло широкой ладони меж лопаток через ткань футболки. – Ты себя изводишь. Молчанием изводишь, слышишь? А так нельзя. Повисла звенящая, тяжелая тишина, от которой заныло вдруг под ребрами. – Я люблю тебя, – произношу медленно, будто значение слов этих мне совершенно не знакомо. Поднимаю на тебя взгляд, чуть мутный от слез, в лице ты почти не меняешься, разве что губы сжимаются в тонкую линию. – Я тебя люблю, Эмиль, – повторяю, наверное, даже для себя, чтобы убедиться, что говорю. – Серёж, – ты наклоняешься ближе, обнимая чуть ниже плеч. – Зачем? – Я правда тебя люблю, – всхлипываю у тебя на груди. Дрожь в теле только усиливается, не в силах ее контролировать, вжимаюсь в тебя, точно это поможет и едва не задыхаюсь, чувствуя, что помогает. – И я, я тоже, – гладишь меня теплыми ладонями, – тоже люблю тебя. Не плачь, пожалуйста, не плачь только. – Говоришь, чтобы успокоить меня? – надтреснутый голос звучит жалко. Упираю ладони тебе в плечи, пытаясь оттолкнуть, но ты не даешь этого сделать, прерывая: – Нет, что ты, я... – Почему? – мысли путаются, всё, чего жду, – оправдания, оправдания, оправдания, и... – Я же тоже буду плакать, – прикладываешь чуть больше усилий, чтобы меня остановить и взглядом поймать мой. – Я же тоже люблю тебя. – Тоже, – губами. И я вижу в твоих глазах слезы. *** Я не верю в то, что одиночество способно победить. Я держу твою руку, понимая, что никто из нас не будет готов отпустить. – Ты тоже чувствуешь? – Тоже.