На обломках разваленных стен

      Дорога из Браувела в Стохес заняла два дня, учитывая то, что Энни отправилась с отцом на корабле. Хитч и ее хмурый, недовольный подчиненный последовали их примеру, и Энни, на самом деле, с неким страхом ожидала того момента, когда Хитч начнет ее подкалывать. До прибытия оставалось два часа, и Энни, отойдя в сторонку от своих беседующих спутников, присела, глядя на проносящиеся перед глазами дали и пейзажи. Натянув на голову капюшон кофты, Энни с искренней радостью первооткрывателя глядела на все, что ее окружает. Люди, что сопровождали их, не знали об их происхождении. Энни с удовольствием отметила, что отец провел на корабле очень веселое время, сдружившись со многими пассажирами. Он развлекал их, порой развлекали они, приглашая играть его в шахматы, но отец не упоминал о том, кто они, и кем они были, а проклятого знака, что нашивали им на рукав в гетто, больше не было. Был шанс все оставить в секрете.       Уже не в первый раз Энни ощутила на себе заинтересованный взгляд мужчины, что сидел неподалеку. Энни бросала на него косые взгляды, замечая, как он все продолжал и продолжал смотреть в ее сторону, изредка перекидываясь парой фраз со своей спутницей, которая, в свою очередь, глядела на Энни, куда менее добродушно, сверля взглядом и обещая мучения. Энни безразлично смотрела в ответ, ощущая пустоту в душе. Равнодушие полностью поглотило ее, заставляя смотреть на этот серый мир усталыми и тоскливыми глазами. Она хотела взглядов других глаз. Возможно, если бы подобные взгляды на нее бросал Армин, то ее щеки покрылись бы румянцем, а сама она не знала бы, куда деться от смущения. Но мужчина, что не сводил глаз с нее, был очень высоким, широкоплечим, черноволосым и не голубоглазым. Полная противоположность тому мужчине, которого жаждало ее сердце.       — Кажется, ты ему нравишься, — раздался ехидный голос совсем рядом. Хитч прошептала ей это на ухо, кажется, имея цель напугать ее зловещим шепотом, но Энни не шелохнулась, продолжая равнодушно смотреть вперед. Тогда она откинулась на бортик рядом, со вздохом поправляя волосы. — А ведь он смотрит на тебя очень даже заинтересованно. Хочешь, я спрошу его имя?       Энни перевела на Хитч взгляд, полный безразличия, но девушка смогла разглядеть в глубине глаз неодобрение и раздражение, что заставило ее улыбнуться еще шире. Энни посмотрела туда, где был отец и нашла его увлеченно спорящим с каким-то доктором, который говорил о свойствах растений. Это заставило Энни улыбнуться, вспоминая то, как он до дыр прочел книгу о растениях, найденную в маленькой библиотеке Браувела.       — Мой отец счастлив, — вдруг сказала она, сама от себя того не ожидая, и привлекая внимание Хитч своим раздавшимся голосом. Решив, что Хитч и так знает о ней слишком много, Энни решила добавить. — Я приняла твое предложение только из-за него.       — Я знаю, — ответила она, расслабленно потирая свои руки. — Но я рада, что ты согласилась. Ты жила там, словно затворница. Спряталась от всего мира. Может тот мир, от которого ты бежишь, не так уж и плох?       Энни, усмехнувшись, взглянула Хитч прямо в глаза, позволяя той понять все ее терзания и мучения.       — Я просто не понимаю, Хитч, — проговорила она тихим, затравленным и тоскливым голосом, ничем не скрывая свою боль. — Знаешь, я не удивлюсь, если это какая-то злая шутка.       Хитч рядом едва ли не расхохоталась, а потом притворно серьезным голосом сказала:       — Разве я похожа на ту, что шутит?       Определенно, нет, но именно в этом случае Энни была уверена, что все происходящее является ничем иным, кроме как одной, большой и глупой шуткой, которая развеселит многих.       — Я бывший шифтер, — начала она. — Я предала Военную полицию, да и вообще всех, кого можно. Я убивала ни в чем не повинных солдат. Я отнимала у них жизни, цели, мечты. И после этого ты предлагаешь мне поверить, что все, ожидающее меня в Стохесе, правда?       — Я не говорю, что будет легко, — парировала она, и Энни поняла, что она хотела сказать тем самым. — Ты права. Ты была титаном, убивала людей, разнесла пятьдесят седьмую экспедицию, половину Стохеса и чуть ли не сожрала многих. Но знаешь, как я уже говорила, мы все учимся жить вместе. Поэтому, думай о хорошем, — посоветовала Хитч, заставляя Энни усмехнуться.       — О чем хорошем мне думать? — спросила она. Хитч расплылась в довольной улыбке и приблизившись, томно прошептала ей на ухо:       — Подумай о своем ненаглядном голубоглазом мальчике.       Энни поперхнулась воздухом, залилась краской и отвернулась, слыша заливистый смех Хитч. Не хотела она о нем думать, особенно сейчас, когда корабль приближался к Стохесу, и ей уже не удавалось больше бежать. В этот момент осознание того, что она глупо надеялась не встретить его в Стохесе, накрыло ее, позволяя едва заметной дрожи пуститься по ее телу. Хитч продолжала заходиться в смехе, привлекая к себе все больше и больше внимания, а Энни не могла перестать думать о том, что будет, когда они встретятся спустя два года. Должна ли она была что-то сказать ему? Должна ли была вести себя определенным образом? Энни понятия не имела, и это ее угнетало больше всего, заставляя со страхом ожидать этого момента. А то, что он однажды наступит, в этом она ни капли она не сомневалась.       А Хитч все продолжала и продолжала безудержно хохотать.       — Перестань, — пробурчала Энни. На самом деле, что-то в глубине ее души требовало того, чтобы она высказалась, рассказала Хитч обо всех своих опасениях. Но Энни не могла побороть себя. Каким образом ей следовало начать разговор о своих душевных терзаниях по мужчине, любовь которого к ней была обусловлена чувствами того, чьи воспоминания он унаследовал?       — А что? — все не могла угомониться Хитч. _ Признаться честно, я тебе даже немного завидую. Его считают чуть ли не Богом. Он красив, молод, а главное — еще и холост. Тебе несказанно повезло!       После этого она расхохоталась еще сильнее и продолжала, и продолжала, заставляя Энни зажиматься еще больше.       — Ты все еще так мило краснеешь, стоит только упомянуть о нем, — насмеявшись вдоволь, заметила Хитч. — Вы друг друга стоите.       Энни вскинула голову, удивленно глядя на нее.       — Что?       Хитч вновь рассмеялась, доставая из кармана несколько карамелек и протягивая их Энни. Та не отказалась, осторожно кладя сладкую конфету в рот и принимаясь медленно перекатывать ее между зубами.       — Тебе не стоит делать такой удивленный взгляд всякий раз, когда ты слышишь, что я говорю об его смущении. Он твой тайный воздыхатель. Хотя, какой уж тайный, самый, что ни на есть явный. Поверь, равнодушный мужчина не будет тратить свое драгоценное свободное время, проводя его рядом с холодным куском камня, который в ответ и слова не говорит. Делай выводы, — добавила Хитч, советуя, наконец, осмыслить то, что было между ними. Хотя, ничего и не было.       — Это был не он, — покачав головой, с тоской проговорила Энни, спрятав половину лицу в скрещенных руках, из-за чего ее голос слышался приглушенно. Но Хитч ее расслышала и замерла с занесенной карамелиной, удивленно на нее глядя.       — Почему это? У Армина раздвоение личности? — воскликнула она. Энни быстро перевела взгляд, смотря на воодушевленных людей, что слонялись рядом с ними. Она не желала, чтобы кто-либо посторонний вмешивался в их разговор.       — Тише! — взмолилась она. Хитч не сводила с нее недоуменного взгляда.       — Ты уж потрудись объяснить, что ты имела ввиду, — недовольно проворчала Хитч. Энни бы с удовольствием объяснила бы, но когда все было настолько сложно, навряд ли бы ей удалось это сделать. Она лишь сползла вниз, подгребая к себе колени и, низко опустив голову, спрятала ее меж ними, пытаясь абстрагироваться от мира и не желая что-либо объяснять Хитч. Та все что-то ворчала, пытаясь воззвать к Энни, но она лишь устало мотала головой, не готовая что-либо говорить.       От неминуемого разговора ее спас голос капитана. Энни с облегчением вздернула голову, когда продолжающая бормотать Хитч отошла к другим, чтобы предупредить о скорой высадке. Сама девушка выглядела крайне напряженной и потерянной, глядя на то, как неизбежное приближается. Осознание того, что теперь она едва ли скроется тут от Армина, угнетало ее. Энни видела многих на побережье, кто бросал на корабль заинтересованный взгляд, провожая их с криками. Кто-то даже помахал ей. То был маленький мальчик, смотрящий с восхищением на эту деревянную махину. Энни, сама не зная почему, помахала ему в ответ, едва улыбаясь, кривя губы наподобие тому, как это делали другие.       Постепенно, на палубе появлялось все больше и больше людей. Энни отметила, что многие из них были семейными парами, или просто парочками. Они стояли, обняв друг друга, что-то мило щебеча на ухо. Парочка, что стояла совсем близко к ней, выглядела самой счастливой. Парень крепко обнимал девушку, периодически оставляя поцелуи на ее висках, макушке и лбу, а она краснела и что-то шептала в ответ. Энни с грустью наблюдала за ними, отмечая и то, что жуткая, клокочущая зависть распирала ее изнутри. Хотела бы и она так радоваться, будучи в объятиях Армина. Она была уверена, что была бы самой счастливой на этом свете. Теперь Энни ничего не нужно было для счастья. У нее был отец, которого она безмерно любила, и сравнительно тихая жизнь, к которой она привыкла. Было все, за исключением самого необходимого для самой Энни, чтобы чувствовать себя живой, но, увы, этого она получить не могла.       Наконец, их возвестили о том, что они прибыли в пункт назначения. Энни подхватила одну единственную сумку, заполненную тем, что у них имелось, а именно, заполненную несколькими рубашками отца, парой кофт, несколькими штанинами и прочим. Она помогла отцу осторожно ступать по деревянному помосту, придерживая его под руку. Он махал на прощание своим новым друзьям, стараясь подавить улыбку, видя подавленность Энни, но она едва улыбнулась ему, натягивая уголки губ, заставляя отбросить отца все страхи и сомнения. Она натянула капюшон максимально низко, убрав под него свои светлые волосы и стараясь никому не попадаться на глаза. Ее прошибала мелкая дрожь, а холодный пот, казалось, покрыл все тело. Ей чудилось, что сейчас кто-то закричит, оповещая всех о том, что когда-то, шесть лет назад, именно она разрушила этот город, едва ли не до основания. Ей чудилось, что сейчас все начнут кричать о том, что она бывший шифтер. Она с горечью покачала головой, и единственной мыслью было то, что уж лучше два года назад на суде ее приговорили к смерти. Тогда, пожалуй, ей не пришлось бы испытывать эти угнетающие чувства, поглощающие ее с каждым днем все больше и больше.       — Дядюшка! Энни!       Энни подпрыгнула, услышав этот крик. Она с замирением сердца принялась искать того, что кричал, и спустя несколько мгновений, она с досадой подумала, что эта девчонка никогда не изменится.       Габи Браун подросла. Энни заметила это с первого взгляда, едва лишь взглянув на нее. Ростом она была ниже светловолосого мальца, рядом с которым стояла, неугомонно передвигаясь и пытаясь двинуться им навстречу. У нее были все те же короткие темные волосы, которые она закалывала, и выглядели они малость растрепано. На ней было голубое платьице, поверх которого мелькала черная кофта. Он все дергала и дергала несчастного Фалько за рукав, что-то крича ему в ухо, и Энни мысленно возрадовалась, что она не была столь буйной, как этот несносный ребенок.       Фалько, в свою очередь, выглядел совершенно спокойным, стоя ровно и практически не шевелясь. Энни отметила, что он доставал своему глупому спутнику почти до плеч, и вообще, казался куда взрослее, чем Габи. Энни отметила его потрепанную одежонку, выглядящую, однако, очень опрятно и аккуратно. Этот мальчишка, как никто другой, напоминал Энни Армина, такого же поначалу неуклюжего и не всесильного, но обладающего холодным умом и горячим сердцем, которое позволяло ему понимать других людей лучше, чем кто-либо другой.       Ну, а глупый Райнер не изменился ни на каплю. Все такой же рослый, благо побритый, с чистым и сияющим лицом, и светлыми волосами, словно отражающими солнечные лучи. Энни подумала о том, как он выглядит в фартуке, занимаясь своими кулинарными делами, и это едва ли не пробило ее на смех. Отец выглядел куда заинтересованным, чем она, с улыбкой глядя на их встречающих. Она отметила, что Райнер непрерывно глядел на нее, ни на секунду не отрывая глаз, но она лишь равнодушно окинула его взглядом, не задерживаясь более. А вот когда Габи все же вырвалась вперед, галопом несясь прямо на них, тут уже Энни не смогла сдержать раздраженного вздоха, однако, в глубине души, она и правда была рада их видеть.       Девчонка с разбегу чуть ли не запрыгнула на нее, заставляя Энни нахмуриться, когда тонкие ручонки обвились вокруг ее талии. Фалько, направляющийся к ним, как и Райнер, неловко почесал голову, глядя на нее с виноватым выражением лица. Но Энни, хоть и пыталась скрыть это, была рада видеть их в целости и сохранности, а потому не нашла другого выхода, кроме, как осторожно оплести девчонку своими руками, пока отец пожимал руки другим.       — Я так рада вас видеть! — восторженно сказала Габи, отлипая, наконец, от нее и лихим шагом направляясь к папе. Энни даже на мгновение испугалась, что он не выдержит ее напора и свалится с ног, но он тепло обнял ее и потрепал по голове, словно свою маленькую дочь. С тоской Энни подумала, что в детстве он на нее так не смотрел.       — Перестань уже, — проворчал Фалько, оттаскивая ее от несчастного папы, что попал в ее объятия, которые она никак не хотела разжимать. Он с улыбкой поприветствовал ее, не зная, куда деть руки, и в итоге обхватил ими брыкающуюся Габи, что недовольно вскрикивала привлекая к ним постороннее внимание. Энни они показались такими счастливыми и беззаботными. Совсем не такими, какими были два года назад.       Смог ли Армин подарить дом даже этим несчастным детям, всю жизнь проживающим во лжи? Несчастным детям, мозги которых с детства промывали всякой ерундой, голову пичкали глупыми идеями, а сердца заполняли ненавистью? Хотела бы и она, чтобы кто-нибудь спас их, тогда, много лет назад, когда маленькие, ничего не смыслящие в жизни дети, хотели того, чего на самом деле не хотели. Возможно, исход у истории был бы в таком случае совершенно иным.       Райнер подошел ближе, неловко замявшись, словно понятия не имея, как себя стоит с ней вести. Они с Энни не ладили с самого детства. Она искренне презирала и его фанатские замашки, и его самого, и все, что было с этим связано. После смерти Марселя она частенько задавалась вопросом, почему тот поступил так, пожертвовав своей жизнью. А потом она понимала, что ничем от него не отличается и презрение и ненависть к Райнеру постепенно переходили на нее саму. Все те четыре года в кристалле были худшим, что с ней случалось в жизни. Она каждую секунду занималась самобичеванием, думая о том, что всю жизнь потратила на то, чего не хотела. Она хотела лишь счастливо жить с отцом, играть, как все нормальные дети, а не быть средством для убийства ни в чем не повинных людей. И это до сих пор не давало Энни покоя, заставляя день ото дня ненавидеть себя еще больше, чем секунду ранее.       Потоптавшись на месте и ожидая, пока она посмотрит на него, Райнер едва слышно произнес дрожащим голосом:       — Привет.       Энни окинула его равнодушным взглядом, задерживаясь на глазах, и после нескольких секунд, холодным, замогильным голосом предупредила его:       — Если полезешь обниматься — я убью тебя, и глазом не моргнув.       На несколько минут между ними воцарилась тишина, прерываемая лишь удивленными взглядами остальных, но потом Райнер улыбнулся, покачав головой, словно этого самого он и ожидал.       — А я и не пытался, — опроверг он ее опасения, протягивая руку, чтобы забрать у нее сумку. Энни мгновение смотрела на его протянутую огромную ладонь, но позже вложила в нее сумку, дозволяя ему помочь им. — Ты совсем не изменилась, — добавил он, оглядывая ее с головы до ног. С безразличием глядя в ответ, Энни усмехнулась.       — А ты стал еще глупее, — заметила она, а потом с удивлением подумала, что не испытывает былой неприязни. Райнер усмехнулся в ответ, довольный тем, что она стала чуточку многословнее, чем прежде. Энни подумала и том, что рада видеть этого дурака. Он единственный, кто помимо отца, остался у нее. У нее и не было никогда друзей, но она потеряла Бертольда, Марселя, всех бывших воинов, с которыми проходила подготовку и которых знала с детства. Она даже Армина потеряла. А Райнер остался, как ни странно. И Энни и правда была этому рада.       После этого Энни пришлось идти по закоулкам Стохеса, будучи ведомой Райнером и двумя несносными детьми, что никак не могли прийти к единому мнению относительно того, где будет спать Энни. Ей все время приходилось ловить себя на том, что она с интересом разглядывает все, что ее окружало. Энни знала эти места, как свои пять пальцев. Из-за скуки на рейдах, частенько она просто бродила по улицам Стохеса, пытаясь занять свои мысли чем-то иным. Снующие рядом люди не обращали на них внимание. Энни не могла сказать, кто среди них из гетто. Больше не было позорных повязок, ради получения которых дети жертвовали всем, что у них было, и самым главным — собственной жизнью. Энни слишком поздно поняла, насколько ничтожна была ее цель — лоскуток ткани, который обещал подарить ей все блага жизни, на самом деле, отнял последнее, что делало ее собой. А потом стал отнимать и все то, что было ей дорого.       Отстроенный Стохес мало чем отличался от прежнего, который она помнила. Габи все верещала о том, что их таверна стала ужасно популярной. Туда захаживали не только люди из гетто, но и все, кто хотел отведать невероятного яблочного пирога Карины. Энни не слушала ее, глядя на людей, что их окружали. Хитч ушла, стоило ей увидеть солдата Военной полиции, которому она весело помахала, останавливая его и уволакивая в сторону за собой. Энни заметила нескольких солдат Гарнизона, что щеголяли вычищенными до блеска сапогами. Энни отметила, что не изменился не только Стохес, но и сами люди. Солдаты пили, люди были заняты самими собой и мало выражали интереса по отношению к приезжим. Энни, как никогда, порадовалась этому.       Внезапно на глаза попались несколько Разведчиков. Энни, затаив дыхание, наблюдала за ними. Зацепившись с помощью УПМ за одно из зданий, они взмыли в небеса, а после, подобно ветру, помчались куда-то. Энни, словно завороженная, наблюдала за тем, как развеваются их плащи, словно отросшие на спинах крылья. Габи и Фалько, подобно ей самой, тоже не могли оторвать глаз. Энни видела с каким восторгом они смотрели на них, а когда они превратились в пятнышки, они горестно и тоскливо вздохнули, но Габи мгновенно вновь взбодрилась.       — Как ты думаешь, — восторженно спросила она у рядом идущего Фалько. — Чья команда вернулась?       Фалько обернулся, вновь глядя на порт, от которого они отошли уже на приличненькое расстояние, и задумчиво произнес:       — Я думаю, это ребята Капитана Бифа.       Глаза Габи засверкали, и она завизжала, подпрыгивая на месте.       — Поверить не могу! Они уже вернулись! — воскликнула она. — Завтра же пойдем в штаб! Поверить не могу! Вот будет круто!       Энни недоуменно глядела на эту перевозбужденную девчонку, понятия не имея, о чем та верещит. Габи продолжала с восторгом о чем-то рассказывать папе, приправляя свои вопли еще и активной жестикуляцией, из-за чего несколько раз едва не заехала кулаком Фалько в нос.       — Откуда вы все это знаете? — задала вопрос Энни, все еще не в силах понять, откуда эти дети столь хорошо осведомлены об экспедициях Разведкорпуса. Габи, услышавшая что-то столь интересное, быстро влилась в разговор, хотя вопрос Энни больше предназначался Фалько, который смог бы все это объяснить куда более спокойней, чем его подружка.       — Нам рассказывает Армин! — ответила она, как ни в чем не бывало, вытаскивая из кармана яблоко и принимаясь хрустеть им. Энни уставилась на нее, как на сумасшедшую.       — Армин?       Габи усмехнулась, а потом ехидно поинтересовалась у нее.       — Уже забыла кто это?       Энни проигнорировала ее вопрос, все еще озадаченная, чтобы обращать внимание на детские, ничем не завуалированные подколки. Эта девчонка была рядом, когда она с ума не сошла от страха за жизнь Командора Легиона Разведки. Фалько поспешил объяснить.       — Мы часто ходим в штаб, — ответил он, заставляя лицо Энни вытянуться еще больше. — Командор нам позволяет.       Энни не могла взять в толк то, о чем они говорили. Эти дети были потенциальными врагами, девчонка вообще убила Сашу. Они, как и сама Энни, воевали на стороне марлийцев хотели стать их достойными воинами. А теперь эти же дети, как ни в чем не бывало говорят, что расхаживают, словно в родном доме, в штабе бывших врагов? И тем более им это разрешают, как ни в чем не бывало?       Фалько, заметив ее смятение и недоумение, приправленное лихой долей шока и неверия, проговорил, пытаясь объясниться.       — Командор Армин очень добрый человек. Несмотря на все, что было, — замявшись сказал мальчишка. — Он все равно…он не выделяет нас никак.       В конце концов, до Энни дошло. Это же был Армин. Простой и добрый Армин, временами наивный, нерешительный, проклинающий свою бесхарактерность, как он любил говорить. Но Фалько был прав. Добрый, добрый Армин, потерявший все на этой войне, в которой были повинны они, запустив цепь ненависти, не мог заставить угнетенных людей страдать еще больше и не нашел иного выхода, кроме как подарить им дом подле себя.       — Он даже говорил, что примет нас в Разведкорпус, как только нам исполнится пятнадцать! — воскликнула с предвкушением Габи. — Он обещал!       Пожалуй, и этого следовало ожидать от Армина Арлерта. Но понять его…       Энни понять не могла. Не в этот раз. Сама бы она сделать для них то, что он сделал для всех людей из гетто, не смогла бы.       Энни отрешенно глядела перед собой, все думая о том, когда они уже придут. Она игнорировала любые попытки Райнера заговорить, лишь кидая на него равнодушные и безразличные взгляды и слушая его бред о том, как ему понравилось работать на кухне. Он, однако, безбожно лгал. Энни видела тоску, когда он глядел на солдат. Глупый Райнер ни капли не изменился. Жадный до власти и внимания, он хотел славы, хотел быть героем, а в итоге все эти почести достались совсем другому человеку, куда более достойному, чем этот идиот. Ему следовало бы уже забыть о славе. Однажды он уже успел побыть знаменитым и вдоволь наглотался славы, размахивая ручкой на прощание, когда они отбывали на Парадиз.       Ожидая долгожданного отдыха, Энни совсем не была готова к тому, что ее ждало.       Когда они подошли к маленькому заведению, то она шокировано глядела на огромное количество людей, который вскрикивали, махали им и приветствовали. Отец усилил шаг, едва ли не переходя на бег. Энни видела его загоревшиеся глаза, застывшие слезы, готовые вот-вот сорваться вниз по щекам, и учащенное дыхание. Он чуть ли не споткнулся, еле ковыляя и перебирая тростью, из-за чего Энни, напуганная его чрезмерной возбужденностью, придержала его под руку, но он даже не обратил внимание на это. Его глаза были прикованы к многочисленным людям, которые ждали его, и которых ждал он. Энни все чаще стала замечать то заинтересованные глаза элдийцев, то раздраженные взгляды из-за шума и волнений. Энни натянула капюшон ниже, стараясь идти в ногу с отцом, и хотела просто провалиться сквозь землю, не раз жалея, что вообще решила вернуться в Стохес. Но видя радость на его лице, она с каждым разом все больше и больше понимала, что сделала правильный выбор. Энни едва успевала отвечать на приветствия незнакомых ей людей, как ее начинали обнимать, щебетать о том, как она выросла и похорошела. Одна пухлая дама, имени которой Энни не знала, все начала ворковать о том, как повезет ее будущему мужу, изрядно подпортив Энни настроение. К счастью для женщины, Райнер вовремя вмешался, оттаскивая Энни внутрь таверны.       Карина стала выглядеть куда более дружелюбно, подумалось Энни, когда она увидела ее. Женщина тепло обняла ее, заставляя Энни напряженно замереть. Она знала, кто был причиной тому, что Райнер большую половину жизни ненавидел самого себя. Энни не нужно было гадать, кто заполнил голову мальчика ненавистными идеями и сделал из него фанатичного приверженца марлийских идей. Но разве ее собственный отец не делал того же самого по отношению к ней? Энни знала ответ. Однако, сейчас Карина выглядела куда более жизнерадостной, и та толика ненависти, что всякий раз вспыхивала, стоило ей взглянуть на Райнера, исчезла из ее глаз, заставляя Энни подумать, что в этом новом мире даже такая, как Карина Браун, нашла свое место и покой.       Не успели они войти, все остальные ввалились за ними. Надежды Энни на отдых испарялись с каждым мгновением. Их посадили за стол, а после облепили со всех сторон, задавая глупые и навязчивые вопросы, которые действовали ей на нервы, выводя из себя. Как вы там жили? Как вам в Браувеле? Какая-то несмышлёная девчонка возраста Габи, не стесняясь спросила не пришлось ли ей оставить там возлюбленного, из-за чего она выглядит такой подавленной. Девчонку вовремя спасла Габи, втиснувшись рядом с Энни и принимаясь развлекать ее объяснением состава блюд, которых с каждой секундой на столе становилось все больше. Она даже размахивала вилкой, показывая-то странные трюки, грозясь выколоть кому-то глаза. Энни была бы рада, если бы она это сделала. Пожалуй, это даже насмешило бы ее.       Но Фалько отнял у нее вилку раньше, чем она смогла нанести ею кому-то невосполнимый урон, присаживаясь рядом, и девчонка полностью отвлеклась на него. От Энни не укрылось и то, что он временами чем-то колко подкалывал ее, заставляя едва заметному румянцу окрасить ее светлую кожу. Секундой после вся неловкость испарялась, и она хохотала над чем-то, размахивая кружкой пива и обливая ею всех вокруг, что недовольно шипели, пытаясь ее осадить. После нескольких кружек пива она выглядела уже малость захмелевшей, хоть и Райнер ругал ее несколько раз, не дозволяя пить. Но Габи Браун относилась к тому типу людей, которые делали все с точностью, но наоборот. В итоге успокаивать ее приходилось именно Фалько, к словам которого, она, как ни странно, прислушивалась, но всячески лезла к нему, смущая его и смеясь в голос. Несчастный Фалько, подумалось Энни, когда она заметила, с какими влюбленными глазами он смотрел на нее. Впрочем, далеко уж не несчастный, учитывая, что Энни могла с уверенностью сказать — девчонке он тоже был по душе.       В итоге, ей пришлось под шумок исчезнуть и забиться в дальний угол, захватив с собой кружку пива. Она с безразличием глядела на всех этих веселящихся людей, которые только и ждали их приезда, чтобы устроить пьянку. Папа выглядел донельзя счастливым в кругу всех этих несносных и шумных людей, словно, наконец, воспрял духом и приободрился. Энни на все это глядела с равнодушием, временами переключая свое внимание на безлюдную улицу за окном, замечая лишь нескольких солдат Военной полиции, что патрулировали местность. Она посмотрела по сторонам, отмечая, что все относительно спокойно, хоть и отмечала порой недовольные взгляды, что прохожие бросали в сторону этой таверны. Отвлек ее от разглядывания улицы чей-то донельзя скрипучий голос, показавшийся Энни омерзительным. Он принадлежал какому-то веселому пареньку, который не отрываясь смотрел на нее. Девушке подумалось, что тем самым, он, возможно, старался произвести впечатление на нее.       Парень загорланил какую-то столь же отвратительную, как и его голос, песню, принимаясь играть на неизвестно откуда найденной лютне. Песня была довольной веселой, из-за чего многие тут же повыскакивали с места, пускаясь танцевать. Несносная Габи была в числе первых, утащив вслед за собой и Фалько, который отчаянно покраснел, пытаясь перебирать ногами в такт музыке. Энни к своему удивлению, отметила, что она рада была видеть их всех такими радостными, счастливыми и беззаботными. Наконец, по их лицам было видно, что оковы, сдерживающие их, спали, и они просто наслаждались жизнью. Энни знала, что не все гладко. Их и здесь не любили, бросая в спину омерзительное — марлийцы. Но, в конце-то концов, их никак не выделяли, заставляя носить какую-либо унизительную униформу или выделяющий знак, приравнивая их к животным, на которых повязывали ошейники.       И это, определенно, было куда лучше, чем в проклятом гетто Либерио.       Спустя несколько долгих, показавшимися Энни бесконечными, часов, гости начали расходиться. Делали они это с крайней медлительностью. Из слов Фалько она поняла, что они обчистили весь склад. С усмешкой ей подумалось, что никогда ранее у Карины не было бы столь спокойного лица при мысли о том, что они все съели.       Энни пришлось ждать, когда таверна опустеет. Фалько выглядел грустным, когда родители буквально оттащили его от заснувшей на его плече Габи, которую Райнер легко подняв на руки, отнес наверх, где у них имелись гостевые комнаты. Папа тоже выглядел уставшим, но таким довольным. Потягиваясь, он поднялся с места, и обняв Энни, оставил невесомый поцелуй на ее виске, а после Карина предложила показать подготовленную для него комнату. Энни, наконец, поняла, почему повелась на просьбы отца и согласилась остаться у Браунов, которые были столь благосклонны к ним, чтобы предложить им жилье. Пожалуй, ради его счастья, можно было наступить на глотку своей неприязни ко всем людям вообще.       — Смотрю, ты не в духе, — отвлек ее сиплый голос. Райнер прокашлялся, принимая серьезный вид. Она отвернулась, равнодушно глядя на улицу. Там хоть и ничего интересного не было, но было куда желаннее смотреть туда, чем на Райнера, пытающегося вывести ее на разговор. Если он думал, что они будут распивать пиво, как старые добрые друзья, то она прямо сейчас готова была показать ему всю ошибочность его суждений. Последнее, чего она желала, это разговоры с ним.       Он, однако, проигнорировал ее молчание, сидя напротив, совсем не обращая внимание на то, что она не была настроена на разговоры. Секундой позже ее удивило, что он вытащил из-за пазухи бутылки алкоголя, и как ни в чем не бывало, налил себе немного. Энни смотрела на то, как он собирался напиться до смерти, потому что была в этом уверена. Его лицо больше всяких слов говорило об его намерениях.       — Я рад, что ты вернулась, — заговорил он, спустя несколько томительных минут, на протяжении которых он высушил два стакана. Энни с безразличием глядела то на него, то в окно, краем уха вслушиваясь в то, что он бормотал. Райнер выглядел, как никогда, разбитым, но Энни не собиралась как-либо его утешать. Нашелся бы кто, чтобы ее утешил.       — Если надеешься, что я буду жилеткой, в которую тебе позволено будет плакаться, то ты глубоко ошибаешься, — оповестила она его, слыша в ответ смех. Райнер опрокинул в себя еще один стакан, выглядя крайне затравленно. Один вид на него побуждал жалость, но Энни его жалеть была не намерена.       — А ты не изменилась, — захмелевшим голосом сказал он. Энни отпила последние капли пива, и с громким стуком поставила его обратно на стол, делая Райнеру своеобразный намек оповещающий о том, что его речи мало ее интересуют. Но он, определенно, был не в состоянии вспомнить сколько ему лет в данный момент, не говоря уже о том, чтобы понимать намеки. — Я рад, на самом деле, — добавил он, спустя несколько минут. — У меня осталась только ты. Я потерял всех: Берта, Марселя, Порко, Пик, Кольта. Всех, с кем мы росли и сражались бок о бок ради мнимой цели. Мы получили по заслугам. Только я не понимаю, почему я остался жив, а они все мертвы.       — Заткнись! — прошипела Энни, переводя на него злобный взгляд. Ради того, чтобы сосредоточиться, она сжала в руке стакан. Райнер взглянул на нее расфокусировано, а потом вновь улыбнулся, но спустя минуту стол был залит его слезами. Она ожидала чего угодно, но не того, что он зарыдает. Это заставило ее недоуменно смотреть на него, будучи замершей от происходящего. Энни не умела утешать. Да и хотела. Она и сама понимала всю правдивость его рассуждений. В конце концов, она задавалась этим вопросом уже шестой год подряд в отличие от него.       — Мы все поплатились за то, что разожгли ненависть в душе маленького, невинного ребенка, убив его мать. Если бы я тогда тебя послушал, — рыдая, сокрушался Райнер. — Если бы я был чуточку умнее и храбрее, и решил бы вернуться домой…тогда всего бы этого не было! Бертольд был бы жив. Пик. Порко, все они…это мы. Мы повинны в их смерти! Ты повинны в смерти сотни людей! И мы живем с людьми, членов семьи которых убивали по нашей вине! Мы разговариваем с ними, живем бок о бок! Я хочу умереть! Я должен был умереть.       В следующую секунду в Райнера полетел стакан. Энни намеренно промахнулась, ударив им по стене, что была прямо за его головой. Райнер замер, но слезы продолжали лить по его щекам, а сам он весь дрожал, лихорадочно хватаясь за все, что попадалось под руку.       — Закрой рот! — злобно прошипела Энни, опасно глядя ему прямо в глаза. — Я достаточно занимаюсь самобичеванием, чтобы выслушивать еще и твои терзания. Молчи и живи, ублюдок. Это наша расплата за все, что мы совершили.       Райнер замолчал, низко опустил голову, схватил ее опустевший стакан и придвинул к себе бутылку. Он вновь выпил, а потом еще и еще, а Энни молча наблюдала за ним, с равнодушием думая о том, что он оказался ничем не лучше нее, разве что она не искала спасения в таком легком способе, как забытье. Она смотрела, как он осушал стакан за стаканом, продолжая беззвучно рыдать. Энни знала, что это меньшее, что они могли сделать — плакать и пить. Она тоже хотела умереть. Но если Карина не любила Райнера, а Райнер в ответ не испытывал столь светлых чувств к матери, о которых пишут в книгах, то Энни искренне и до боли любила своего отца. И она не могла так эгоистично желать смерти, зная, что он не сможет выжить в этом новом мире в одиночку.       Когда глупый Райнер отключился, заливая слюнями стол, это зрелище показалось Энни самым омерзительным, что она видела в жизни. Она встала с места, желая отправиться на поиски своей комнаты, но на полпути остановилась. Она все же обернулась, глядя на то, как даже во сне его лицо было измучено в гримасе боли, а по щекам все еще продолжали бежать ручьи слез. Подойдя к нему вплотную, она попыталась оттащить его за руку, но он едва не свалился на землю. Вздохнув поглубже, Энни закинула его руку себе на плечо и попыталась заставить того самостоятельно стоять на двух ногах. Райнер поддался, что-то бормоча, но она даже не вслушивалась. Она медленно брела по деревянному полу, волоча его за собой и сокрушаясь относительно того, где носит его родственников. С трудом преодолев несколько ступенек, Энни расслышала свое имя среди всего того бреда, что он нес, будучи в стельку пьяным.       — Энн-ни! — произнес Райнер вновь, и Энни взглянула на него в упор, измотанная и сотый раз пожалевшая о том, что решила помочь ему доковылять до постели.       — Что? — спросила она, хотя знала, что он скорее и сам не понимал, о чем говорит.       — Энн-и! Эннии! — протянул он, голося ее имя. — Я на самом деле тебе завидую! У тебя есть человек, который любит тебя! Любит искренне и всем сердцем, даже несмотря на все твое прошлое!       Энни замерла, боясь дышать и услышать то, чего жаждало ее сердце. Райнер жил здесь два года. Два проклятых года он был ближе к Армину, чем Энни. Два года, на протяжении которых он видел его куда чаще. Но что, если речь шла об ее отце?       — Кто? — задала она вопрос, глядя на него испытующе. Она даже встряхнула его, стараясь привести в чувство. — Кто? — чуть ли вскрикнула она злобно, давая Райнеру нехилую пощечину, из-за чего он застонал, но так и не произнес того, чего она хотела. Злая и раздраженная Энни отпустила его, и не в силах удержаться на ногах, Райнер кубарем покатился вниз, вновь оказываясь в исходной позиции, и распластался по земле с расслабленным выражением лица. Окинув его злобным взглядом, Энни прошипела, направляясь наверх:       — Вот и лежи там, идиот!